Маньяк и тайна древнего русского клада

Глава V. Допрос с пристрастием и новая жертва

Хотя Денис и считался человеком, подозреваемым в одном из самых жестоких и отвратительных преступлений, но официального обвинения предъявлять ему пока не решались; а доставив предполагаемого маньяка в районный отдел, каждый попросту занялся исполнением основных, повседневных обязанностей. Единственный (кому было надобно больше всех) подполковник Карелин ходил по заинтересованным кабинетам и, страшно нервничая, уговаривал немедленно приступить к активным мероприятиям и основательно допросить «презренного негодяя». Разумные высокопоставленные начальники, зная недалекий ум сумбурного самодура, молчаливо отмахивались, словно бы он являлся какой-нибудь назойливой мухой: они-то прекрасно осознавали, что построить откровенную беседу (на чём?!) на недоказанном домысле в настоящем случае навряд ли получится.

Так Градов и просидел в одном из кабинетов оперативного состава до окончания истекшего дня, а впоследствии остался в районном отделе и на́ ночь. Начальнику поселкового отделения ничего другого не выходило, как «несолоно хлебавши» отправиться отдыхать. Предполагаемый допрос особо опасного преступника отло́жили до утра́: областное управление пообещало выделить сведущих, наиболее профессиональных, сотрудников, которые, сверх прочего, привезут с собой технический полиграф, способный развязывать языки и отпетым молчунам, и прожжённым, матёрым преступникам.

Вот и настал решающий день в судьбе молодого оперуполномоченного, когда от одного неверного слова может поломаться вся его дальнейшая жизнь. Не стоит говорить, что он (немного уже знакомый с действенными методами, какие применяются в органах внутренних дел) чувствовал себя не то чтобы неуютно и неуверенно, но подвергся безотчётному, ни с чем не сравнимому, страху и давно уже прощался и с полицейской карьерой, и со счастливой свободой. На протяжении прошедшей ночи, показавшейся продолжительно долгой, как бы он не пытался, но так и не сомкнул затуманенных, отчасти заплаканных, глаз; к наступившему у́тру невыспавшийся юноша мало того что выглядел вконец перетрусившим, так ещё и выжался словно лимон, утративший всяческую возможность достойно сопротивляться. Как распорядился начальник местного отдела внутренних дел («от греха подальше…»), молодого человека в добровольно-принудительном порядке перевели в одну из одноместных камер, предназначавшихся для временно задержанных лиц. Пусть возмущённая душа юного полицейского и бурно негодовала, но, скрепя сердце, ему пришлось подчиниться.

Он думал, что им займутся с самым рассветом (ну, или чуточку позже?); впрочем, неумолимое время потихонечку шло, а к нему никто не соизволил спускаться. Страшно хотелось и есть и пить, однако про Градова словно забыли, лишив его первостепенных потребностей, необходимых для нормальной жизнедеятельности молодого, всё ещё росшего, организма. По его мнению, пренебрежительное отношение не представлялось чем-нибудь удивительным, ведь другие полицейские теперь его считали не просто неопери́вшимся юношей, не укоренившемся в общественном коллективе, но ещё и (по его убеждению?) жестоким маньяком-убийцей, обманным путем затесавшимся в их дружное полицейское братство.

Вот таким невеселым думкам подвергал себя взволнованный парень, когда в половине одиннадцатого в промозглую «казематку» вошёл начальник уголовного розыска, сопровождаемый оперативником, прибывшим из областного центра, и, разумеется, господином Карелиным.

– Меня зовут Сазонов Михаил Александрович, – представился незнакомый мужчина, казавшийся главным как по чину, так и по званию; без особых предисловий он взял инициативу в искусные, умелые руки: – Я подполковник полиции, курирую преступления, связанные с загадочными убийствами и жестокими изнасилованиями. Как ты, наверное, понимаешь, – старший офицер, по сути, не церемонился, – в ближайшее время нам предстоит и плотно и тесно общаться, пока мы не сдвинемся с мёртвой точки и пока не придём к безоговорочному консенсусу. Первым делом спрошу: есть ли тебе нам в чём-то открыться? Если имеется, то лучше признайся сейчас. В настоящем случае мы ещё как-то сможем тебе помочь, потом же, к общему сожалению, будет намного труднее. Ну так как, существует ли нечто, что сильно тяготит смятенную душу?

Опытный офицер, он отлично знал оперативное дело, проведя на службе в органах внутренних дел лучшие годы изрядно насыщенной жизни. Достигнув тридцатисемилетнего возраста и выследив не одного закоренелого, отъявленного преступника (считавшего себя чересчур хитроумным), Сазонов отлично разбирался и в человеческой психике, и в эмпирической психологии (почему и был назначен на самое ответственное направление в оперативных расследованиях). Статными внешними данными он выдавал привлекательного человека, следившего за подтянутой фигурой и уделявшего немалое время активным занятиям спортом: высокий рост гармонично сочетался с натренированным крепким телосложением; ухоженное лицо отдавало бронзовым оттенком смуглого цвета кожи; серые глаза по краям были чуточку карими, а пронзительным взглядом могли поведать, что их самоотверженный обладатель отличается пытливым умом и расчётливым разумом; нос – в целом прямой, лишь к концу смотрелся несколько вздернутым, передававшим некую капризность волевой, но и ранимой натуры; средние уши представлялись чуть оттопыренными и ничуть не скрывались за чёрными волосами, представленными ухоженной короткой причёской; мясистые губы прикрывались аккуратно подстриженными усами. Строгое одеяние областного сотрудника представлялось дорогим коричневатым костюмом, отлично сочетавшимся с белоснежной рубашкой, украшенной изящным, в небольшую крапинку, галстуком. Глядя на опрятного, превосходно сложённого, человека, складывалась оправданная оценка, что перед тобой находится не просто сотрудник, неплохо знающий розыскное дело, а целиковый кибернетический организм.

Именно такое впечатление и утвердилось в сознании молодого оперативника, вследствие чего поникшая душенька загрустила значительно больше (начинало складываться определенное мнение, что, с помощью его непосредственного руководителя и начальника уголовного розыска, ивановский оперативник сумеет склонить его признаться в чём угодно, к примеру, к разрушению двух башен Всемирного торгового центра, ну, или в крайнем случае к нашумевшему убийству американского Кеннеди). Объятый непобедимым страхом и колотившей нервозной дрожью, молодой человек отчётливо понимал, что помощи ему дожидаться неоткуда, – машинально он замкнулся в себе и приготовился выдерживать сокрушительный психологический натиск, непередаваемый никакими простыми словами. Наверное, именно поэтому на заданный подполковником первый вопрос он ответил и злобно, и неприветливо, сжимаясь словно загнанный в угол дикий зверёк (опустил книзу глаза и насупил лицо) и отображаясь дребезжащими интонациями:

– Я ничего не делал и раскаиваться мне не в чем. Вы собрали́сь «повесить» на меня очередное нераскрывающееся убийство; ну, так что же… дерзайте. На то воля ваша.

– Ты давай здесь не умничай, – грубо оборвал его Герман Петрович, в присутствии областного оперативника не решившийся рыкнуть, по обыкновению, грубо, – следы преступника ведут к твоему поселковому дому, а там обрываются. Сие, «поганый негодник», может означать однозначное – ты и есть тот самый жестокий убийца!

Ивановский подполковник одарил неугомонного начальника остужавшим взглядом, яснее-ясного говорившим, что тот значительно опережает планируемые события, да и просто суётся в чужое дело; можно сказать, региональный офицер уже пожалел, что позволил тому участвовать во время следственного допроса. В любом случае вслух он заносчивому самодуру ничего не сказал, а отвернувшись к Денису, спокойно промолвил:

– Согласишься ли ты – если к тому возникнет необходимость – пройти психофизиологическое исследование и ответить через техническое устройство на интересующие нас простые вопросы?

– Конечно, – не задумываясь, выпалил молодой человек, придавая произнесённым словам как можно большей уверенности, – мне скрывать нечего, и я готов на любые правомерные процедуры, лишь бы доказать вам полную невиновность. Я сам не понимаю, как вдруг стало возможным, что следы маньяка-убийцы привели к моему временному жилищу? Очевидно, меня кто-то слишком сильно желает подставить?.. – пожал он, недоумевая, плечами.

– Но зачем? – вмешался Бесстрашный, выгодно отличавшийся от Карелина покладистым характером и непременным желанием докопать до искомой истины, а не «загру́зить» первого человека, попавшего под лёгкое подозрение. – А главное, кому – такое! – могло прийти в голову?

– Я не знаю… пока, – понуро потупившись, продолжил Денис подрагивать нервными нотками, – но непременно хочу это выяснить…

Договорить младший оперуполномоченный не успел, так как Герман Петрович, никак не реагировавший на ивановского сотрудника и считавший себя непревзойдённым мастером развязывать преступные языки, грубо оборвал недоговорённую короткую реплику. Придавая выразительному лицу звериное выражение, он гробовыми интонациями зло прорычал:

– Хватит нам «ваньку валять»! Мы всё уже хорошо себе представляем, – что именно ему известно, уточнять он не потрудился, полагая, что одного, по его мнению сильного, утверждения будет более чем достаточно, – и всё равно тебя, «мерзавца», засадим – доказательств хватает! Давай уже сознавайся и сэкономь нормальным людям их драгоценное время! У нас и без тебя, «паскудный ублюдок», рабочей мороки хватает!

Областному оперативнику, видимо, было в диковинку подобное проведение следственных действий, и он, ошарашенный и опешивший, уставился на – целого! – начальника поселкового отделения; он явно не понимал – как?! – неотесанный, невоспитанный человек дослужился до высокого, почётного чина. Верный служебному долгу, он посчитал, что просто обязан осадить бесцеремонного, бесстыжего грубияна.

– Товарищ подполковник!.. – строго нахмурившись, прида́л он мелодичному голосу металлических ноток, а нарушая основные, допустимые инструкции, грозно воскликнул: – Что Вы себе позволяете?! Достоверно не установлено, имеет ли молодой человек какое-то отношение к совершенному преступлению или же нет, то есть мы пока ещё не знаем, является ли он лицом, причастным к раскрываемому убийству. Если вы не поняли, сейчас мы пытаемся разрешить сомнения, возникшие касательно некоторых необъяснимых событий. Прошу Вас не вмешиваться, в противном случае, я буду вынужден просить Вас незамедлительно покинуть допросное место. Пока же отойдите в сторонку и не мешайте, пожалуйста, устанавливать основные обстоятельства и без того неординарного дела.

Для более грамотного областного оперативника было дико и непривычно вести межличностные трения в непосредственном присутствии подозреваемой личности; однако, вопреки всем принятым правилам, он никак не желал допустить, чтобы своенравный, считавший себя мелким царьком, начальник мешал ему соблюдать необходимые процессуальные меры, априори служебные предписания. Неудивительно, его стойкое терпение лопнуло сравнительно быстро, после чего он и выговорил «самодурящему» начальнику о неправомерных, неправильных действиях, мешавших общему розыскному делу. Он не сомневался в его исключительных способностях, позволявших выводить на откровенный разговор людей из низких социальных прослоек; но здесь перед ними предстал человек совсем другого склада, являвшийся, между прочим, оперативным сотрудником, – а с ним привычные методы (каких обычно придерживался Карелин) считались просто недопустимыми. Герман Петрович, конечно, ничего из перечисленного никогда бы не осознал, несправедливо предполагая, что ивановский «хлыщ» хочет всего-навсего заграбастать себе его громкую, почётную славу (которая непременно последует после раскрытия необычного, небывалого ранее, преступления); его же (прославленного сотрудника, опытного специалиста, тёртого и заматерелого!) желают обойти стороной и позабыть в раздаче победных лавров, полагающихся за вывод «на чистую воду» жестокого душегуба, очередного маньяка-убийцу. Основываясь именно на предвзятых предубеждениях, ошибочных и пристрастных, он остался крайне недоволен тем пламенным изречением, что поступило от «кичливого областного начальничка» (так он его про себя называл). Несмотря на заносчивый, вздорный характер, ко всеобщему удивлению, возражать Карелин всё-таки не отважился, а придав озлобленному лицу обиженную, крайне недовольную, мину (вероятнее всего, понимая, что власти у «самодовольного оппонента» немного побольше), отошёл, куда ему посоветовали, и уселся на разложенные нары, позволив продемонстрировать, как же необходимо поступать в означенных случаях.

Сазонов не заставил всех ждать, а то́тчас же высказал дельное предложение, показавшееся ему приемлемым, наиболее здравомыслящим:

– В таком случае, когда все наконец-то наговорились, – он недобрым взглядом окинул поселкового подполковника, – тогда уже можно пройти в допросную комнату и продолжить нашу беседу в специально предназна́ченном помещении. В нём установлены видеокамеры, постоянно ведётся пристальная фиксация, и никому не придётся слишком уж своевольничать, – явный намёк относился к Карелину, на что тот лишь презрительно фыркнул, а ивановский оперативник продолжал, обращаясь лично к Денису: – Мы хотели дать тебе, Градов, редкий шанс, позволяющий облегчить незавидную, печальную участь, и пытались поговорить вначале здесь, без лишних свидетелей. Раз ты всесторонне уверен, что за тобой никаких потаённых грехов не тянется, то мы сразу же начнём процессуальную процедуру, какую принято проводить по законным, официально установленным, правилам.

– Не возражаю, – утвердительно кивнул молодой человек, волею сурового случая попавший под сложное подозрение и готовый выполнять любые условия (только бы оправдаться в запутанной ситуации), – я сделаю всё от меня зависящее, чтобы вы мне в конечном итоге поверили, – я никого не насиловал, а также не убивал.

Засим разговор, проходивший в подземной камере, посчитался законченным, и все четверо полицейских направились в специальное помещение, надлежаще оборудованное для подробной фиксации дознавательской процедуры [где каждое лишнее слово (либо же действие) может стать роковыми как для одной стороны, так в той же мере и для иной].

Квадратная комната, в которой четырём полицейским предстояло находиться ближайшее время, угадывалась небольшими размерами, смотрелась слегка затемнённой, окрашивалась в серый, невзрачный, пугавший оттенок; в самом центре угрюмо стоял металлический стол, слегка удлинённый и надёжно прикрученный к полу; с каждого торца прочно крепились две деревянные табуретки. Никакой другой мебели в помещении не было, а на единственном небольшом окошке нагнетала невеселые мысли прочная, стальная решетка. Прямо посередине стола, разделённого на́ две части невысокой перегородкой, красовался портативный аппаратик, в простом обиходе именуемый техническим полиграфом. Дениса усадили на табурет, оказавшийся ближе к выходу, а областной оперативник уселся под единственным оконным проёмом – специально, чтобы поступавший свет падал на лицо подозреваемого, не позволяя ему утаивать мимическую игру, и чтобы сам он имел выгодное преимущество, оставаясь в полузатенённом пространстве. Остальные участники следственного действия расположились, к примеру, кто где: Бесстрашный, скрестив на груди могучие руки, застыл в центре маленькой комнаты, но немного сбоку от протянутого стола; Карелин, сложив за спиной немаленькие ладони, отошёл к решётчатому окошку и прида́л себе отрешённый вид, будто внимательно изучает голубое, бескрайнее небо, мизерным клочочком виднеющееся снаружи.

– Давай, Градов, первым делом поговорим без детектора лжи, – постепенно переходил Сазонов к активной части допроса, – попытайся нам всё-таки объяснить: как же так получилось, что следы преступника привели к твоему поселковому съёмному дому? Поясню, помимо служебной собаки, сложившуюся ситуацию изучил специальный сотрудник-эксперт и дал неоспоримое заключение, что обувные отпечатки, найденные у обезглавленного трупа и твоего жилища, – они полностью идентичны. Ещё он утверждает, что предполагаемый преступник спокойно добрался до дома, а следом словно бы растворился на территории приусадебного участка. Как ты понимаешь, сделанное наблюдение означает одно…

– Что настоящий убийца непременно побывал во внутренних помещениях, – договорил за опытного подполковника младший оперуполномоченный.

– Не исключается, – наполовину согласился грамотный офицер, утвердительно кивнув головой, – именно поэтому с тобой и не стали разговаривать сразу, а ожидали официального заключения. Теперь – как ты понимаешь – имеются полные доказательства, что маниакальный злоумышленник, бесспорно, побывал рядом с твоим служебным жилищем.

– То есть, – ухватился Денис за последнее изречение, словно током прошедшее через молодое, подвижное тело, – Вы сказали, что зверский злыдень дошёл до приусадебного участка, но у Вас нет точной гарантии, что он заходил вовнутрь ветхой…

– А чему, собственно, ты удивляешься? – резко повернулся скучавший Карелин (как не покажется странным), высказавший случайную мысль, хотя и простую, но всё же логичную: – Ты «замочил» развратную потаскуху, поглумился над ней – как следует! – затем бросил, покойной, в лесу, а сам неторопливо отправился к дому. Однако! Зайти в жилые помещения ты всё-таки не успел, так как поступил срочный рабочий вызов, требовавший немедленно выходить на службу.

Со вчерашнего вечера у Градова забрали на экспертизу личную обувь, и теперь его обуяли неслабые подозрения: не даст ли специалист криминальной службы официальное заключение, что она идентична и полностью совпадает? В положительном случае, он действительно будет целиком потерянный человек: при вновь открывшихся обстоятельствах, как-нибудь оправдаться и доказать невинную непричастность – эх, на это не останется практически никакой возможности! Он вновь помрачнел и, печально загрустив, опустил пониже туманные очи, наполнившиеся безутешными, скупыми слезами.

– Что говорит экспертный сотрудник? – выдавил из себя молодой человек, пуще прежнего подвергнутый нервной дрожи, лихорадочно теребившей сильное тело (он ожидал, что вот-вот поставится окончательная точка как в его печальной судьбе, так и несостоявшейся полицейской карьере).

– Он даёт неоспоримое заключение, что подошвенный рисунок не совпадает, – спокойным голосом промолвил региональный оперативник.

– Вот видите! – словно сбросив угнетавшую ношу, обрадованно выдохнул воодушевлённый оперативник. – Я же вам говорил, что я здесь совсем не при чём.

– Это вообще ничего не значит! – резко оборвал его радостное волнение Герман Петрович, не желавший рассматривать альтернативные версии (он уже отчетливо различал, как его недавнего подчиненного заковывают в стальные наручники и как он плачущим голосом желает признаваться в совершении жестокого преступления), – ты же не простой какой-нибудь парень, гм? – он презрительно усмехнулся. – Ты всё заранее хорошенько продумал и прихватил с собою пару запа́сных штиблет – вот только-то и всего! Дойдя до дома, переобулся, после чего ненадолго зашёл вовнутрь и сжег преступную обувь в заранее затопленной печке.

– Однако? – в допрос, становившийся перекрестным, вмешался молчавший начальник УГРО, – Тогда, Гера, – Бесстрашный допускал с равнозначным сотрудником неофициальное, фамильярное обращение, – выдвинутое предположение серьёзно разнится с твоими же недавними доводами: ты утверждал, будто бы во внутреннее пространство подозреваемый парень не заходил, а сразу же отправился по телефонному вызову. Да и! Неказистую избёнку мои доблестные ребятки осмотрели необычайно внимательно, и, можешь поверить, печка оказалась нетопленной. Как ты теперь-то объяснишь непонятный поворот своих же собственных мыслей?

– Все очень просто, – не желал сдаваться упрямый поселковый начальник, считавший личное мнение единственно правильным, – он уничтожил её каким-нибудь другим, более хитрым, способом.

– Каким? – не унимался Алексей Николаевич, пытавшийся если и не защитить предполагаемого преступника, то хотя бы вынудить Карелина не мешать проведению следственного мероприятия и не озвучивать нелепые, фактически не подкреплённые, версии.

– Ну-у… я не знаю, – развел руками Герман Петрович, – если не сжег, тогда куда-нибудь непременно спрятал… Я думаю, мы за тем и собра́лись, чтобы всё подробненько выяснить. А вы?! Словно в проворные адвокаты к «подленькому мерзавцу» набились – только и делаете, что защищаете его да оправдываете. И только я один пытаюсь подвести кровавого преступника говорить хотя и суровую, но чистую правду.

– Хорошо, – ивановский подполковник посчитал, что и он обязан вмешаться в бессмысленный разговор, никчёмный и бестолковый, – если кто не знает, никаких ботинок, бывших обутыми на вероятного преступника, не удалось обнаружить даже с помощью обученной поисковой собаки. Кстати, вместе с местным экспертом, и вплоть до настоящего времени, она продолжает работать – оба они осуществляют поиски дополнительных доказательств. Говоря о нас, давайте, наконец, допросим подозреваемого юношу непосредственно по существу его незавидного положения.

– Как хотите, – махнул рукой начальник поселкового отделения, возвращаясь на прежнее место и принимая безучастное выражение, – в старые добрые времена никто бы с «плаксивым подонком» особенно не сюсюкался, а вмиг бы развязали ему лживый язык и заставили бы говорить – необходимую! – правду. Противно смотреть, во что превратили доблестную милицию.

Он ещё несколько секунд поворчал, вспоминая заслуги давно минувшего времени, а после всё-таки замолчал, позволив остальным сотрудникам вернуться к официальной беседе, прерванной в связи с его неугомонной и неуёмной активностью. Ивановский оперативник (видимо осознав, что в присутствии неординарного человека, каким являлся Карелин, нормального допроса не получится вообще) решил перейти к основной его фазе, то есть подключить испытуемого сотрудника к детектору лжи.

– Ты сказал, Денис, что согласен пройти цифровой полиграф, – уточнил он раннее пожелание, – принятое решение не поменялось?

– Нет, – с готовностью откликнулся Градов, искренне желавший закончить неприятную, если и не отвратную процедуру (по крайней мере, склонить «чаши весов» либо в ту, либо в другую сторону), – я буду рад развеять все накопившиеся сомнения.

Сазонов уже закрепил электрические контакты, и даже включил вычислительный аппарат, намереваясь задать первые, тестирующие вопросы, как во входную дверь осторожненько постучали. Почти сразу, не получив согласного разрешения, она широко распахнулась, и на пороге возник моложавый, худощавый сотрудник, одетый в сержантскую форму. Возбуждённым голосом он отчитался:

– Вас срочно вызывают наверх, – сказал он, имея ввиду местное руководство, – велено прекратить любые допросы.

Как водится в таких ситуациях, простые сотрудники, приносящие недобрые вести, сами ничего толково не знают, в подробные объяснения не пускаются, но всем напыщенным видом показывают, что порученное дело настолько важное, насколько им ни в коем случае не стоит пренебрегать. Полагая, что случилось нечто крайне серьёзное, трое старших офицеров недоумённо переглянулись. В силу заведенной традиции, выспрашивать у посыльного никто ничего не стал, а избавив «повинного» сотрудника от закре́пленных проводков, отвели его обратно, в узкую камеру, а сами отправились исполнять первостепенное приказание.