Семь историй моего безумия. История первая. Часть 1

— Крис! — голос ударил в спину, как мягкий мяч.

Я обернулся. Яна шла навстречу быстрым шагом, держа в руках планшет и картонный стакан с кофе. Волосы собраны в высокий хвост, под глазами – тёмные круги, почти как у меня, только на ней это почему-то читалось как «работает много», а не «разваливается».

— Я думала, ты решил нас пранкануть и не прийти, — выдала она, даже не здороваясь. — Мы тут уже спорим, как это «свет с задержкой», а тебя нет.

— Звучит как идеальная утопия, — ответил я. — Все спорят, а меня нет.

Она закатила глаза и, не сбавляя шага, сунула мне в руку стакан.

— Пей. Ты выглядишь так, будто тебя перекатали катком, — сказала она без особой сентиментальности. — И да, я знаю, что ты опять ничего не ел.

— Ты же не моя мама, — я понюхал кофе. Пахло крепко, слишком. — И не психиатр.

— Вот именно, — отрезала она. — Поэтому хотя бы кофе могу заставить выпить без бумаги и подписи. Пошли. Все уже на месте

Я сделал глоток. Горячая горечь прокатилась по языку и горлу, а затем упала в желудок тяжёлым шаром. Организм обиделся, но взбодрился. Мания внутри чуть шевельнулась, как зверёк, услышавший слово «еда».

Мы свернули в другой коридор, где стены уже украшали распечатанные раскадровки, схемы света, план площадки. Я шёл мимо и в полглаза считывал то, что сам же когда-то рисовал ночью. На бумаге всё выглядело почти нормальным: куб, подвешенный над полом, световые панели, движущиеся по синхронизированной траектории, точки, где «задержка света» должна была резать картинку. Если не знать, что за этим стоит, можно было подумать, что это просто амбициозный эстетский проект.

— Они опять хотят спрятать кабели, — пробормотала Яна, листая планшет. — Я им объясняю, что у тебя в концепции всё должно быть «видно, как устроено», но…

— Но у них профессиональная деформация, — закончил я. — Они живут, чтобы делать вид, что проводов не существует.

— Можешь лично им это сказать, — она кивнула на дверь в конце коридора. — Только, пожалуйста, не начинай с фразы «вы живёте, чтобы прятать правду». Они не просили такой терапии.

— Я сегодня добрый, — соврал я и толкнул дверь.

Внутри было светло и пусто одновременно. Просторный павильон, уже частично собранная конструкция в центре: металлический каркас, обшитый пока только нижними панелями, над ним – подвешенная часть будущей геометрии. Всё это напоминало недостроенный алтарь. Вокруг – лес стоек, кабелей, кучки оборудования. Люди в чёрном и сером сновали туда-сюда, как муравьи, каждый сжимал в руках свой маленький кусок ответственности.

— О, наш гуру света пришёл, — сказал кто-то слева.

Это был Алекс, главный по свету, худой, высокий, с вечным выражением человека, который видел слишком много «гениальных концепций» и пережил это. Он махнул мне рукой, в другой держал рацию.

— Яна сказала, ты нам сейчас объяснишь, как заставить один прибор отставать от другого, не вызывая у электрика инфаркт.

— Я не гуру света, — ответил я, подходя ближе к конструкции. — Я просто тот, у кого в голове всё время лампочка мигает.

— Вот это я могу подтвердить, — вставила Яна.

Алекс хмыкнул.

— Нам бы эту лампочку в сетап, — заметил он. — Тогда хотя бы знали, с чем имеем дело.

Я поставил стакан на ближайший кейс и залез взглядом внутрь куба. Пока там было пусто – только металлический пол, на котором через пару дней будут лежать люди, декорации, вода, стекло, кровь из гримерки. Я видел это как уже отснятое: как свет проваливается в щели, как камера ловит переэкспозицию, как тень внутри куба живёт по своим законам.

— Смотри, — я показал пальцем на верхние балки. — Вот здесь и здесь у нас два основных источника. Один чистый, ровный, он отвечает за «реальность». Второй мы ставим так же, но слегка смещаем по таймингу. Чтобы он включался и выключался на долю секунды позже.

— Это как? — спросил один из ребят по свету, молодой, с татуировкой на шее. — Это вообще возможно? У нас же общий пульт.

Я на секунду завис, переводя ощущения на язык, который понимают люди с проводами.

— Ты же можешь сделать прогон, когда приборы включаются по очереди? — уточнил я.

— Могу.

— Нам нужно то же самое, только не по разным приборам, а по времени отклика, — сказал я. — Чтобы один всегда чуть… запаздывал. Как тень, которая не успевает за человеком.

Алекс нахмурился, прикидывая.

— Типа дилей на свет? — уточнил он.

— Да, — кивнул я. — Дилей, который зритель не считает техническим глюком, но почувствует кожей. Он должен сначала видеть «норму», а потом — из-за этой задержки — начать сомневаться, что картинка ровная. Как когда ты смотришь в зеркало, а оно моргает позже.

Я говорил и чувствовал, как внутри начинает подниматься знакомая вибрация. Мания потихоньку разогревалась – не та разрушительная, а рабочая, когда всё складывается в систему. Я начал двигать руками, показывая траектории, сам не замечая, как ускоряюсь.

— Вот, смотри, — я шагнул внутрь куба, встал в центр. — Допустим, здесь человек. Камера вон там. Реальный свет падает сразу, он фиксирует действие. Но где-то в углу второй источник, который включается с запозданием. И каждый раз, когда персонаж двигается, тень чуть дергается. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза как эффект, но достаточно, чтобы мозг зрителя начал нервничать.

— И зачем ты хочешь, чтобы зритель нервничал? — подала голос женщина в очках, художник по декорациям, уволившаяся и дорабатывающая свой последний день. — Это же клип, а не хоррор.

— Потому что это про то, как жить, когда твоя собственная тень отстаёт, — ответил я, не думая. — Когда ты всё время чувствуешь, что сам от себя отстаёшь на полшага. Хочешь ты того или нет, а это тревожит.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно, будто пытаясь понять, шучу я или нет. Я отвёл взгляд, сделав вид, что рассматриваю потолок.

— И ещё, — добавил я, — если зрителю комфортно все три минуты, мы что-то делаем не так.

— Золотые слова, — пробормотал кто-то сзади.

Алекс почесал затылок.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем дилей. Я поговорю с программистом. Но ты понимаешь, что, если оно начнёт глючить, все будут смотреть на тебя?

— Все и так смотрят на меня, когда что-то идёт не так, — ответил я. — Привык.

Яна фыркнула:

— Не драматизируй. На тебя смотрят, даже когда всё идёт по плану.

Эта фраза задела странно. В ней было что-то приятное и тяжёлое одновременно. Я почувствовал, как пальцы сами собой начинают перебирать кольца. Желание быть увиденным и страх быть в центре внимания схлестнулись в груди, как два кота. Я сделал вид, что просто поправляю аксессуары.

— По декору есть вопросы? — спросила художник. — Куб внутри ты хочешь оставить максимально чистым или нагромоздить всё, что ты рисовал? Я сегодня сдам нашу работу своей замене. В конце концов, именно она создавала всё это по твоим эскизам, а мы лишь дорабатывали.

Я прошёлся вдоль стен, проводя ладонью по металлу.

— Я хочу, чтобы внутри казалось, будто это не до конца реальное пространство, — сказал я. — Меньше предметов, больше фактур. Ткани, которые поймают свет. Поверхности, которые дадут отражения. Не хочу, чтобы это был «комнатный интерьер». Это скорее… пространство между. Как будто человек застрял между одним миром и другим.

— Ты это в ТЗ не так мягко формулировал, — заметил кто-то. — Там было что-то про «чтобы казалось, что ты завис в ничто».

— Это то же самое, только другими словами, — пожал я плечами. — Иногда проще говорить по-человечески.

— Ты умеешь? — тихо спросила Яна, но так, чтобы услышал только я.

— Иногда, — ответил я так же тихо. — Когда мне не надо объяснять, что у меня внутри коридор с богами.

Она посмотрела на меня боковым взглядом.

— Ты опять не спал нормально, да?

— Я видел сон, — сказал я. — Это почти как сон.

— Просто не забудь, что мы здесь не в твоей голове, — она кивнула на команду. — Эти люди не подписывались на полную экскурсию.

— Они и половину маршрута не выдержат, — сказал я. — Не переживай.

Я говорил с лёгкой усмешкой, но внутри это «не выдержат» резануло самого. Я слишком хорошо знал, что произойдёт, если дать кому-то действительно заглянуть внутрь до конца. Поэтому делился порционно, через свет, через тень, через музыку и кадры. Небольшими дозами, чтобы не оттолкнуть. И чтобы самому не развалиться.

Алекс вернулся к пульту, начал вполголоса обсуждать что-то с ассистентом, прикидывая конфигурацию. Художники раскладывали ткани, примеряя их к панелям. Яна кому-то писала сообщения, одновременно что-то отвечая в рацию. Вся эта суета вокруг будущего кадра была странно успокаивающей. Мой внутренний хаос на секунду попал в резонанс с внешним.

Я зашёл в центр куба ещё раз, встал там, где по плану должен был находиться «герой», и посмотрел вверх. Свет падал пока только сверху и сбоку, создавая на полу две пересекающиеся геометрии. Я представил, как одна из них начнёт отставать. Как тень от руки появится чуть позже. Как камера это поймает. Как зритель моргнёт и не поймёт, что именно его сейчас дёрнуло.

Где-то на границе зрения я снова увидел белые волосы. Один миг – и всё, ничего нет, только световая полоса от лампы. Я вдохнул поглубже, заставляя себя не уходить туда. Здесь были кабели, люди, календарь. Там – город из костей. Сейчас надо было быть здесь.

— Крис, — голос Яны выдернул меня обратно. — Нам нужно ещё раз пройти план съёмочного дня. Ты вносил правки ночью?

— Ничего критичного, — сказал я. — Только добавил пару кадров, где свет будет ломаться.

— «Ничего критичного», — повторила она, глядя в планшет. — Ты добавил ещё один блок съёмки. На час.

— Это всего лишь час, — возразил я. — Зато это будет тот момент, когда зритель наконец поймёт, что с ним что-то не так.

— Я думала, мы работаем над клипом, а не над коллективной психотерапией, — заметила она. — Но ладно. Только, пожалуйста, не развались в середине дня. Мне нужно, чтобы ты дошёл до конца.

Фраза прозвучала почти буднично, но я почувствовал, как сердце на секунду сбилось. Не потому, что я боялся не дойти. Потому что кто-то вслух признал, что такой риск вообще существует.

— Постараюсь, — сказал я. — Без гарантий, но с намерением.

Она хмыкнула:

— Это уже что-то.

Я снова взял стакан с кофе, который остыл, но всё ещё пах горечью, и сделал один глоток. В голове шевельнулась мысль, что, возможно, весь этот день — очередная попытка «вернуться», о которой говорила женщина из сна. Вернуться к себе через чужие глаза. Через пересвеченные кадры. Через дрожащий свет, который наконец-то кто-то заметит.

— Давайте включим всё, что уже повесили, — сказал я. — Хочу посмотреть, как куб живёт, когда мы его зажигаем.

Алекс поднял руку, подавая знак. Свет включился не сразу – сначала загудели приборы, потом один, другой, третий вспыхнули. На секунду пространство заполнилось белым шумом, настоящим, световым. Я щурился, но не отводил глаз. Я хотел видеть этот момент. Момент, когда тьма ненадолго сдаёт позиции и признаёт, что тоже часть установки.

Внутри что-то щёлкнуло – не лампа, а я. Мания улыбнулась, показав зубы, и тихо сказала: пошли работать.

Когда все приборы загорелись разом, павильон на секунду превратился в внутрикадровое солнце. Свет бил так, что воздух казался плотнее, чем бетон. Куб, ещё наполовину недостроенный, вдруг стал меньше – как будто его прижали к земле сверху невидимой рукой. Я стоял в центре и чувствовал, как кожа под футболкой начинает покалывать, словно я стою слишком близко к лампе, которая вот-вот перегорит.

— Выключи половину, — не отводя взгляда сказал я.

Алекс послушно щёлкнул чем-то на пульте. Свет чуть сбавился, стал менее агрессивным, но дрожь осталась. Я всматривался в тени по углам куба и ловил тот момент, когда они начинали жить отдельно от источников. Тени у меня всегда были честнее света.

— Так лучше? — спросил он.

— Так ближе к правде, — ответил я. — Но дилей всё равно нужен. Без него это просто «красиво».

Слово «красиво» прозвучало почти как оскорбление. Я не хотел красиво. Я хотел, чтобы зрителю стало чуть не по себе, и он не понял, почему. Алекс только покачал головой и снова уткнулся в пульт.

— Я заберу его на десять минут, ладно? — Яна уже стояла рядом, положив ладонь мне на локоть. — Пока ты их тут мучаешь, продакшен мучает меня. И мне желательно мучиться с автором.

— Меня интересует, где грань между координацией и пыткой, — пробормотал я, но позволил ей вывести меня из куба.

Мы вышли в соседнее помещение – маленькую комнату с узким столом, несколькими стульями и доской на стене. На доске висел распечатанный план смены, исписанный маркерами разных цветов. Это пространство всегда казалось мне чем-то вроде диспетчерской: здесь реальность с её часами и бюджетами пыталась держать под контролем то, что у меня в голове давно контроль потеряло.

За столом уже сидели продюсер, два человека с ноутбуками и кто-то из клиентов – аккуратный мужчина в светлой рубашке, слишком аккуратной для съёмочного павильона. Спины были напряжённые, лица – усталые, но собранные. Я автоматически стал чуть прямее, как будто меня кто-то выключателем щёлкнул.

— А вот и наш… автор, — продюсер, женщина с идеальной осанкой, подняла глаза и улыбнулась. Слишком быстро, чтобы это было естественно. — Кристиан, да? Мы как раз обсуждали тайминг.

«Наш автор» прозвучало так, будто меня временно арендовали. Я кивнул, сел на свободный стул, поставил локти на колени, пальцы сцепил в замок, чтобы не было видно, как они дрожат.

— Обсуждайте вслух, — сказал я. — Я послушаю, где меня сокращают.

Клиент чуть кашлянул, переводя взгляд с меня на доску.

— Никто никого не сокращает, — вмешалась Яна, жёстко, но без агрессии. — Мы просто пытаемся уложиться в рабочий день. У нас три блока: сцены внутри куба, сцены с водой и финальный отрыв. Ты вчера ночью дописал ещё один блок. Нам надо понять, что с этим делать.

Я посмотрел на план. Цветные прямоугольники, стрелки, подписи. Мой ночной блок был выделен другим цветом – слишком новым, чтобы быть привычным.

— Этот блок важен, — сказал я. — Без него это просто красивая форма. Там первый раз свет окончательно сходит с ума. Это точка, где мы фактически показываем, что мир треснул.

— А зритель поймёт, что это задумка, а не просто технический сбой? — осторожно спросил мужчина в рубашке. В голосе не было явного недовольства, но был страх. Я узнавал его: страх, что проект выйдет за рамки знакомого и привычного для всех.

— Если вы хотите, чтобы он думал только в категориях «нравится — не нравится» и «снят дорого — снят дёшево», то да, это риск, — ответил я. — Если хотите, чтобы клип остался у него под кожей чуть дольше, чем три минуты, это необходимость.

Я слышал, как Яна тихо выдохнула. Продюсер чуть наклонила голову:

— Конкретнее, Крис. Что он там увидит?

— Себя, — сказал я. Поймал на себе несколько скептических взглядов и пояснил, уже спокойнее: — В этом блоке мы ломаем хронологию движения. Герой делает шаг, а свет реагирует позже. Он поворачивает голову, а отражение остаётся на месте. Это не эффект ради эффекта. Это ощущение человека, который всё время запаздывает по отношению к собственной жизни. Поверьте, таких больше, чем вам кажется.

Повисла короткая пауза. Я чувствовал, как внутри поднимается что-то отдалённо похожее на манию – только целенаправленное. Когда я говорил о таких вещах, речь сама становилась чётче. Страх быть бременем на секунду отступал, потому что то, что я приносил, имело форму, а не просто «проблемы».

— По времени это плюс один час, — вмешался один из ребят с ноутбуком. — По деньгам – плюс тридцать процентов от света и смены в стоимость одного дня съёмок.

— Я понимаю, — сказал я. — Но если вы хотите снять просто очередное видео, как человек красиво страдает в кубе — вам не нужен я. Вы найдёте кого-то, кто сделает это быстрее и дешевле. Я же создаю семидневное погружение в новый мир.

Фраза прозвучала жёстче, чем я планировал, но я не спешил сглаживать. Мужчина в рубашке напрягся, продюсер прищурилась, Яна посмотрела на меня так, будто пыталась телепатически сказать «стоп».

— Никто не говорит, что ты нам не нужен, — продюсер всё-таки заговорила первой. — Мы просто пытаемся балансировать между твоим… — она поискала слово, — видением и реальными ресурсами.

— Моё видение как раз зависит от реальности, — ответил я. — Я же не прошу построить настоящий город из костей.

Клиент не понял шутку, Яна тихо усмехнулась. Я почувствовал, как во мне одновременно включаются две системы: одна говорила «не перегни, ты и так для них странный», другая – «говори честно, иначе смысла нет».

— Этот блок можно чуть ужать, — вдруг сказал парень с ноутбуком. — Мы можем перекинуть часть планов в другие сцены. Оставить принцип, но сократить дубляж.

Я повернул к нему голову. В его глазах не было привычной для продакшена раздражённой усталости, там была искра – не мания, но интерес. Тот случай, когда человек увидел в идее что-то, что зацепило лично его.

— Можем попробовать, — кивнул я. — Главное – не выкидывать сам момент «сбоя». Всё остальное можно перетасовать. Завтрашний день лишь начало и многое может пойти вне плана. — Я настороженно скривился. Эту фразе ненавидят все продюсеры и заказчики. Но этот клиент пришёл именно ко мне из-за моего виденья кадра и реализации сумасшествия. Его одежда заиграет именно теми красками, что необходимы для продаж. По сути, это не заказ, а партнёрство.

— Хорошо, — продюсер отметила что-то в блокноте. — Тогда блок остаётся, но мы не раздуваем смену. Пожалуйста, без сюрпризов на площадке, ладно?

— Сюрпризы – это единственное, за что мне платят, — сказал я. — Но я постараюсь сделать их управляемыми.

Яна фыркнула, клиент всё ещё выглядел напряжённым, но уже не так, как в начале. В этом напряжении появилась доля любопытства. Я поймал его взгляд, удержал секунду – длиннее, чем обычно держу чужие, и отстранился.

— Ещё один момент, — сказал он. — Я видел твои прошлые работы. Там много… — он замялся, — странного. В хорошем смысле. Но сейчас важно, чтобы артист… Ты был… узнаваемый. Чтобы его образ не потерялся за всей этой… — он махнул рукой куда-то в сторону куба.

«Странного» и «в хорошем смысле» в одном предложении звучали знакомо. Я сглотнул.

— Я не собираюсь прятаться, — ответил я, — наоборот, всё, что я делаю со светом и тенью для того, чтобы зритель наконец увидел, что происходит на самом деле, когда камера обычно смотрит только на лицо.

— Ты уверен, что зритель это потянет? — спросил он.

— Нет, — честно сказал я. — Но я уверен, что я не потяну ещё один клип, где все делают вид, что живут в ровном пространстве с заполняющим светом.

Снова повисла пауза. В таких паузах я всегда начинал сомневаться: не перегнул ли, не стал ли «слишком». Внутри уже шевелился знакомый страх – оказаться бременем, тем, с кем «слишком сложно». Я снова начал перебирать кольца, чувствуя, как металл впивается в кожу. Это был мой способ заземлиться: если есть физическая боль, эмоциональная кажется менее абстрактной.

— Ладно, — мужчина кивнул, откинувшись на спинку стула. — Давайте пробовать по плану. Вы же не просто так его нам принесли.

Яна облегчённо выдохнула, продюсер записала что-то ещё, и напряжение в комнате чуть-чуть спало. Я почувствовал, как мания внутри делает маленький победный круг – «видишь, нас услышали», а депрессивная часть тихо шепчет: «посмотрим, сколько это продлится».

— Тогда по смене всё, — подвела итог продюсер. — Если вопросов больше нет, можно возвращаться к кубу. Кристиан, ты с нами или тебе нужно… — она поискала слово, — время?

«Время» в её устах звучало как эвфемизм для «пойти развалиться в туалете». Я усмехнулся.

— Мне нужно пять минут, — сказал я. — Потом я вернусь и буду делать вид, что всё под контролем.

— Ты можешь просто вернуться, — вмешалась Яна. — Не обязательно делать вид.

Я посмотрел на неё. В этих словах не было сарказма, только усталость и забота, завёрнутые в рабочий тон. Это было опасно: такие моменты заставляли меня чувствовать себя видимым. А это было и лекарством, и триггером одновременно.

— Пять минут, — повторил я. — Обещаю не исчезать на дольше.

Я вышел из переговорки в коридор. Свет там всё так же дрожал. Я пошёл не к павильону, а в сторону маленького санузла в конце. Дверь, узкое пространство, плитка, зеркало – идеальное место для краткого срыва, который никто не увидит.

Внутри было пусто. Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и на секунду позволил себе расслабить тело полностью. Ноги отозвались слабостью, руки – лёгкой дрожью. Сердце билось где-то ближе к горлу.

Я подошёл к раковине, включил воду, почувствовал холод на коже рук. Взгляд сам собой поднялся к зеркалу. Там был всё тот же человек, что утром, только сейчас с ним случилось ещё одно изменение: глаза стали ярче. Мания подняла занавес чуть выше. Взгляд был не только усталым, но и горящим. Опасное сочетание.

— Ты опять говоришь слишком много, — сказал я отражению. — И опять честно. Это плохо заканчивается.

Вода шумела, перекрывая звуки снаружи. В этой шумовой завесе было почти комфортно. Я закрыл глаза, на секунду позволив себе представить, что, если я их открою, увижу не студийную плитку и своё лицо, а белый город, лестницы, её. Но когда я открыл, там было только зеркало. И я. И дрожащий свет над головой, который никак не мог решить, сколько именно лампочек сегодня должны гореть.

Я закрутил кран, встряхнул руки, провёл ладонями по лицу. Близился тот самый момент перехода: между внутренним миром и внешней ролью. Я не любил его, но умел.

— Пошли, — сказал я себе. — Они там думают, что ты гений. Не будем их разочаровывать прямо сегодня.

Я выключил свет, щёлкнув на всякий случай трижды, и вышел обратно в коридор, встретивший меня тем же дрожащим светом и запахом пластика, кофе и пыли, который был одинаковым во всех студиях мира. На секунду мне показалось, что я застрял в петле: ванная, коридор, дрожащие лампы, куб, совещание, ванная, коридор, дрожащие лампы… Где-то между этими точками должен был находиться «я», но иногда казалось, что он просто прыгает по ним, как бракованный файл по таймлайну.

Я вернулся в павильон. Там уже было громче: кто-то тащил стойки, кто-то перекидывал кабели, кто-то ругался себе под нос, потому что тейпы опять закончились. Световые приборы частично погасли, ведь Алекс тестировал пресеты, на пульте мигали кнопки, как маленький космический корабль.

— А, воскрес из мёртвых, — крикнул Алекс, увидев меня. — Мы тут уже решили, что ты сбежал.

— Я бы так сделал, если бы знал, где их выдают, — ответил я. — Ну что, лампочки научились отставать?

— Чуть-чуть, — он махнул рукой. — На доли секунды. Твой дилей. Но если что-то пойдёт не так, я скажу всем, что это идея автора.

— Так и делай, — я подошёл к монитору, где уже стоял оператор, плотный парень с бородой и внимательными глазами. — Покажешь?

Он приветственно кивнул.

— Глянь, — сказал он и нажал пару клавиш.

На мониторе ожило изображение куба. Пустой каркас, несколько световых пятен, ещё не идеальная картинка, но уже не просто павильон. Я смотрел и видел, как одно из пятен включается с крошечной задержкой. Почти незаметной.

— Можешь замедлить? — попросил я.

Он сделал плейбэк и снизил скорость. В замедлении это стало очевидно: один источник бьёт сразу, второй догоняет. Тень на дальнем углу двинулась, как будто её дёрнули за нитку. Мелочь. Но я почувствовал, как что-то внутри отзывалось с этим движением, как больная мышца на точный нажим.

— Вот это и есть, — тихо сказал я. — Оставь.

— Ты уверен, что зритель не решит, что у него телевизор лагает? — спросил оператор.

— Если зритель решит, что у него лагает телевизор, значит, мы сделали всё правильно, — ответил я. — Пусть шлёт жалобы производителю. Нам своё отработать.

Он усмехнулся, но без недоверия, скорее с любопытством.

— Ты сегодня особенно… — он поискал слово, — собранный.

— Это мимикрия, — я подвинулся, чтобы не мешать. — На самом деле я всё тот же.

Яна уже руками заводила людей по местам, как режиссёр движения загоняет массовку. Она всегда проверяла каждого актёра массовки так, что становилось страшно пронести лишний батончик на перекус.

— Крис, нам нужно пройти блок с артистами массовки по движениям, — сказала она. — Они скоро соберутся в полном составе, но пока давай отработаем всё на тебе. Чтобы потом не тратить их время на твои «а давайте попробуем ещё вот так».

— То есть будем тратить моё? — уточнил я и засмеялся. — Логично.

Я залез в куб. Внутри сразу стало тихо, хоть звук вокруг никуда и не делся. Просто металл и свет замкнули меня в отдельном объёме. Я встал в центр, ровно там, где по плану должен был стоять завтра та версия меня, которую потом будут обсуждать тысячи людей в комментариях, не имея ни малейшего понятия, что у этого образа.