- -
- 100%
- +
Глава 1 В БРЕДУ
лето 1911 года.
Васильевский остров. Квартира Ковертов
Михаил спешил. Он еще не на пороге, а сердце готово выскочить из груди и мчаться впереди него самого. Вот оно – счастье. Счастье в самой жизни! Был – один, потом – два, а теперь… теперь стало три! Таинство рождения новой жизни, двое – воедино. «Симочка, счастье мое, жизнь моя… как же я соскучился!» Он почти бегом промчался мимо любезно улыбающегося консьержа, приложившего ладонь под козырек:
– С приездом, выше высокоблагородие, – и уже вдогонку, – с пополнением…
Ноги сами несли Михаила на второй этаж, в порыве он даже не замечал, как перешагивает через одну-две ступени… уже достал из кармана кителя ключ… Чуть только тронул дверь – она распахнулась… Посреди прихожей стояла Матрена – как всегда в фартуке, с аккуратно уложенными вокруг головы косами. Увидев Михаила, заголосила:
– Ой! Батюшки-светы! Барин! Барин приехали! Серафима Сергеевна, барин тута уже! Михаил Константинович приехали! – Матрена стояла как вкопанная посреди прихожей и только, будто наседка, всплескивала руками и хлопала себя по крутым бедрам.
Из спальни на крик выбежала Сима:
– Миша, родной, – он едва успел раскрыть объятья.
– Симочка! – подхватив подлетевшую Симу, прижал к себе, его лицо утонуло в облаке ее волос… Вдохнув столь желанный аромат, он, не выпуская ее из объятий, заглянул в такие любимые синие глаза.
– Радость моя!... Солнышко! – За спиной послышались шаги догнавшего денщика.
Михаил опустил Симу на пол.
– Чего вы в дверях-то… Серафима Сергеевна, Михаил Константинович…
– Мишенька, ты раздевайся, пошли, там Катюшка спит, – из-за плеча мужа она увидела окрепшего в походе и возмужавшего Ванятку. – Иван, проходи… да брось ты эти чемоданы, беги к матери, – Сима уже тянула Михаила за руку в детскую, но вдруг остановилась:
– Ой, нет… Руки вымой, тогда приходи, – и она легким перышком скрылась за дверью спальни.
– Барин, давайте сюда, у меня здесь водичка, – Михаил скинул китель и направился в кухню. Матрена стояла с полотенцем наготове.
– Матрена, здравствуй, как ты? Не болеешь?
– Да что я… Вы, барин, идите уже, радость-то какая… – обернула мокрые руки полотенцем, – Ванятка, сынок… – она раскрыла материнские объятия.
Михаил еще в спальне заметил перемены в обстановке, но сейчас не до этого…
– Мишенька, иди сюда, мы проснулись и тебя ждем.
Он переступил порог детской.
Сима стояла около кроватки-качалки, держа на руках завернутого в покрывальце младенца:
– Мы ждем нашего папочку, – такого ласкового голоса, такого нежного взгляда он еще не видел. Почему-то боязливо ступая, не отрывая взгляда от таинственного свертка, он подошел, затаив дыхание, заглянул в облако кружев: маленькое личико тут же повернулось к нему; он увидел синие глаза под словно нарисованными бровками, носик пуговкой, надутые розовые щечки.
– Ну здравствуй, доченька, – внутри у него, потеплело, что-то подкатило к горлу...
– Возьми меня на ручки, папенька, – услышал он нежный шепот Симы. Подставил ладони, и она положила на них дитя.
– Вот так, головку придерживай.
Михаил, приняв в руки драгоценный дар, боялся даже пошелохнуться… Однако, через минуту он уже освоился.
– Какая у меня доча… какая красавица… вся в маму…
– От меня ей достались только глаза, остальное все твое: волосики темные, кожа белая, может еще и глаза поменяются: говорят, у маленьких у всех синие, а потом могут другими стать…
В эти минуты Михаилу казалось, что весь мир сосредоточен здесь… Оставив дочурку на одной руке, второй обнял жену. И этот миг – как вечность… «Теперь я понимаю, что такое вечность!»
Его блаженство прервало тихое покряхтывание «вечности». Удивленно взглянув на Симу, понял: что-то происходит. Она, озорно улыбаясь, молчала.
– Что?
– Теперь ты настоящий папа…
Не понимая, что произошло, он смотрел то на Симу, то на Катюшку.
– Симочка, она мне улыбнулась…
– И не только, – прыснула в ладошку Серафима.
– Н-да, кажется в нашем экипаже ЧП… – он почувствовал на ладони влажное тепло.
– Так и есть. Иди, дорогой, положи ее на столик и разверни.
– Ты уверена, что я справлюсь? – голос боевого моряка дрогнул.
Сима, улыбнувшись, направилась к шкафчику за чистым бельем:
– Абсолютно уверена в вас, господин капитан, – она положила на столик стопочку пеленок, – пойду, принесу воды… – и скрылась за дверью ванной комнаты.
– Ну что ж… я думаю, это не труднее, чем разрядить мину… Это ничего, что я тебя с миной сравниваю, ты как? А-а тебе нравится, улыбаешься, – Михаил положил Катюшку на пеленальный столик, но дальше дело застопорилось.
– Вот тебя завернули, концов не найти… Легче с морским узлом справиться! – Наконец, он нашел запрятанный конец и начал разворачивать одну пеленку за другой… «сколько тут накручено»… Уф-ф-ф… – последняя пеленка!
– Симочка, я ее развернул… – маленькие, словно перетянутые ниточками ручки и ножки двигались, как пружинки. – Какая же ты славная, какая маленькая… – от накатившего умиления его качало, словно на волнах.
– Молодец, – послышался голос Симы, – теперь неси ее сюда.
– Нет, Симочка, это я как-то даже не знаю… – он обескуражено смотрел на довольно улыбающуюся малышку, обрадованную тем, что можно свободно двигаться.
Сима пришла на выручку своему капитану:
– Все очень просто, – она подала ему кувшин с теплой водой, – учись.
Ловко перевернула малышку животиком на свою руку, собрала грязные пеленки:
– Пойдем в ванную, польешь нам...
Только тут Михаил заметил, какие разительные перемены произошли с его милой Симочкой: девичья порывистость сменилась на грациозную, почти величавую пластику. Пышные волосы она прихватила широкой атласной лентой небесного цвета, открыв изящный изгиб шеи; сквозь тонкую свободного кроя рубашку угадывались округлые формы… Залюбовавшись, он налетел на низкую скамейку. Сима уже держала Катюшку над детской ванночкой:
– Дорогой, может, ты все-таки польешь? – она залилась румянцем, поняв его взгляд, – встань напротив, так удобней.
Она увидела, как запульсировала жилка на виске и смущенная, опустила глаза.
Михаил лил воду; Серафима, наклонившись над ребенком, старалась спрятать свое зардевшееся лицо.
– Вот как славно, вот какие мы теперь чистенькие, – взяв приготовленное полотенце, нежно обтерла малютку.
– Милый, ты, наверное, хочешь освежиться с дороги, вода нагрета… а я покормлю Катюшку и уложу ее спать, – уходя, проговорила Сима с таинственной улыбкой, прикрыв за собой дверь.
Оставшись один, он понял, что теряет голову: «Симочка, любовь моя» Он прямо сейчас хотел пойти за ней, но, взяв себя в руки, направился к ванне. Наполнил водой…
– Миша, я не помешала? – она подошла, взяла какой-то стеклянный пузырек, капнула несколько капель, высыпала принесенную зеленоватую соль в воду: ванная комната наполнилась чудесным ароматом, – Это мыло, – она положила в мыльницу белый шарик.
– Ой, – послышался плач ребенка, – меня Катюшка ждет…
Михаил, подойдя сзади, обнял ее за плечи и поцеловал в шею, прошептав:
– Я тоже жду тебя…
– Да, милый…
Он погрузился в пахучую пенную ванну: «Вода, какая ты бываешь разная…» Холодные грозные волны перехлестывают через мостик лодки… смотрового так шибануло о борт, что тот потерял сознание. Михаил, с большим трудом удержавшийся на ногах, поднял матроса и привел в чувство – бедолага чуть не захлебнулся…
Мягкая теплая волна ласкает лицо… блаженно улыбаясь, он открыл глаза: сквозь зеленоватую воду взору предстал милый образ улыбающейся Симочки: «Вот оно – райское блаженство…» Её руки коснулись его плеч, он прижал их к устам и вынырнул над пенной горой.
– Любимый, я подумала, может… – он нежно потянул ее к себе.
– Ты правильно подумала… – их губы встретились, весь мир исчез, только эта нежность, только этот волшебный вкус ее любви, вкус обожания…
Пенная шапка вдруг поднялась, захлестнув и выплеснулась из ванны.
– Я вся промокла, – услышал он смеющийся шепот.
– Это хорошо, – он снова искал ее губы… Испив до конца, нашел в себе силы сказать:
– Я так скучал, любимая… как я вас люблю… – мир меркнет, когда она в его руках: сама нежность, сама ярость, пульс жизни…
– Как там маленькое солнышко? – вспомнил он о дочурке.
– Спит, как ангел.
– Да-а? Ангелы умеют спать? – почему-то его рассмешило это сравнение, он представил маленькую Катюшку с ангельскими крылышками, парящую под потолком и рассмеялся, – может нам тоже превратиться в ангелов? Но для начала нужно как-то выплывать, тебе не кажется?
– Кажется, – засмеялась Сима, – а ты душ приготовил?
– Что? Я?
Сима поднялась из воды. Смотреть на нее – в этой мокрой сорочке – было просто невыносимо…
– Ты меня решила замучить? Ты не ангел – ты русалка, синеглазая русалка…
– Нет-нет, русалка уплыла, – Сима перешагнула край ванны и скрылась за ширмой, – но своего ангела ты еще можешь найти, – завернувшись в простыню, она вышла в спальню, взмахнув белым шелком, как крылом.
– Не улетай! Я – к тебе!
И вот они рядом, обнявшись. Время остановилось… Какое счастье: прийти домой – и тебя встречают два ангела… потом три… потом четыре… Блаженная улыбка легла на его губы, растекаясь и тая подобно меду… Он вспомнил недавнее состояние абсолютного счастья, когда он держал в руках двух самых дорогих ему людей, и ощущение вечности вернулось к нему.
Июль 1916 год.
Шведское побережье. Местечко Хаимбьярн. Домик рыбачки.
– Как он? – старуха кивнула вглубь комнаты.
– Без сознания, еще сильный жар, – отозвалась молодая рыбачка, – все время бредит…
– Это хорошо, – старуха разминала в ступе какие-то травы и коренья, – принеси мне тресковый жир.
Она зачерпнула большой деревянной ложкой жир и начала вымешивать его с приготовленными травами своим жилистыми руками: сухие губы беззвучно шевелились.
– Сложи все в деревянную миску, на несколько дней тебе хватит. Обкладывай ноги и грудь… Заваривай этот чай, – она подала мешочек, – это только для моряка. Кормить его не нужно, только поить вот этим теплым чаем и козьим молоком. Попроси у скорняка Трине еще две козьи шкуры – не выделанные. И молись… Господь его уже раз поцеловал: направил в сети рыбацкие – может для того, чтобы вернуть с того света...
Знахарка собрала принесенную с собой посуду, в которой готовила лечебные мази и отвары, в заплечный мешок, на пороге оглянулась:
– Куханеин, зачем он тебе? Он не останется с тобой. Однако если встанет на ноги, то хорошо отблагодарит тебя… Я приду, когда мазь закончится, – уходя, бросила старуха.
Никто не знал как, но она всегда приходила и делала свое знахарское дело в тот час, когда нужно.
Куне подошла к моряку, только что метавшемуся по постели, но вдруг затихшему в глубоком сне. Она пригладила отросшие взъерошенные волосы… Даже с бородкой и усами четко читались тонкие благородные черты. И чем больше она смотрела, тем больше казалось ей это лицо знакомым, узнаваемым… Её это пугало… И вдруг она поняла! Выбежала в холодный чулан: там, в самом дальнем углу, стоял старый кованый сундук – его привез еще ее дед из дальнего плавания. Она подняла крышку… Нет, ничего не видно… Побежала за лампой… Конечно, вот оно: к внутренней стороне крышки прикреплена старинная икона: на раскинутом как парус полотне – мужской лик. Это была икона «Спас Нерукотворный». Лютеранка Куне не признавала икон, но знала, что русские через них поклонялись Богу. И это было изображение Иисуса Христа.
– Надо же, как моряк на Него похож, – она прикоснулась к доске, но тут же отдернула руку и захлопнула сундук. Немного успокоившись, снова подняла крышку:
– Господи, Иисусе Христе, спаси его! Помоги мне, Господи…
Скрипнула калитка. Куне быстро закрыла сундук, взяла с полки первую попавшую банку… Дверь распахнулась: на пороге стоял ее брат. Поставив банку обратно, она поспешила навстречу:
– Ярен, здравствуй! Как улов? – и тут из-за плеча брата увидела старосту поселка, он оглядывал дворик.
– Куне, вот герр Гунберт Персон пришел посмотреть, как ты поживаешь… может, тебе что нужно? Я ему и говорю, мол, нужно моей сестре помочь с оградой на заднем дворе, – Ярен взял сестру за руки и вытянул ее на крыльцо, – иди-иди, покажи господину старосте.
Улучив момент, когда Персон отвернулся, прошептал ей на ухо:
– Задержи сколько сможешь, я что-нибудь придумаю: нельзя, чтобы он видел моряка.
Поняв в чем дело, Куне испугалась. В горле встал ком. Все знали, что на побережье порой искали беглых солдат – чужих, залетных. Раненого моряка непременно заберут, передадут властям, а там – лагерь. А с такими ранами в лагере не выжить…
– Господин Персон, как мне благодарить вас за внимание! Пойдемте: я покажу вам… знаете, летом всегда размывает ограду, а нынче от частых дождей не успеваем с братом ее латать, – Куне уводила старосту подальше от дома; еще и недели не прошло, как они с Яреном чинили ограду, – посмотрите: нужно что-то делать…
Ярен, проводив взглядом сестру со старостой, поспешил в дом: за шторкой тишина. Он собрал в чулане полушубок, козьи шкуры, что осенью и зимой используют для утепления обращенных к морю стен, принес в горницу и быстро все это раскидал поверх моряка на кровать: «Только бы не проснулся!» Послышались шаги – он заспешил к двери:
– Куханеин, мы поможем, склон действительно нужно укрепить… Не нальешь ли мне водицы?
– Конечно, герр Персон, проходите… Ой, вы уж извините, гостей не ждала, – Куне, чувствуя, как под полотняной кофтой выступает холодный пот, поспешила задвинуть ширму и скрыть беспорядок; зачерпнула воды, подала гостю.
Гунберт видел, что Куне нервничает. И пахнет в доме как-то странно – травами да мазями. И знахарку утром видели.
– Знахарку видели у вас… уж не приболели ли? – спросил он, внимательно глядя ей в лицо. Сделав несколько глотков, он вертел головой, осматривая их скромное жилище. Куне заметила, что он принюхивается...– Нет, герр староста, что вы… Я же… я попросила Ирму научить меня лекарским премудростям, вот она и приходит, показывает мне… рассказывает…– Это хорошо, ты молодец… Вижу… Свой лекарь нам нужен, это ты молодец – Персон помолчал, его взгляд снова скользнул по задвинутой ширме. – А то я думаю, чего это у тебя так травами пахнет? Учит, значит, она тебя… Это хорошо… Ну, я пойду… – Он вернул ковш хозяйке.
Он достал из-за пазухи газету.
– Видели, что «Gotlands Tidningar» пишет, – он развернул газету на странице с военными сводками и показал Ярену:
«Нашим корреспондентам стало известно, что в одной из рыбацких деревень в шхерах нашего лена местные жители оказали помощь русским морякам, которых не могли подобрать спасательные судна из-за минного заграждения, рыбаки доставили на берег выживших в море после боя между русской подводной лодкой и немецкими кораблями. Инцидент, свидетелями которого стали шведские моряки, произошёл накануне в районе южнее Готланда.
– Мы с Ханси в тот день выходил в море, чуть мину не зацепили сетью, думали все, конец нам, но обошлось.
– Кхе-кхе, значит среди наших нет тех героев, – он снова посмотрел на ладную рыжеволосую рыбачку, – а изгородь твою Куханеин сделаем лекарство это хорошо... Ну, пойду я.– Спасибо герр Персон, Ярен, проводи гостя, – Куне поспешила открыть дверь, – до свидания, герр Гунберт…
Куне, закрыв двери за непрошенным гостем, прижась к косяку, закрыв глаза, она боялась даже дышать, прислушапась, Ярен благодарил старосту и обещал написать письмо в лен... Выждав, когда хлопнет калитка, бросилась к кровати скидывать на пол наваленные шкуры: моряк спал.
Вернулся со двора Ярен, улыбается:
– Сестренка, ты у меня молодец! – он гнлянул за ширму, – Хорошо, что он молчал.
– Если б ты только знал, как я перепугалась…
– Это ты с перепуга про Ирму придумала?
– Теперь придется учиться у нее – как думаешь, братец, будет она меня учяить?
– Думаю, что у тебя получится, получается же русского лечить…
– Нет, я только делаю то, что скажет Ирма… А как у тебя улов сегодня?
– Улова нет, – он опустил голову.
– Нет? А что случилось?
– Зато у нас есть деньги! – только теперь она заметила в его руке пакет.
Брат улыбался и тряс свертком над головой.
– Нам удалось продать весь наш улов! Ты представляешь?! А улов был немаленький!
– Ох, Ярен… Любишь же ты прихвастнуть!
– Сестрица… Вот, привез тебе подарок… – он подошел, обнял.
– Подарок? Мне?
– А кому же! – Вдруг он встряхнул перед нею руками – и из них словно пролилась, развернулась шелковая ткань. Он обернул ею сестру, накинул на голову. Яркие рыжие волосы Куне солнцем заиграли на голубом фоне чудесного покрывала.
– Я дарю тебе весеннее небо, сестренка!
– Какая красота! Ярен… – она поцеловала брата в щеку, потом в глаза, как часто делала, когда он был маленький.
Из-за ширмы, где лежал моряк, послышался стон.
– Он спит… Потом снова бред начнется. Приготовлю чай… и нужно будет сделать перевязку.
– Я помогу.
– Нет, лучше сходи к Трине, знахарка велела взять у него две козьи шкуры невыделанные… А я к тому времени как раз управлюсь, – она аккуратно свернула подарок брата, погладив шелк щекой, убрала в шкаф и начала готовить отвар для моряка.
Смочив полотенце в холодной воде, положила на лоб, снова мечущегося в бреду моряка. Влила в рот больного несколько ложек теплого чая: все, как велела старуха. Моряк снова забылся крепким сном.
– Пока спишь, я тебя обмажу, – она откинула шкуру с его ног и начала убирать остатки старой мази; раны уже затягивались.
– Русский, ты такой красивый, на своего Бога похож… Ты сильный – ты обязательно выживешь! О ком ты говоришь, о чем грезишь в своих видениях?… Слышишь меня? Слушай, не уходи! Я тебя вылечу. Наша знахарка – почти колдунья, она знает, что говорит… Я все сделаю – ты встанешь на ноги, русский… Только слушай, не уходи…
1911 – 1912 – 1914 годы.
Васильевский остров. Квартира Коверта
Сквозь сон он слышал мягкие шаги, шуршание шелка, скрип половиц… все затихало и снова выплывало из небытия…
Какое блаженство вот так распластаться на постели – без качки, не стуча от холода и сырости зубами; вдохнуть полной грудью теплый пряный аромат дома; вместо монотонного капания слушать все эти звуки, симфонию жизни… Из детской комнаты послышался плач и ласковый шепот… Боже ж ты мой, чего это я лежу?
Открыл глаза – утреннее солнце, пробиваясь сквозь плотные шторы, исчертило комнату яркими лучами. Откинув одеяло, встал… на спинке стула его халат… набросил – шелк приятно холодит, струится…
Он заглянул в детскую: Сима сидела на стуле и кормила малышку. Это было совершенно завораживающее зрелище.
– Доброе утро, Солнышко!
– Доброе, милый! – она улыбнулась, прикрыв грудь с ребенком покровом. – Там, на столике, чай еще горячий, Матрена наготовила твоих любимых сладостей…
– Я подожду тебя.
– Еще не скоро, я только начала кормить.
– Я подожду… – он смотрел, усевшись напротив, обнимая свою Мадонну взглядом.
– Ты сама так научилась пеленать? – вспомнил он про свои упражнения накануне.
– У меня самые лучшие учителя на свете: матушка и Матрена. Я еще ребенком пеленала младших.
– Ты разве не возьмешь няню? Мы вполне можем себе это позволить…
– Нет! Я сама хочу быть с моей малышкой.
– А как же твое учительство?
– К осени Катюшка подрастет, тогда можно будет взять няню и я смогу уходить на несколько часов…
– Как бы я хотел быть всегда с вами… видеть, как она растет…
– Дорогой, ты самый лучший папа: я в этом уверена. Ну вот, мы готовы, – Серафима встала, – теперь пошли пить чай. Иди, я догоню.
В гостиной у окна стоит чайный столик. На нем сладости, разложенные по сверкающим в утренних лучах вазочкам; расписанный гжелью фарфор манит синью затейливого узора. Михаил опустился в полукресло.
– А вот и мы, папенька! Ты видел? – Сима спустила Катюшку с рук. Та, ухватившись за палец, стояла, расставив ножки для равновесия и сосредоточенно глядя в пол. – Ты видел, какой мы тебе подарочек приготовили?
Михаил смотрел на это чудо в розовых кружевах:
– Катюшенька, солнышко, – услышав голос отца, малютка бодро зашагала маленькими ножками, держась за палец Серафимы, а счастливый отец, присев, протянул к ней руки.
– Ты пошла, моя умница! Иди, иди к папе…
– Та-та! – дочурка спешила в его объятия, выпустила мамин мизинец и последних три шага пробежала, упав в большие теплые отцовы ладони.
Он подхватил невесомое розовое облако, поднял над головой.
– Та-та! – каплями меда капал детский смех в его сердце, готовое пуститься в пляс…
– Та-та! – он закружил её, подняв над головой… перед глазами понесся украшенный лепниной потолок, завиваясь вокруг сверкающей хрусталем люстры, темнея и превращаясь в засасывающую воронку…
Его вырвал из этой воронки детский смех:
– Таточка! Ха-ха! Папочка! – темные кудряшки пружинят и щекочут, он опустил Катюшку на пол.
– Доченька, как же ты быстро растешь! – он смотрел на улыбающуюся девчушку, кокетливо склонившую голову. Темные вьющиеся волосы оттеняли белую как фарфор кожу и глубокого синего цвета глаза, прячущиеся под густыми черными ресницами.
– Ну-ка, сколько нам уже годиков, расскажи папе?
Катюша заулыбалась:
– Я болсая, – и показала три пальчика, – тъи.
– Умница ты моя! Я опоздал к твоим именинам… Посмотри, что папа тебе привез.
Он достал из кармана кителя маленькую шкатулочку – купил ее на одном из южных базаров, где их лодка останавливалась, чтобы заправиться водой и прочими припасами. Вырезанную из эбенового дерева вещицу украшал незатейливый народный орнамент, радующий глаз яркими красками. Внутри шкатулка была такой черной, что казалась бездонной. Он положил туда маленькую золотую ложечку, которую отлили на том же базаре: мастер украсил ее овалом из голубой эмали. В открытой шкатулке ложечка, казалось, висит в воздухе. Увидев подарок, девчушка бросилась к отцу, обхватила его щеки с уже пробившейся щетиной своими маленькими нежными ручками:
– Ой, колючечка, я тебя так любаю, так любаю, – и начала целовать глаза, нос, лоб…
Эти нежные детские поцелуи… поцелуи ангела… От счастья он зажмурился… Пол уходит из-под ног, его крепко качнуло – не устоять…
Он открыл глаза, чтобы найти опору…
июль 1916 год.
Балтийское море. Подводная лодка серии Барс.
В каюте почти темно, тусклая лампа редко мигает… Снова качнуло, капли конденсата дождем посыпались на лицо. Как же там молодые матросики… Пойду посмотрю, надо подбодрить… Хватаясь сбитыми в кровь руками за леера, он продвигается к матросскому кубрику… Что это с руками? И крен такой сильный – не устоять! Еще и ноги не слушаются, то и дело их пронизывает боль, словно он ступает на торчащие из пола иглы… Изможденные лица матросов… их приглушенные голоса…
– Где же этот чертов немецкий транспорт – его нельзя пропустить!
– Болтает уже неделю.
– Что ж, приходится мириться с качкой… может, даже удастся привыкнуть…
– Как там, у классика: «…Ко всему привыкает человек, привык и Герасим…».