- -
- 100%
- +
– Ты хочешь сказать, он приходил сюда каждое утро, проверял тачки, двор, чтоб никого не было и ждал, когда пойдёт мальчик и в тоже время, чтобы вокруг не было ни души и даже чтоб в окошках никто не мельтешил?
– Именно.
– Ну, это ж вечность можно ждать, чтоб всё совпало!
Они направились обратно к телу. Зевак всё прибавлялось.
– В том-то и дело, что чувак натренирован. Ему нужно-то всего десять секунд совпадения обстоятельств. Каждый раз – всего один удар, точно в сердце, почти в одно и то же место в грудине. Ни одной промашки. Он профи. Не знаю, сколько у него ушло на тренировку. Полагаю, дети даже не успевают подумать, что происходит – он просто идёт навстречу как бы им, потом достает кинжал и как бы походя делает укол. После быстро оттаскивает тело в сторону и идёт дальше. Всё.
– Да, звучит просто, но на деле. Это ж годы тренировок.
– Рома, он вообще-то десять лет уже тренируется… у нас под носом.
– Одно убийство в год – периодичность так себе.
– Ладно, давай ещё раз проверим всех фехтовальщиков, саблистов, кто там ещё у нас обращается с подобным холодным оружием?
– Лёня, проверяли сто раз уже!
– Может, новые клубы появились, кружки, сообщества в социальных сетях? Ты прав, он должен где-то тренироваться, чтобы всего лишь раз в год его рука работала, как автомат! Без постоянной практики есть большой риск, что с одного удара убить не получится, а у него всегда получалось. Все десять раз.
– Уже одиннадцать.
Леонид, не моргая заглянул в пустоту.
– Уже одиннадцать…
Вздрогнули от женского вопля. Мать.
К телу её не пустили. Да она и недолго сражалась за это. Оперлась о плечо одного из полицейских, схватилась за живот и начала всем телом шумно дышать. Её била дрожь, проступила испарина.
– Скорую! – крикнул кто-то из сотрудников.
Леонид с Ромой подошли к ней вплотную. Леонид тоже взял её под руку. Так опиралась на него сегодня жена. И дышала также и была болезненно переломлена, скрючена.
– Я… – Леонид хотел сказать дежурное «соболезную», но остановился. Пустое, бесполезное слово, – Я не знаю, что сказать. Но я знаю, что хочу поймать и наказать эту мразь, как можно скорее, потому…
– Лёня, не сейчас, – Рома схватил Лёню за плечо, но тот рывком сбросил руку.
– Расскажите, может в последние дни вы замечали что-то странное? В поведении ребёнка, например? Может, он рассказывал о каком-то новом знакомом, стал задерживаться после школы или ещё что?
– Лёня, прекрати! – прорычал шёпотом сквозь зубы Рома.
– Нет, нет, нет, ничего, – мать мальчика закрыла глаза и присела на корточки.
– Может, какие-то звонки странные?
– Нет.
– Может, что-то случилось, не связанное с ребёнком?
– Твою мать, Лёня! – Рома отошёл в сторону и закурил.
– Не знаю, не помню…
– Простите меня, но чем быстрее мы узнаем что-то новое, тем скорее сможем что-то предпринять, сможем действовать по горячим следам.
Женщина замолчала и тихо заплакала в ладони.
– Да мне теперь всё равно, – заговорила она сквозь плач, – Какая разница? Разве мой Сашенька встанет от этого и обнимет меня, а? Скажет мне – мамочка, я люблю тебя? Вы даже не представляете, какой он нежный был мальчик…
– Лёня, я тебя шокером ёбну, клянусь, если ты сейчас же не оставишь её в покое! – рявкнул Рома, выдыхая табачный дым в лицо Лёне, и в его правой руке реально был электрошокер.
К женщине подошли врачи скорой. Леонид отступил.
– Ты что, блять, творишь?
– Что я творю? Да, она права – её сын уже не поднимется, никогда не скажет ни слова, как и десять детей до него, но других ещё можно спасти! Сколько ещё эта сука будет ходить по улицам? Поэтому я не хочу больше терять ни секунды! Я хочу, как можно скорее хотя бы выйти на его след. Мы и так просрали десять лет! Чем мы вообще занимались всё это время, а?
– Раскрыли два десятка дел, осудили столько же тварей и спасли хер знает сколько жизней, вообще-то!
– Да и всё это херня, по сравнению с 11 трупами детей, Рома! Семь пацанов, четыре девочки. Самому старшему двенадцать лет.
– Я всё это знаю, хорош это всё время повторять. Ты чего добиваешься, хочешь вызвать у меня чувство вины? Не выйдет. Не я их убил. Или что – хочешь сказать, что я мог спасти кого-то из них, ты к этому клонишь? Но настолько херово работал, что этого не сделал, так?
– Нет, я не об этом.
– Еще бы об этом! Ты сам знаешь, что мы и днём и ночью пашем, я дома сутками не бываю, мои домашние уже забывать стали, как выгляжу! Но что, что теперь поделать-то, если эта сука умней или ему просто тупо везёт?! Смирись, такое бывает, даже у самых крутых спецов есть висяки и хуже того есть дела, которые никогда никто не раскроет!
– У меня такого не будет.
– Ах, вот в чём дело.
– Не понял?
– Всё ты понял! Грёбаное себялюбие или честолюбие, вот в чём дело.
– Что? Рома, я тебе рожу сейчас разобью!
– Давай! Я всегда говорил тебе, что думаю и сейчас от слов отказываться своих не буду. Ты просто не слышишь сам себя, а я вот всё подмечаю. Тебя бесит твой единственный за карьеру висяк, тебя бесит, что ты до сих пор майор из-за этого дела, когда тебе давно пора быть подполковником, тебя бесит, что скоро тебя попросят на пенсию, а дело в тупике!
– Рома! – Леонид схватил Рому за горло. Тот попытался оторвать его руку, но не смог.
– Я вспомнила… – вдруг раздался женский голос за спиной Леонида, и он разжал пальцы. Рома закашлялся и уперся руками в колени, чтобы отдышаться.
– Недавно к нам залезли в квартиру…
– Но ничего не взяли, так? Был взлом или вы ещё как-то поняли, что дома кто-то был, но кражи не было?
– Да… – мыльный взгляд женщины немного просиял, – Откуда вы…
– Когда это произошло?
– Где-то пару месяцев назад.
– Всё как всегда, всё как всегда… – задумчиво пробубнил Лёня, – Извини… – он похлопал Рому по плечу, но тот отбил руку.
– Отвали, псих!
– Больше ничего?
– Нет, больше ничего не припомню. Всё было нормально, хорошо даже и тут… – Господи, я никогда не думала, что такое может случиться со мной. Всегда же несчастья у кого-то там случаются или по телевизору. Он точно мёртвый? Мне показалось, он еле-еле дышит…
К Леониду подбежал опер и что-то шепнул на ухо, отчего глаза Леонида округлились.
– Рома, пойдем!
– Что там, что? Дышит, да? – встрепенулась мать и к ней тут же подскочили пару полицейских.
Нет, мальчик не дышал. Место преступления изучили, отфотографировали и принялись поднимать тело, разрушив то его бессильное изящество, но остановились кое-что заметив. Теперь ребёнок стал тряпичным.
– Вот, – указал молоденький опер на руку мальчика, – Сразу не заметили, потому что ладони все в грязи были утоплены. Левый мизинец ребёнка был отрезан.
– А вот это что-то новое… – протянул Леонид, – Теперь понятно, почему он оттащил его в кусты, а не как всегда просто прошёл мимо после укола. Ему нужно было ещё время, чтобы незаметно отрезать палец.
– Вокруг тела искали? – Рома тоже оживился, окончательно отойдя от короткого удушья.
– Да, осмотрели. Пальца нет.
– Забрал с собой. Это очевидно.
– Стал собирать трофеи? – задался вопросом Рома.
– Видимо. Но с чего вдруг? Это же дополнительный риск, трата времени, палец даже ребёнку за секунду не отрежешь.
– Что там, что? – разрывалась мать где-то позади, и голос её становился тише, её уводили всё дальше от сына.
– Ладно, ребята, забираем тело. Здесь закончили, поехали протоколировать! – скомандовал Леонид и все снова зашевелились.
Леонид с Ромой отошли в сторону. Какое-то время стояли рядом молча. Каждый чего-то ждал друг от друга. Наконец Рома развернулся и хотел было пойти к машине.
– Рома, стой! Ну, прости, прости меня. Я сегодня сам не свой – ты прав всё так жутко совпало, что… я немного поехал крышей будто. Ты же знаешь, я люблю, когда всё по плану и под контролем, а сегодня с самого утра всё наперекосяк!
Рома вернулся.
– Знаешь что, Лёня, дело не в сегодняшнем дне. В нём тоже, но мне кажется, ты просто помешался на этом деле. И я уже не знаю, что тобой движет на самом деле.
Леонид был на удивление спокоен.
– Рома, мне скоро сорок пять и сегодня я, наконец, стал отцом. Мы шли к этому много лет. Четыре выкидыша, операции… И вот сегодня… Я. Стал. Отцом! И тогда же в ту же минуту чуть не перестал им быть, потому что мой сын чуть не задохнулся. Я успел порадоваться рождению ребенка и почти начать горевать по нему. А потом я приехал сюда и…
– Я тебя предупреждал, что не стоит!
– … и мне стало стыдно! Стыдно за то, что я про себя-то ликую, у меня радость за то, что я в эту самую секунду, когда вон та женщина не может дышать от горя, я, блять, счастлив, понимаешь? Мой ребеночек жив, он только-только начинает жить, а этого больше нет. Отчасти по моей вине…
– Нет!
– И, я не знаю, но у меня все смешалось, понимаешь? Чувства, мысли. Я тоже порой не понимаю, что мною движет, но с сегодняшнего дня я не смогу спокойно спать, оставлять семью, уходя на работу, спокойно гулять с ребёнком, зная, что по нашему городу ходит чудовище, которое хладнокровно закалывает детей! Закалывает, как какой-то скот! И если он это беспрепятственно творил десять лет до сегодняшнего дня, что ему помешает продолжать в том же духе ещё десять лет? Когда, например, уже мой сын начнёт также вот по таким вот убогим тропинкам ходить в школу?
– А это еще хуже, Лёня. Личный мотив…
– Да в жопу все эти мотивы! Мы просто должны его остановить и чем быстрее, тем лучше!
– Хорошо. Вот только нам этого не сделать без того, что тебя всегда выделяло на фоне других, что сделало тебя исключительным спецом – нечеловеческое самообладание и железная логика! Если ты их утратишь, делу это не поможет.
– Да, ты прав…
– Я не договорил, Лёня, – Рома потер шею, – Если ещё раз тебе снесет крышу и ты позволишь себе схватить меня за горло при коллегах, я, несмотря на нашу дружбу, напишу рапорт, в котором обстоятельно объясню руководству, почему тебе не стоит дальше вести это дело. Усёк? И не надо на меня смотреть волком – я сделаю это для твоего же блага. Перегоришь ты такими темпами, просто перегоришь и всё!
Леонид сдержал за зубами все слова. Сдержал в лице все эмоции и только кивнул, отведя полнящиеся злобой глаза.
6
Проведя весь день и ночь на работе, почти не спав, даже на какое-то время забыв о том, что он стал отцом, Леонид всё же пришел в себя к обеду и приехал в роддом в назначенное для посещений время. Несмотря на пограничное состояние, он не забыл все полагающиеся для таких посещений атрибуты – цветы, мятое лицо, нервические движения, глупые шутки.
Пустили почему-то не сразу, поморили прежде в коридоре. Время тянулось, на глаза давил сон.
– Можно! – вдруг услышал он чей-то голос, от которого вздрогнул и подпрыгнул, как кукла.
Она вышла из палаты и шла навстречу ему по коридору, пропахшем нарочитой химической свежестью, и несла ему какой-то белый сверток, который можно было счесть просто собранной в охапку простыней, если бы сверток периодически не подергивался. Он медленно двинулся ей навстречу, быстрее не мог – сердце и так уже колотилось, словно он только что пробежал марафон. За метр друг от друга они отчего-то остановились. На полу, как демаркационная линия их разделял серый межплиточный шов. Но, конечно, они этого не подметили. Они смотрели в глаза друг другу и улыбались, как умалишённые. Наконец, Леонид осмелился опустить взгляд на то, что держала в руках Алина, на нечто, что она хотела ему преподнести, как высший дар. Леонид окаменел. Линию переступила Алина. Приятно пахнуло грудным молоком.
– Привет.
Леонид не мог говорить. Розоватый, сморщенный малыш мирно дремал, вытянув губы, только что оторванные от груди.
– Посмотри, мне кажется, он сейчас похож на твоего отца, – улыбнулась она, – Помнишь ту старую черно-белую фотографию, где он маленький спит?
И Леонид зарыдал.
Таким его Алина еще никогда не видела. Выглядело это для нее настолько трогательно, насколько нелепо и тревожно. Словно грозная, холодная, но не преступная монолитная дамба, за которой ты был в безопасности ежесекундно без и малейших сомнений – дала крохотную течь, кривую трещину. Но как спать теперь, зная, что за одной трещинкой может потянуться паутина других, которые в любой момент сложатся в необратимое разрушение и неодолимый поток в мгновение всё снесёт и смешает в гниющее месиво.
Однако Леонид скоро встрепенулся, протер глаза, шлепнул себя по щеке, выдал тут же бодрый смешок и прицельно сверкнул своими глазами ей в глаза так, что изгнал ее страх почти далеко.
– Извини. Тяжелые дни. Нервы сдают. «Я так люблю вас! – сказал он честно, и премило обнял их, целиком спрятав всех во всеохватных объятьях.
– Ну, дай же мне его, наконец, подержать!
И она, конечно, дала. Помедлив в сомнении всего лишь долю секунды. Незаметно даже для себя.
7
Весь путь домой Гриша – так назвали сына, проспал на руках у матери, укаченный плавным ходом автомобиля. Леонид вёл предельно аккуратно, прямо как водитель сокрой помощи, на которого он за это и обрушился.
Чтобы не будить малыша, они обошлись беседой на языке взглядов с помощью зеркала:
«Ничего себе, ты даже взял отгул?» – издевалась она.
«Да, представляешь? И на целый день. И даже на ночь – до самого утра!»
Посмеялась уголками глаз.
Домой заходили, как воры, крадучись. Лёня шёл первым, предвкушая Алинину реакцию на приготовленный им сюрприз. Но не успели они войти в коридор, как в нос им ударила жуткая помесь из сладкого цветочного аромата весенних цветов и не менее сладкого запаха гнили.
Гриша проснулся, туту же исторгнул плач.
Включили свет. Квартира была заставлена тюльпанами всех сортов и оттенков. И всех их уже коснулось увядание, а иные так и вовсе почти сгнили.
– Что за дерьмо?
Леонид кинулся к одной вазе. Потом другой – в спальне и на кухне одно тоже. Все цветы умерли или полусдохли. Тогда Лёня почувствовал, что на минуту его спина покрылась потом – в квартире было адски жарко. Ребенок кричал на одной ноте, не переставая. Он готов был уже схватить одну из ваз с десятками бутонов и швырнуть её о стену, но вдруг задул сквозняк. Гриша умолк. И в тишине послышался Алинин тихий, родниковый смешок.
Леонид вернулся с кухни в зал. Алина открыла окно на распашку, малыш был в кроватке. В её руках – пульт от кондиционера.
– Нет, я, конечно, понимаю, что май в этом году выдался холодным, но зачем же в квартире тропики наводить?
Она снова засмеялась, теперь выразительней и смелее. Леонида отпустило.
– Чёрт возьми…. Алина, прости.. простите меня, я как лучше хотел. Отопление выключили, а в квартире дубак, я включил с утра, чтоб прогрелась квартира к вашему приезду, а потом Рома позвонил, я поднял кое-какие бумаги, заработался и забыл… Боже мой, как же можно было так налажать! Это от жары?
– Конечно, от жары. А кто выживет в таком пекле?
– Твою мать!
– Лёня!
– Прости…
– Кажется, ты права, я только на работе человек, а дома ни на что не годен.
– Лёня, да успокойся ты уже, всё нормально! Это даже экстравагантно, что ли. Такая декадентская выходка. Ты, наверное ещё и в тёплую воду поставил?
– Конечно! В кипяток. Говорю же, в квартире морозильник уже с неделю.
Алина засмеялась в голос.
– Дорогой, ты сделал, всё, чтобы они сдохли, как можно скорее!
Леонид подхватил её настрой и тоже расхохотался – кажется впервой за насколько месяцев.
Истратив все запасы смеха на сегодня, они обнялись.
– Дурной знак… – прошептал Леонид.
– С каких это пор ты веришь в знаки? – удивилась супруга.
– Не знаю. Просто неприятно как-то.
– Ой, не бери в голову! Но вынести на мусорку их стоит – запах у нас стоит так себе.
– Лучше бы шариков купил! Они не гниют… – бурчал Леонид, собирая в охапку цветы, а Алина всё хихикала, разбирая подаренные детские вещи – и было ей средь этих гнилостных цветочных миазмов всё равно тепло и приятно.
8
На следующий день коллеги на работе тоже устроили Леониду сюрприз. Пришли раньше него, что не так-то просто сделать, если ты не на ночном дежурстве. Развесили шары, оформили как могли ватман с поздравлениями – по-мужски коряво и примитивно, но от того искренне и смешно. Приобрели весь инфантильный набор – колпаки и гуделки, хлопушки. Шампанского, вместо водки и подарки для ребенка.
Естественно, Леонид не ждал. И вздрогнул, зайдя в кабинет, и как полагается, испугался. Но за обыкновенным испугом не пришел как обычно трогательный восторг, смех, слова благодарности.
– Вы, что, ополоумели что ли? У нас труп ребенка с отрезанным пальцем, а вы тут балаган устраиваете! А это что? – он схватил бутылку с шампанским, – Вы же знаете, я не пью! Тем более на рабочем месте. Совсем охренели уже!
– Лёня, ты чего? Такое ж дело…
– Дело? Вот дело, – Леня взял со стола кипу бумаг, – И мы его мусолим уже пол жизни! Об этом и только об этом вы должны думать в этих стенах. Всю вот эту вот хрень устраиваете ещё где-нибудь, а не здесь, когда на вас со стены десяток детских трупов смотрит! – гаркнул он, указав на фотографии с мет преступлений, прикреплённые к его рабочей доске.
Никто ничего не ответил. Все тихо разбрелись по рабочим местам.
– Ты не прав, Лёня. Мы как лучше хотели. Такими темпами у тебя скоро кроме вот этого стола, стула и кипы бумаг ничего не останется, – высказал Рома, когда вышел последний.
– Не страшно.
– Ошибаешься.
Рома ушел вслед за коллегами из собственного кабинета и до вечера туда не возвращался, предпочтя поработать в поле.
Леонид выпустил шары, наполненные гелием, в окно в свободный полет. Напитки запер в сейф. Подарки распаковал – куча детских вещичек и все как назло бледно-голубого цвета вточь, как пуповина, душившая его сына.
По пути домой он сделал крюк и отвез всю одежду в детский дом.
9
Космически чёрный, нестерпимо горький кофе обжег кончик его языка, но Леонид не заметил боли. Она была, но он просто не успел обратить на неё внимание и пропустил мимо, словно, отвлёкшись, просмотрел пару малозначительных кадров какого-то фильма. За последние пару недель Леонид героически выпил столько этой смолы, что язык давно превратился в сплошной волдырь, а депривация сна стала для организма не только нормой, но даже чем-то желанным.
– Так, Рома, давай ещё раз проговорим, что мы имеем?
Рома потянулся в кресле, выходя из неги лёгкой поверхностной дрёмы.
– Лёня… ну, сколько можно повторять-то? Честное слово, я чувствую себя уже каким-то студентом перед сессией.
– Очень смешно. Нужно, нужно всё прогонять по нескольку раз. Может, мы что-то пропустили, что-то очевидное, но между строк. Тем более у нас уже замылен взгляд, понимаешь?
– Замылен? Да у меня скоро глаза вывалятся из орбит! Мы перечитали с тобой трижды все тома дела, пересмотрели столько материалов, что они мне снятся уже. Ах, нет, ещё не успели присниться – я же разучился спать!
– Почерк един и отточен, но связующим звеном являются не жертвы, верно? – продолжал Леонид, будто вовсе не слыша напарника, – Только их возраст и метод, и орудие убийства. Дети, подростки, один удар в сердце мизерикордом и всё. Связей между детьми нет…
– Я понял, тебе бесполезно что-то говорить. Хорошо, давай повторим, дай бог мне терпения! – Рома поднялся из кресла-кровати, налил себе тоже чёрной жижи в немытую кружку и подошел к одной из пяти пробковых досок, висевший у них в кабинете – ту, на которой были фотографии всех жертв, – Да, связей нет. Дети и их семьи знакомств не имели, жили в разных районах города и области. Достаток у всех разный, но примерно одинаково средний. Что ещё?
– Ничего.
– Ты не находишь, что он действует не как маньяк, а как киллер. У всех маньяков так или иначе присутствует насилие, имеются ритуалы какая-то система, и она плюс-минус у всех одинакова, есть вариации, но в целом, а здесь… Здесь тоже система, но совершенно другая, не маньяческая.
– Да, есть такое. Об этом всё говорит – он убивает в разных местах, разных детей, казалось бы, полный хаос, но…
– Но он по уму всегда делает это на улице, чтобы не оставлять никакой своей биологии. И главное – убивает максимально быстро и так сказать гуманно. Видно, что для него это важно, – Леонид начал расхаживать по кабинету, – Важно, не причинить боли. Как будто бы цель – само убийство, как устранение конкретного человека, а не насилие, не власть, не получение от этого удовольствия.
– Да, это явно.
– Вот я и говорю, что он действуют, как наемный убийца, сечёшь?
– Но кому может понадобиться заказывать детей? Тем более, Лёня, три жертвы назад… три года назад, прости, мы эту версию уже отработали. Мы проверили семьи вдоль и поперёк до третьего колена и родственников их, и друзей, и друзей друзей! Ни у кого не было и намёка на какие-то связи с властью, органами и прочей хренью, никто не был связан с криминалом, чтобы можно было, убив детей, попытаться воздействовать на членов семьи или им отомстить. Ничего такого не было ни у кого.
– Да, я помню. И всё же. Поражает его методичность.
– Лёня, мы с тобой талдычим об этом уже десять лет – у меня уже за это время успела обвиснуть жопа, и член почти перестал работать, что не особенно продвинуло нас в деле. Лёня, что ты пытаешься найти в этой зубрёжке? Слова, даже если их повторить сто раз, как заклинание, не помогают!
– Помогают, ещё как слова помогают. Слова – это почти что мысли. Разгадаем его мысли и сможем взлезть в его шкуру, а значит появится возможность просчитать его следующий шаг. Вот, что я ищу, Рома – логику. Его логику. Его систему. Она необычна, но когда мы до неё дойдем, я уверяю тебя, круг сузится. Значительно сузится. Потому что тут что-то частное, может, личное даже, он не маньяк… ну по крайне мере далеко не стандартный маньяк. Тут что-то другое…
– А что если её нет? Этой логики. Знаешь, у психопатов такое бывает.
– Не бывает. Любой психопат тебе такое распишет, почему он убивал! Вплоть до мельчайших деталей. И да, это будет звучать бредово. Но только для нас, для нашего образа мышления, но не для него. Для него – это нормальная логика, просто не признанная большинством. И знаешь, в этом есть своя правда – просто иногда нужно попытаться выйти за пределы, шагнуть в сторону с проторенной дорожки, чтобы понять тех, кто свалил куда-то вбок с тропинки мироздания навсегда!
– Ты меня пугаешь, но, кажется, я тебя начал понимать. И, пожалуй, ты прав. Ладно, давай ещё раз всё изучим.
Леонид снова обратился к фотографиям. Снял одну. Там девочка лет десяти – такая же открытая поза, распахнутые глаза – и в этом случае она буквально не успела моргнуть, как лезвие кинжала пробило ей сердце, и оно остановилось.
– Марина, десять лет. Убита по пути с танцев домой, просто за углом одного из домов. Она заворачивает, он её там ждёт, один удар и всё.
– Да.
Леонид снял ещё фото.
– А вот Максим, одиннадцать лет. Убит в толпе на Дворцовой, на празднике в честь дня города.
– Ну, в толпе с его способностями ему ещё проще орудовать.
– Мальчик был один. Без родителей и в этот момент почему-то без друзей. Вероятно, ненадолго они растерялись.
– Да, дети всегда были одни. Значит, волновало не семейство, а именно вот ребёнок!
– Точно. Которого, повторюсь, ему не нужно насиловать, мучить, красть, а просто убить, как по заказу…
– Да, и мы снова возвращаемся к твоей бредовой версии заказных убийств детей! Мочало-мочало начинай всё сначала.
– Нет у меня такой версии. Вернее, я против неё, но логика, понимаешь, сама логика его поведения подводит к таким выводам. Ладно, давай по-другому зайдем. У меня есть несколько базовых вопросов, и ты сейчас мне на них ответишь, исходя из всех имеющихся у нас фактов, но отвечать будешь не как следователь…
– А как кто?
– Как Кинжальщик!
– Отвали!
– Рома, брось, что в этом такого?
– Мне эти все твои новомодные методы не по душе!
– Этим методам сто лет в обед.
– Давай ты тогда?
– Я не могу.
– Почему это?
– Потому что вопросы мои. Когда ты придумываешь вопрос, ты подсознательно для себя и формулируешь какой-то свой ответ на него, чтобы быть готовым, схватил? А нам нужно свежее мнение.
– Начинай. Но уверяю тебя, все эти вопросы я знаю заранее и тоже ими давно задаюсь. Так что свежести в моих ответах будет, как в сорокалетней проститутки.
– Не манди! Итак, почему дети, подростки максимум?
– Ну, самое простое – мне их проще всего убить. Они слабые. Я, судя по всему, крупный мужик. С хорошо заточенным кинжалом и с твердой рукой дело займёт несколько секунд. А попробуй проткнуть грудь взрослому человеку, даже будучи спецом!