Постскриптум. История нескольких жизней

– Расскажите мне все! Мне нужны имена! Детали! – Он не унимался, добивая меня ногами. Я уже не чувствовал боли, не видел помещения, не видел ботинка, который втаптывает меня в землю. Мои мысли были об одном – о моей угасающей жизни.

Я молчал, отстранившись, смиренно принимая удары, как и полагалось христианину вроде меня. Боль заглушала его голос, в ушах начал нарастать звон. Я задыхался и кашлял.

– УВЕСТИ. – Закричал он с небольшим акцентом, но все же он прекрасно выучил мой родной язык.

Боль множило мою ненависть к этому человеку, и я поклялся, что он ответит за содеянное. Злость во мне кипела, но выплеснуть ее было не под силу. Мой огонь был заточен и задавлен бременем заключения.

В комнату вошли несколько человек в местной форме и утащили меня прочь по пустому коридору, заламывая мне руки. Сопротивляться не было сил. Я чувствовал себя сухой, выжатой губкой. Один из них сильно сдавливал больную руку, полностью контролируя меня и держа в узде, словно забитого плетью коня. Сейчас я находился на месте того старика, который был моим прежним соседом по комнате. Его образ не покидал мои мысли, его внешность, до боли знакомое лицо, его горечь от того, что я не понимаю о том, что он пытается донести до меня. Вскоре меня доставили в ту палату, в которой я лежал ранее и грубо толкнули вперед, что я упал, едва не долетев до своей кровати. Пластина, выполняющая роль двери захлопнулась, и я остался совершенно один. Спальное место, на котором лежал мой спутник, пустовало, но на тумбочке все еще стояли его лекарства. Зрение все еще не вернулось ко мне и все по-прежнему плыло. Я интуитивно направился в сторону окна, совершенно не понимая, где и главное, когда я нахожусь. Подойдя поближе к окну, я слегка приоткрыл рот от увиденного. Зрение немного прояснялось, хоть по-прежнему я смотрел через небольшую дымку в глазах. Пейзаж невероятно пугал. Я находился невероятно высоко над землей, словно в какой-то башне, что люди напоминали расплывчатых черных муравьев, насколько конечно, я мог их увидеть. Соседние здание, все как одно, были отражением друг друга: серые многоэтажки с завешанным окнами там, где еще оставались оконные рамы. Во многих квартирах эти проемы пустовали и был виден хаос, устроенный в их убежищах. Небо патрулировали огромные вертолеты, я различил несколько по всему горизонту, что открывался мне с моей башни заточения. Прожектора, установленные на них, ярко освещали темноту под собой, контролируя местных насекомых, спешащих по своим делам. Было любопытно, что стоило лучу света опуститься на толпу проходящих людей, как они ускоряли свое движение, заходили в местные подъезды или завешанные магазины, чей мрак скрывал их от наблюдения свыше. На каждом сером жилом монолите был вывешен огромный плакат, на котором было изображено чье-то изображения. Наверное, это был портрет вождя. Человека на этом плакате я знал, но не мог вспомнить, кто он. Так же везде были расклеены оповещения поменьше, в котором было что-то написано. Но с моим нынешним зрением текст оказался для меня скрыт в тумане неизвестности. Неожиданно внизу раздался шумный треск, как я увидел проезжающую мимо машину, напоминающую танк, под гусеницами которых ломался всякий мусор, попадавший ему на пути. На дорогах было намного меньше автомобилей, чем это было, казалось, мгновением раньше, когда я вез Кэтрин к себе домой. Поэтому эта машина двигалась совершенно спокойно, не останавливаясь ни перед чем. За танком шли люди в белоснежной униформе и раздавали какие-то крупные листовки или газеты, разглядеть точнее было трудно. И все прохожие, как один, стоило солдату подойти к ним, брали макулатуру и поспешно удалялись, едва кланяясь военным в ноги.

Один великий человек сказал, что все люди рождены меж собой свободными и равными. Я придерживался этой догмы всю жизнь и не понимал, почему меня держат здесь, как военнопленного или заключенного, издеваясь и мучая меня. У меня ведь тоже есть права! Они должны хотя бы позволить сделать мне хотя бы один звонок моей семье. Звонок, который может освободить меня или облегчить пребывание здесь, согласно законодательству, которые я знал досконально. Будучи полисменом, я прекрасно разбирался в этой сфере и видел, как яро они перешагивают линию закона, избивая своих заключенных. Я добьюсь этого любой ценой.

На душе было чертовски плохо. Лицо горело от синяков, покалывало пульсирующей болью. Во рту был полюбившийся уже металлический вкус. Я все еще не мог смириться с тем, что я – старик, жизнь которого держится на волоске. Если бы я мог помочь им, то я все равно бы не сказал ни слова. Пусть подаваться. Пусть убьют меня. Судя по всему, мне осталось не долго. Но для меня было важно вспомнить все то, что я пережил. Вспомнить СВОЮ жизнь. Жизнь, которую я потерял.

Над изголовьем кровати был маленький монитор, которого я не замечал. Я поплелся к нему в надежде узнать что-нибудь. Было сложно понять, как работает эта машина. Я несколько раз нажал на сенсорный экран, но из этого ничего не получилось. Картинка все еще горела слабым монотонно бежевым светом. Вытащить монитор тоже не получилось, зацепить его чем было невозможно. Я корпел над ним еще минут десять, пока не вспомнил о голосовом дистанционном управлении.

– ВКЛЮЧИТЬ. – В моей молодости были только прототипы таких машин, но я следил за всеми инновациями. Я любил копаться в устройствах, разбирать их, узнавать что-то новое. Но не всегда удавалось собирать то, что легко разбирал на составляющие. – ВКЛЮЧИТЬ. – Еще раз четко сказал я, но машина не повиновалась.

Я пробовал еще с десяток голосовых команд, пока меня не осенило.

– ПРОТОКОЛ. – Кряхтел я.

Звуковой однократный сигнал. В эту же секунду на экране появилось меню, цветовая палитра стала немного светлее. Я нажал на вкладку истории болезни, а потом выбрал свое имя. Но дальше меня не пустило. Для продолжения работы необходимо было ввести пароль на экранной клавиатуре.

– Черт тебя дери! – Крикнул я, стукнув ладонью по стене.

Я услышал приближающиеся шаги и голоса, доносящиеся из-под пластины, выполняющую роль двери. Сердце заколотилось. Я не знал, как вернуть состояние монитора в изначальный серый фон. Было страшно, что меня застукают за взломом. Руки начались трястись сильнее, я нервно перебирал вкладки, пока не нашел нужную. От стресса поднялось давление. Контуры начали плыть. В голове, словно приближающийся поезд, начал нарастать звон, поглощающий меня. Все сильнее и сильнее. Все громче и громче.

– Роб? Роб? – Я услышал голос своей жены. Ее тоже держат в заточении? Ее голос словно доносился из далека.

– Кэт! – я закрыл глаза, потому что давление на зрачки давили с такой силой, что я с трудом держался в сознании. Если это можно так назвать.

– Роб, ты здесь?

– Кэт! – уже на последнем выдохе закричал я – Кэт, я здесь!

Глубокий вдох. Я открыл глаза в своей (в нашей с Кэт) квартире. Здесь все было иначе. Наша двухкомнатная квартира-студия словно преобразилась. Первое, на что я обратил внимание, так это высохший букет барбариса, краски которого давно увяли. Его ягоды почернели, а листья свернулись и практически все опали на подоконник. Бремя времени убило и наш букет, сорванный моей Кэтрин в день нашего возвращения из небольшого путешествия. Казалось, что стоит подняться небольшому ветру, и он сдует пылью это растение, и мы больше никогда его не увидим, оставив его в памяти навсегда. Я встал с дивана и оглянулся: легкая перестановка мебели (диван теперь стоял в центре перед телевизором), новый фарфоровый чайный сервиз на столике, на стене теперь висели фотографии с нашей прошлой поездки. Что осталось прежним, так это то, что телевизор работал в любое время суток, спим мы или занимаемся любовью, нас сопровождали голоса из телевиденья, это делало нас не такими одинокими. Одиночество только усиливает ощущение ненужности. Можно вынести любые страдания, кроме одиночества, от которого человечество еще не успело придумать лекарств. Конечно, если не брать в счет зомбирующих передач по ТВ.

– Ты чего? – Сказала Кэт, подойдя ко мне поближе. – Ты чего не отвечал?

– А? – Откликнулся я. – Прости…

– Ты меня пугаешь. – Она сощурила свои прекрасные глаза. В глубине ее дивных глаз казалось можно было искупаться, ныряя в нежных оттенках вечно голубого сияния. – Роберт Джон О’Брайан, что ты натворил!?

– Со мной что-то происходит. – Я попытался отвернуться, чтоб она не видела моих эмоций. – Да, я тебе этого не рассказывал. – Я словно прочитал ее мысли. Иногда я чувствовал то, что она хочет мне сказать. Опережая ее вопрос, мой ответ почему-то пугал окружающих.

– Ты о чем? – Она присела на диван и уже начала беспокоиться. Я еще никогда не жаловался ей на себя. Она ведь ВСЕГДА была инициатором моих походов к врачам. – Ты заболел? – Ее голос переменился и стал крайне нежным и заботливым.

– Я..Я.. – Сложно было подобрать слова. – У меня проблемы с памятью. В последнее время я теряю нить происходящего. – Я прислонил руку к своей щеке. – Например, я могу быть на дежурстве, перелистываю материалы по расследованию, читаю документы, закрываю глаза и БАЦ! Вспышка! Я УЖЕ ДОМА, КЭТ. Часы, сутки могут пролететь, и я не вспомню, что я делал. Я даже не знаю, какое сегодня чертово число!

– Роберт…

– И еще мне часто снятся какие-то страшные сны… Сны, которые словно наяву!

– Боже мой, тебя нужно показать врачу. Я сейчас же спрошу у девочек, к кому тебе нужно обратиться. – У нее было слишком много друзей, с которыми они постоянно устраивали какие-то встречи и прогулки. Иногда эти связи были полезны. – Кажется муж Алекс врач. – Она нервно подбежала к записной книжке и начала ее перелистывать.

– И раньше такое было… но не так, как сейчас. Кажется, эта штука внутри меня прогрессирует. ОНО берет меня под свой контроль.

– Раньше? Почему ты мне об этом не сказал? – Она прислонила телефон к голове, набирая неизвестный мне номер.

– Да. В детстве, после той… катастрофы, я иногда залипал в стрессовых ситуациях, словно баррикадируясь от них, я не помнил ничего. Но это было раз в несколько лет. Иногда я и вовсе забывал, что «болею».

– Алекс? – Она все-таки дозвонилась. – Привет, слушай, тут такое дело… Илья сможет принять нас сегодня-завтра? – Пауза. – Да, да. Спасибо.

– И самое страшное, что иногда мои сны сбывались.

– Роб. – Она приобняла меня со спины. – Ты поправишься. Я с тобой. – Она посмотрела мне прямо в глаза и своим чарующим взглядом, наполненным любовью и заботой позволила успокоиться и забыть о моем недомогании.

На следующее утро мы уже ожидали Илью в прихожей первой городской больницы. От скуки я разглядывал людей, помещения, коридоры. Все стены вокруг нас были окрашены в нежно-бирюзовые тона, напоминающие дневное небо. Этот оттенок явно успокаивал, отгоняя дурные мысли. По всему периметру стен стояли кресла, в которых, ожидая своей очереди, дремали пациенты. В каждом углу, словно по фен-шую стояли декоративные искусственные растения, имитируя жизнь в доме смерти. Невероятно. В воздухе ощущалась смерть и все это чувствовали. Все были напряжены. Многие из сидящих в этом зале не доживут и этот год, многие могут умереть в любой момент, так и не узнав, сколько им осталось. Но, возможно, всем людям осталось жить одинокого: неизвестно сколько. Каждый день в мире умирают сотни или даже тысячи людей, но каждый из нас (если он, конечно, в себе) пытается прожить как можно дольше. Я встречал многих людей, которые напрочь отказывались жить. Это были: и спортсмены, которые давились запрещенными препаратами, лишь бы предстать на соревнованиях (или в более никому не нужных мероприятиях) как можно лучше, укорачивая свою жизнь с каждым новым приемом «лекарств», встречал и «эстремалов» (которые, не смотря на естественный отбор, еще оставались живы), которые покоряли самые невероятные вершины без страховки, прыгали с небоскребов и занимались прочей ерундой, которая хоть и давала невероятную дозу адреналина, но зачастую каждый новый трюк мог обойтись ценой жизни, так же встречался и самый распространенный тип «зависимых», которые убивали себя алкоголем или наркотиками, не в силах отказаться от своих привычек, и каждый раз видя как пьют алкоголики я замечал – не они пьют из бутылки, а бутылка пьет из них.

Пока мысли окутывали мое сознание, я не успел заметить, как к нам подошел молодой врач.

– Здравствуй, Кэтти! – Он слегка приобнял ее и вскоре протянул руку ко мне.

Врач Илья выглядел бодрым и энергичным. В его блестящих карих глазах я разглядел такую же целеустремленность, которой обладал сам. Его крепкое рукопожатие полностью отражало его телосложение: хоть он был и невысокого роста, он был весьма коренастым мужчиной среднего возраста, на лице которого еще не успела проступить седина.

– Роберт, да? – Обратился он ко мне. – Моя Алекс о Вас много рассказывала, говорят, вы работаете в полиции?

– Да, скоро будет юбилей и большая выслуга. – Гордо ответил я.

– Такие как Вы – драгоценные кадры для нашей страны, Вас нужно беречь. Вы, наверное, стольких уже спасли?

– Наши профессии схожи, док. Мы оба, в каком-то смысле, спасаем людей.

– Это да. Пройдемте за мной, в мой кабинет и побеседуем. – Он жестом пригласил нас проследовать за ним. – Робби, могу я вас так называть? – Ласково спрашивал он.

– Вполне, док.

– Илья, прибереги рабочий этикет для других пациентов – Вмешалась Кэт. – Все же свои!

– Это точно. – Добродушно сказал доктор, открывая дверь перед нами. – Все свои, все как родные. Друзья Алекс – мои друзья и я постараюсь Вам помочь всем, чем только смогу. Робби, садись на кушетку.

Я последовал указаниям доктора и вскоре оказался на мягком кожаном диване, который находился в центре просторной комнаты. Лучи осеннего солнца трепетно падали на меня через открытые жалюзи и ласкали мое лицо. С каждым днем оно все меньше дарит нам свое тепло, готовя нас к непроглядной и холодной зиме, которая подкрадывается совершенно не заметно. На стене, прямо напротив меня, в рамках десятками весели почетные награды, дипломы и поздравления для владельца этого кабинета. Все они были демонстративно выставлены на показ – вот они, все труды жизни. Стены, хоть и были такими же голубыми, как и во всей больнице, но воспринимались совершенно по-другому, более уютно и по-домашнему. Весь кабинет был обставлен мебелью и большими горшками с пальмами. Где-то позади меня монотонно бубнил голос диктора с небольшой настенной плазмы. Илья поспешил сесть за широкий стол, жестом усаживая Кэтрин в самом начале комнаты перед небольшим журнальным столиком, на котором лежало чтиво для сопровождающих. Ничего серьезного, только гламурные глянцевые странички.

– Вам удобно?

– Да.

– Расскажите, что вас беспокоит. – Илья вытащил из папки большой белый лист и был готов к диалогу.

Мы долго беседовали. Я довольно подробно описал свое состояние, которое беспокоило меня (а теперь уже и Кэт) на протяжении последнего времени. Иногда в разговор влезала и Кэтрин (она старалась помочь и не упускала своей возможности), дополняя картинку в тех в местах, которые вылетели у меня из памяти. Мы словно собирали мозаику, крупицы которой были моими воспоминаниями, приправленными с сиропом из жалоб. В рассказе я упомянул и то, что вижу, когда просыпаюсь совершенно в других местах, и что чувствую, когда «вот-вот» отключусь, рассказал о детстве, с трудом поведал о страшной аварии, которая на долго оставила своей след на моем сердце. Стараясь не упустить ни малейшей детали, я вдавался во все подробности. Я говорил искренне, не понимая, верит мне доктор или нет. Когда речь зашла о том, что многие из «снов», которые снились мне в детстве, сбылись, Илья слегка скептически изменился в лице.

– Вы утверждаете, что вы в каком-то роде видели будущее, когда были ребенком? Вы же понимаете, Робби, что это просто совпадение.

– Док, все сбылось. Я не знаю, как это объяснить.

– Случайность и совпадение, вот, например, что точно Вам, кхм, тебе снилось? – Илье было сложно перейти на «ты».

– Я не верю в случайности. – Сказала Кэт. – Роб, почему ты мне об этом раньше не рассказывал?

– Я не придавал этому значения, но теперь мне страшно. Первый сон был, когда я был в младшей школе. Класс точно не скажу. Я как-то заснул на уроке рисования и в своей голове смутно увидел, как умирает мой преподаватель. Проснувшись я долго плакал и просил ее перестать курить.

– И? – Перебил Илья.

– Она меня отчитала. А через год она сгорела в собственной кровати из-за непотушенной сигареты. – Меня слегка злило его недоверие.

– Это вы из некролога узнали? Робби, я не знаю, как это объяснить, но это определенно совпадение. Никаких видений, никаких экстрасексов (он почему-то посчитал смешным исказить это слово) не существует.

– Она умерла именно так, как я и видел. – Меня начал переполнять гнев. – Черт, да я говорю правду.

– Робби, у тебя – Доктор уже перешел на «Ты». – хорошее воображение. Считайте, как хотите. – Он встал и протянул мне листок, который был напрочь исписан беглым неразборчивым почерком, который обычно понимал только узкий круг медперсонала – Робби, вот вам, точнее, вот тебе направление на анализы. Я бы хотел посмотреть, что из этого выйдет. То, что ты страдаешь некой формой амнезии – уже сигнал к лечению. А также я бы крайне рекомендовал тебе остаться у нас на недельку-другую.

– Робби, что ты думаешь? – Спросила Кэт, переводя на меня взгляд. – Боже, у тебя опять течет из носа кровь! Милый!?

Она подбежала ко мне, но я больше не слышал ее. Звон, словно из раскаленной пламенем преисподнии, снова заполнял меня, полностью поглощая и обволакивая непередаваемой болью. Размыто видя, как ко мне подбежал Илья, я боролся с собой, чтобы остаться в сознании и опять не потерять счет времени, оказавшись по другую сторону жизни. Силы во мне угасали, как и надежда, чтобы сопротивляться. Я попытался встать, но, потеряв контроль над своим телом, с грохотом приземлился перед столом доктора и закрыл глаза. Я снова проиграл.

– Робби-Добби, ты дурак!

– Сам такой! – Окликнул я.