Воспоминания, рассказы, стихи, баллады, поэмы…

©Бовин Михаил

Чупыч

История эта началась в подмосковном Марфино. В 1985 г. в Марфино был пансионат, где в это время отдыхали моя жена и дочка. И я на выходные приезжал навестить их.

В прошлом Марфино было усадьбой князей Голицыных с красивым дворцом в готическом стиле и большим прудом, к которому спускались ступени от дворца. Посреди пруда был остров, заросший деревьями и кустарником. Вокруг раскинулся старинный парк в английском стиле, но о стиле можно было только догадываться. Парк был сильно запущен. Он зарос подлеском, кустарником, и высокой травой, но дорожки, когда-то посыпанные битым кирпичом, еще просматривались. Вот там и произошла эта встреча, изменившая судьбу, по крайней мере, одного из нас.

Был конец июня. Погода стояла чудесная, и я пока все отдыхали, после завтрака решил прогуляться в парке. Оказавшись в тени деревьев, я ощутил прохладу. Очень красиво пела зеленушка. Я брел среди вековых дубов и лип, наслаждаясь тишиной. Пахло липовым цветом. Высоко в кронах гудели пчелы. Порхали бабочки, в высокой траве стрекотали кузнечики, я был счастлив. Ни о чем не думая, я никуда не спешил. После Московской суеты это казалось сказкой, будто я очутился в стране Эльфов и фея Расслабуха, напевая что-то голосом зеленушки, вела меня старинными дорожками парка в никуда. Но тут в эту гармонию стали встраиваться какие-то посторонние звуки. Это было похоже на какое-то фырканье, хрюканье. Справа от тропинки я заметил, как колышется трава, и покачиваются низкорослые кустики. Я поцокал языком и на дорожку выскочило лохматое чудо все в колтухах, в репьях и каких-то тютюшках.

Оно было похоже на малого пуделя. Его коричневая выгоревшая на солнце шерсть была сцементирована еще прошлогодними семенами череды и репейника. Он с любопытством уставился на меня, приветливо помахивая купированным хвостиком. Меня поразили его глаза, из них разве что только искры не летели. В них было столько азарта, что я даже сам как-то встрепенулся. Я понял, что он хочет. “Магия какая-то” – пронеслось в голове. Он стоял и смотрел на меня, как будто ждал команды. Я резко выбросил руку влево. Пес метнулся в указанном направлении и исчез в высокой траве. “Оппапа…” – протянул я, вскинув брови, слов у меня не было. Пес минут десять шарился в зарослях чапыги и ничего не найдя выскочил на дорожку и снова уставился на меня. От нетерпения он переступал с лапы на лапу, и я показал ему рукой вправо. Он прыжком скрылся в траве. Я только рот раскрыл: “Собака-то работает!”

С моего места было хорошо видно, где он рыщет. Глубина его поиска была около тридцати метров. “Идеальное расстояние для ружейного выстрела” – подумал я. По работе он напоминал спаниеля, только ход его был легче. Когда это лохматое чудо вновь появилось на дорожке, я решил познакомиться с ним поближе. Присев на корточки, я подозвал его к себе. Пес медленно подошел, повиливая хвостиком, немного опустив голову. Я осторожно погладил его, слегка ощупал, он не испытывал никакого беспокойства. Он даже позволил осмотреть его зубы. По всему было видно, что это молодой кобель с хорошо развитой мускулатурой, ну просто крепыш с белоснежными зубами и идеальным прикусом. Ему от силы был год – полтора. “Ну вот, милок, и познакомились. Как же тебя кличат?”

Пес не отходил от меня, все крутился под ногами, подставляя то бока, то голову, что бы его чесали и гладили. Я поднялся. “Ну, что пошли?” Он послушно, затрусил впереди временами, оглядываясь. Я не спеша следовал за своим новым другом. Пес, не отвлекаясь, уверенно следовал каким-то только ему известным маршрутом. Мне даже показалось, что он ведет меня куда-то. И я не ошибся. Вскоре мы вышли к берегу пруда. Тут мой лохматый друг оживился. Его купированный хвост заработал, как взбесившийся метроном. Он остановился, потянулся вперед и осторожно вошел в прибрежную осоку. Через минуту чуть впереди раздался всплеск, как будто в воду бросили что-то тяжелое. Из-под куста, свисавшего над водой, с шумом и кряканьем вывалился выводок хлопунцов кряквы. За ним – с остервенением, злобно поскуливая на расстоянии вытянутой руки, быстро плыла собачья морда. Утята были уже большие, почти на крыле, и догнать их ему было не реально. Некоторые из них ныряли, и пес плавал кругами, карауля тех, кто вынырнет.

Убедившись в бессмысленности своей затеи, он выбрался на берег. Отряхнувшись, пес еще долго возил свою мокрую морду по траве.

Собака производила впечатление бездомной, уж больно она была запущенной. Колючки и всякого рода семена, набившиеся в ее шерсть, доставляли ей беспокойство и она постоянно чесалась. И тут меня осенило! Я понял, что оказался случайным свидетелем охоты этой зверюги, которая пыталась раздобыть себе что-то на завтрак. Но не все так просто в этой жизни.

Время пролетело незаметно. Приближался обед, и я решил, что будет несправедливо оставлять псину голодной. Пока я шел к столовой, собака бегала поодаль, не теряя меня из виду, постоянно что-то выжуравливая вдоль дорожки.

Мы подошли вовремя. Мои уже пообедали, и жена несла для меня накрытую тарелку. Я достал оттуда котлету и предложил псу. Он деликатно взял ее и отойдя в сторону не торопясь, с достоинством ее сожрал.

С детства я очень любил собак. Знал многие породы, но завести щенка не было возможности, так – как жили мы в коммуналке в Сиротском переулке (ныне улица Шухова). Раньше вся эта квартира принадлежала моему деду Павлу Яковлевичу Бовину, но после того как в 1937 году моего дедушку расстреляли в Донском монастыре, к нам в квартиру подселили бухгалтера из НКВД с семьей. Так моя бабушка с моим папой оказались в одной комнате. Это потом уже появилась мама, а потом и я. Соседи оказались хорошие, доброжелательные люди. Бабушка моя Мария Степановна любила рассказывать мне о своем детстве в селе Кстово Нижегородской губернии. Рассказывала, как ребятишками бегали весной по проталинам босиком, как залезали в конуру к собаке Норме, у которой были щенки, которых она позволяла тискать, лениво поглядывая, не обижают ли ее чад. Много чего интересного рассказывала бабушка.

Надо сказать, Мария Степановна была очень образованным человеком. Закончив в 1918 г. московскую консерваторию по классу вокала у профессора Мазетти, пела в опере Зимина.

По воспоминаниям бабушки в большой комнате стоял рояль цвета слоновой кости из особняка фон Мекка и летом во время домашней репетиции в распахнутые окна из дома напротив, кричали: “Мария Степановна, – Чио – Чио – Сан!” И она пела. Ее репертуар включал в себя двести произведений на итальянском языке, не считая то, что исполнялось на русском.

Бабушка была не первой женой Павла Яковлевича и маленького Юру на лето отправляли в село Кадницы Нижегородской губернии в дом моего прадеда Якова Борисовича Бовина, где его ждали шестеро сводных братьев и сестер. Деда женили рано, а так как он был речник да наверно ещё и романтик, то первенцев своих называл именами путешественников и мореплавателей. Так появились Христофор, Марк, потом видимо дед начал взрослеть и романтика куда-то ушла, что отразилось на именах остальных ребятишек.

Бывало, отец мне рассказывал, как дед учил его плавать: “Взял и сбросил меня с баржи в Волгу и кричит: под себя греби Юр, под себя – вот видишь и поплыл”. Сам дед плавал как тюлень. Купался в крещенские морозы в проруби. Был здоровый закаленный человек.

Я разминулся с ним во времени на десять лет.

Если бы дедушку не расстреляли, то наша жизнь могла бы сложиться по-другому. Павел Яковлевич Бовин был большим начальником. Имел персональный автомобиль с шофером – телохранителем и должность его называлась очень длинно: “Начальник северного центрального управления речного транспорта Наркомата водного транспорта СССР”. Эту должность дед получил, будучи начальником Волжского пароходства за организацию доставки караванов с нефтью из района Каспия занятого белыми в 1919 -21 гг.

По Волге даже ходил пароход “Павел Бовин”. По рассказам ему приходилось иногда заседать в большом Совнаркоме с вождем мирового пролетариата во главе. Так что, когда деда не стало, жизнь нашей семьи была предопределена. Бабушка не могла никуда устроиться, а папу впоследствии отчислили со второго курса института, как сына “врага народа”.

Я родился после войны и очень хорошо помню, как мы нуждались. Отец работал составителем красок на фабрике художественных изделий – просто больше никуда не брали, а мама горбатилась копировщицей на заводе “Красный пролетарий” и часто брала работу домой, чтобы хоть немного ещё подзаработать.

Мне было десять лет, когда реабилитировали деда. Нам выплатили какие-то деньги в качестве компенсации, и мы все как-то распрямились, вздохнули свободно, казалось, будто в зале зажгли свет после страшного фильма. И сразу как-то неожиданно объявились друзья, которые в свое время куда-то пропали, и жизнь стала налаживаться.

Когда-то, будучи ещё совсем молодым, папа работал на “Мосфильме” помощником режиссера и отвечал за реквизит. Самое трудное было вернуть его после съемок. Время было трудное, и многие актеры носили реквизит, как повседневную одежду, и молодому помрежу можно сказать еще мальчишке приходилось ездить по всей Москве, собирая этот реквизит. И иногда на просьбу вернуть бушлат, в котором снимался заслуженный артист Советского Союза, в фильме “Иван Никулин – русский матрос”, слышалось: “А я его, деточка, пропил!”

Вот там, на съемках этого фильма и встретились мои родители.

А еще до их встречи папа пытался поступать во ВГИК на режиссерский факультет. Экзамен по рисунку принимал народный художник СССР Федор Семенович Богородский: большой оригинал, циркач, поэт, футурист, чекист и еще много чего можно было бы рассказать о нем. Однако в детстве учась в гимназии, Феденька любил почудить. Будучи сыном известного адвоката, он ничего не боялся и позволял себе некоторые вольности. Когда батюшка входил в класс, то с задней парты в стойке поднимались Федькины ноги, на что батюшка, вопрошая отрока сильно воротя на “О”, возглашал: “Федор, Федор, тьфу болван!” Дело в том, что моя бабушка, в то время Маша Красильникова, была ровесницей Феде и училась в женской гимназии Нижнего Новгорода и была двоюродной сестрой Феди. Поэтому некоторые эпизоды их детства были известны нам.

Так вот на экзамен по рисунку Федор Семенович принес какую-то плевательницу из курилки, на нее положил тряпочку и со словами: “Граждане абитуриенты! Представьте себе, что перед вами урна с прахом погибших моряков!” Вышел из аудитории.

Отец очень хорошо рисовал в школе, где он учился, висели даже картины, написанные им маслом, но вокруг было столько хорошеньких абитуриенток, которым так хотелось помочь, что на свой рисунок время не хватило, и дядюшка вкатил ему трояк. После чего поинтересовавшись: “Как мать?”, и услышав: “Да вроде как ничего”, они распрощались и больше уже никогда не виделись.

До встречи с мамой отец был заядлым охотником. Любовь к этому занятию ему привил его дядька – бабушкин младший брат Николай Степанович Красильников. Он и подарил ему первое в его жизни ружье – курковую одностволку ижевку. И как-то раз, а дело это было на даче под Рузой, папа со своим двоюродным братом Алешкой Красильниковым, который был на год его младше, пошли в лес за грибами, и вышли к лесному озеру, на котором плавали два чирка. Мальчишки, бросив корзинки, побежали домой за ружьем. Однако бабушка Юля усадила их обедать. Спорить было бесполезно. Юлия Михайловна была строгая, недаром воспитывалась у помещицы. Ребята буквально проглотили обед, за что от бабки получили по затрещине, схватили ружье и побежали на озеро.

Утки были на месте. Они спокойно плавали на середине озерца. Охотники стали скрадывать свою добычу, все ближе и ближе подкрадывались они и были уже совсем близко, как тут Алешка, который шел сзади, наступил на сухую ветку, чирки стремительно взлетели. Охотник выстрелил. Да куда там! Грохот выстрела и свист крыльев растворился в тишине леса.

Вечером обо всем узнал Николай Степанович и про сухую ветку и как Юрка мазанул. Терпеливо выслушав юных охотников, он сказал: “Да все правильно, просто чирок очень быстрая утка и еще не каждый охотник собьет ее влет”. Эта первая охота запомнилась папе на всю жизнь.

Когда я был еще малышом и только начинал чего-то соображать, моими любимыми игрушками были всякие охотничьи причиндалы: пыжи, стреляные гильзы, особенно нравился мне Барклай (прибор для снаряжения патронов). Дома у нас была очень старая охотничья энциклопедия, сильно потрепанная мною в детстве. Только сейчас я понимаю, что это была за книга. Там было все от оружия до охотничьих собак, от капканов до силков на боровую дичь.

В то время родители отправляли меня на все лето за город в Барыбино. Там от завода “Красный пролетарий” был детский городок, который включал в себя ясли, детский сад и пионерский лагерь. Воспитатели приводили нас на полянку в лесу, расстилали солдатское одеяло и мы ползали по нему, как слепые кутята, все в панамках и покусанные комарами. Так я и вырос в лесу, пройдя все возрастные стадии этого детского городка. Там я научился ловить руками бабочек и стрекоз, хватал жуков, ящериц, лягушек, ежей и всех кого мог потрогать и поймать. Страха у меня не было, было любопытство. Тогда мы все такие были.

Когда ко мне приезжали на родительский день, я был счастлив. Мы шли в лес, расстилали покрывало и родители кормили меня всякими домашними вкусностями. Потом мы гуляли по лесу, слушали птиц. Папа точно определял какая поет и учил меня распознавать их по голосам. В лесу собирали грибы, ягодами угощали маму и домой мои родные уезжали с дарами леса и большим букетом полевых цветов для бабушки. Они напоминали ей детство. И я представлял себе, как она будет радоваться, вдыхая запахи знакомых ей цветов, опуская свое лицо в мой букет.

А в Москве в это время проходил фестиваль молодежи и студентов. Шел 1957 год.

Дома у нас кого только не было! Черепаха, ёжик, рыбки, волнистые попугайчики, морская свинка Пуська, которая начинала радостно беситься и визжать, как только слышала наши два звонка в дверь.

Однажды ежик, который жил под ванной, ночью решил прошвырнуться по квартире. И надо же было такому случиться, что в то же самое время соседка Феона Васильевна, которой было далеко за восемьдесят, вышла в туалет на босу ногу и наступила на ежа. Что тут началось! Все выскочили в коридор кто, в чем был, зажгли свет. Бабка Феня стоит, крестится, кто смеется, кто ворчит, ну, в общем, ежика пришлось отдать.

Но я не переставал мечтать о собаке. Несколько раз приводил домой разных чистокровных дворняг, но соседи были против и мне оставалось только мечтать о своем четвероногом друге, который у меня обязательно будет, когда я вырасту.

По нашему переулку выгуливали разных собак, но больше всех мне нравилась Динка – ирландский сеттер. Ее владельцы были чудесные люди Аркадий Иванович и Анна Никитична. Это была пожилая пара. Она была просто красавица: белая как полярная сова, даже ее седина и возраст не могли скрыть ее очарование, а Аркадий Иванович напоминал штабного офицера. Стройный, подтянуты, всегда подчеркнуто вежлив, они были похожи на людей из прошлого века, о которых я читал в книжках.

Когда я видел из окна кого-то из них с собакой, то выскакивал из дома, отложив уроки, чтобы хоть немножко с ними погулять. Динка всегда радовалась, увидев меня, и после бурного приветствия с поглаживанием и подаванием лапы мы продолжали прогулку.

И как только у нас появилась отдельная квартира и согласие всех членов семьи, я принес домой щенка. К тому времени я уже был членом охотничьего общества, у меня было ружье, не хватало только охотничьей собаки. Так в доме появился Урман.

Это был щенок западносибирской лайки чисто белый тепленький комочек, который помещался в моей шапке. Счастью не было предела. Я сам готовил ему еду, кормил, дрессировал, следил, чтобы при нем не пользовались дезодорантами и духами, чтоб не завалить ему чутье.

Урмаха вырос хорошим псом с раскосыми волчьими глазами, большими клыками и туго закрученной баранкой хвоста. Урман на ханты-мансийском означает непроходимая лесная чаща. Выезжали мы с ним и на полевые испытания. По белке собака работала на загляденье – лапы на дерево не ставил. Сидя и глядя вверх лаял, показывая что нашел. Когда же белка шла верхом с дерева на дерево Урман, задрав голову, не отрывая взгляда от зверька, чуть припадая на задние лапы с лаем следовал за ним. Другое дело медведь. Пес был молодой, и я не ждал от него хваток по зверю, за то он с близкого расстояния яростно облаивал топтыгина, за что и получил берложный диплом третьей степени, который тут же на полянке с егерями и обмыли.

Когда Урман совсем подрос, мы получили первое приглашение на охоту. Как-то гуляя с собакой в Воронцовском парке, я познакомился с одним охотником, звали его Виктор. Он давно увлекался охотой, был председателем охот – коллектива, изобретал и отливал свои пули и об охоте знал почти все. Прирожденный лидер, он отлично стрелял и пользовался неоспоримым авторитетом, в коллективе у охотников и у него тоже была лайка. Мы жили недалеко друг от друга и часто с собаками встречались в парке. Там он и предложил съездить с ним на охоту по кабану.

Была поздняя осень. Лес пожелтел, частично сбросив листву, стояли багровые осины. Поредевшие кроны берез обильно посыпали землю желтой листвой, и только ольха еще не сдавалась, кое-где зеленея на фоне желтого подлеска, да островки хвойников выделялись темно-зелеными пятнами на фоне осеннего леса.

Прибыв на базу, расположились в охотничьем домике. Пристроив на дворе собак, поужинали и сразу легли спать, вставать надо было очень рано. Наутро егерь отвел нас на место. Собаки, предчувствуя загон, нервно поскуливали на коротких поводках. Расставив номера, егерь повел загонщиков к месту начала движения. Расположившись цепью по сигналу, спустили собак и двинулись вперед, ориентируясь по голосам. Собаки сразу ушли в поиск, мелькая где-то впереди. Особенно хорошо был виден Урман на фоне поредевшей листвы подлеска.

Лайка – это собака, которая в лесу обязательно кого-нибудь найдет. Напав на след, она делает большой круг и не найдя выходного следа, начинает активный поиск в этой зоне. Обнаружив зверя, лайка, пытаясь его остановить, старается зайти на него с головы и лаем дает знать охотнику, что зверь остановлен. Задача последнего – тихо подойти на голос собаки и произвести точный выстрел. Таким образом, лайка, накручивая свои круги, как олимпийские кольца прочесывает лес словно гребешком. Однако зверь, особенно кабан, часто пытается уйти из-под собаки, тогда лайка, стараясь остановить его, хватает кабана за гачи, после чего зверь резко разворачивается на собаку, не давая ей зайти сзади. Со стороны это выглядит вроде как удар носом, но на самом деле все происходит гораздо жестче и настолько молниеносно, что не успеваешь заметить, как собачьи клыки вонзаются в тело зверя, после чего следует рывок и собака резко отскакивает в сторону, продолжая злобно облаивать кабана.

Первый загон оказался пустышкой, после чего мы переместились в другой квартал леса. Лес в основном был лиственный. Изредка попадались заросли густого ельника. Загон почти заканчивался, как вдруг я услышал лай. Работала Ада – собака Виктора. К ней присоединился голос Урмана. Собаки злобно лаяли по зверю. Я почти бежал на их лай. Стараясь не шуметь, пробираясь сквозь подлесок, я еще издалека увидел, как лайки крутятся возле густого ельника. Виктор был уже там и низко пригнувшись, пытался что-то рассмотреть в зарослях молодых елок.

Ельник был в небольшой ложбинке, и рассмотреть там что-либо было затруднительно. Но собаки явно показывали, что в елках кто-то есть. Они злобно лаяли, наскакивая на ельник, но в дебри не лезли. Наконец Виктор там что-то разглядел и прогремел выстрел. Оттуда раздвигая елки, как траву, вылетел здоровенный секач. Собаки бросились за ним. Кабан сильно хромал. Пуля перебила ему заднюю ногу и собаки шли с двух сторон, пытаясь зайти с головы. Иногда им это удавалось, и они заходили на кабана яростным лаем. Получилось так, что секач пошел вдоль линии стрелков, и мы с Виктором испуганно переглянулись: “Там же собаки!” Но было уже поздно, с номеров загремели выстрелы. После канонады все стихло. Кто-то прокричал: “Дошел!” И мы с радостью услышали лай. Громко разговаривая, мы быстро пошли вперед. Пройдя около сотни метров, мы увидели лежащего кабана, которого трепали собаки. Секач был здоровенный – килограммов на двести. Со всех сторон подходили загонщики. С номеров подтягивались стрелки, на ходу выясняя, кто же завалил кабана. Немного погодя приступили к разделке туши. Двое шустрых ребят справились с этим довольно быстро. После разделки мясо разложили на равноценные кучки по количеству охотников и стали делить. Участники охоты вытянулись в шеренгу вдоль разложенного мяса, а Витя Кривопусков, как старший команды, встал ко всем спиной и егерь, указывая веточкой на кучку мяса, спрашивал:– “кому?” И Виктор говорил кому. После чего все кого называли, подходили и укладывали мясо в свой рюкзак. Собаки в это время лежали в сторонке привязанные к кустам и с безразличием наблюдали за происходящим, так как уже успели полакомиться угощением почти из каждой кучки.

Прибыв на базу, отправили в ветеренарку часть селезенки и пашины кабана на предмет трихинеллеза. Вскоре получив ответ, стали жарить кабаний ливер с луком, и раскладывать съестные припасы у кого что было. От запаха этой жарехи, распространившегося по всему помещению, аж кружилась голова. Поставив большую сковороду на середину стола, все кто не за рулем, выпили по стопке, после чего все вместе навалились на жареху. Мне голодному и уставшему казалось, что я ничего вкуснее доселе не ел. Народ за столом раскраснелся, пошли охотничьи байки, все дружно отметили хорошую работу собак. Время пролетело незаметно, и надо было уже собираться в дорогу.

Дома встретили нас как героев, да еще с добычей. Урмаха полакав воды, плюхнулся на свое любимое место в большой комнате и уснул, поскуливая и бегая во сне. В тот год мы с Урманом всю зиму провели в загонах. Это было незабываемо. В загоне столько можно увидеть: то зайца поднимешь, то тетерева с берез сорвутся, то стайки снегирей или свиристелей с черемухи или рябины вспорхнут. Зимой так красиво в лесу! Под ногами и на деревьях искрится пушистый снег. Если бы не крики загонщиков, то можно было бы оглохнуть от тишины. Вокруг тебя зимняя сказка и ожидание какого-то чуда наполняют душу восторгом. Выходишь на полянку, а в центре калина, поникшая ветвями до самой земли под тяжестью ягод и снега. Видно не добрались до нее еще снегири и свиристели. Возьмешь гроздь калины в рот, а от замерзших ягод аж зубы ломит, и горьковатый сок наполняет рот лесной благодатью. После этого долго еще пить не хочется. Угостился калиной и бежишь дальше, разрывая тишину своими – “док! Док! Остался без порток!”

Так прошла наша первая охотничья зима. Урман заматерел в загонах и превратился в белоснежного красавца кобеля западносибирской лайки. Но в нашей маленькой стае я был бесспорным вожаком с неоспоримым авторитетом. И когда мы с Чупычем появились на пороге, он мне очень даже пригодился.

Когда я открыл дверь, Урман стал прыгать на меня, поскуливая от радости, он не сразу заметил, что я не один. Все произошло ожидаемо. Чупыч, злобно рыча, бросился на Урмана, защищая своего нового хозяина. Я едва успел растащить их за холки. После того как я громко крикнул – “гулять!” – псы несколько остыли, и мне даже удалось одеть, ошейник на лайку. Оказавшись на улице, собаки обнюхались, затем пометили несколько деревьев, и как ни в чем не бывало стали прогуливаться поблизости от меня. Чупыч, оказавшись в незнакомом месте, старался держаться все же поближе.

В подъезд мы зашли одновременно. Поднявшись на второй этаж – вошли в квартиру. Собаки вели себя спокойно. Урман ушел на свое любимое место и там улегся. Мне даже страшно было подумать, что было в тот момент у него в голове: “Мой друг! Мой вожак! Который делит со мной последний сухарь в лесу! Притащил в дом какого-то наглого, лохматого пса?! Ну, это просто уже, не в какие ворота!” Когда я проходил мимо он провожал меня взглядом, как бы спрашивая: “И надолго он у нас?” Вопрос его остался без ответа, так – как Чупыча завели в ванную на “дезинфекцию”. Пока его мыли, пес стоял, как памятник. С него текла такая грязь, что пришлось использовать почти весь шампунь. Помыв пса, я не дожидаясь, пока он отряхнется, набросил на него старое полотенце и тщательно вытер собаку, но он все равно отряхнулся.