Незабудки для Улинки

Илай

Деревянные перекладины грубо сколоченной лестницы скрипели под тяжелыми шагами егеря Илая. В который раз он поднимался на свой наблюдательный пункт в самом сердце леса, и в который раз он думал, что лестницу пора бы проверить и перекладины, кои наметились трещинами, заменить, а то так и до беды недалеко. Как упадет со своей засидки на старом дереве, так никто и не найдет – ни жены, ни детей у Илая к сорока годам так и не сложилось. Иногда эти мысли кололи грустью прямо в сердце, но потом отпускало, потому как жизнь отшельника Илая устраивала – всегда было полно забот, которые заглушали думы о материях, что человек – существо социальное.

Прочный настил лабаза на древнем дубе принял шаги егеря как старого друга. Илай устроился на продавленном сиденье уставшего стула, взял в руки верную зрительную трубу и стал ждать.

Несколько дней назад, обходя свои лесные угодья, егерю показалось, что он видел нечто странное и малообъяснимое. Сначала он подумал – показалось, мало ли что в лесу привидится – любил лес поиграть с добрым приятелем, то в тумане заблудить, то звуками разными озадачить: то ли медведь рядом забурчал, то ли камни с далеких гор покатились. Потом это нечто малообъяснимое снова мелькнуло в линзах верной трубы. Приметив место, Илай сходил проверить, искал следы. И нашел: явные отпечатки оленьих копыт и смятая чем-то тяжелым полянка незабудок. Вот только следы оленя почему-то в полянке терялись, как и не было их, будто животное появлялось только за пределами незабудкового круга, а потом раз – и нет его.

Олени у егеря все были учтены и записаны в книгах. Илай наперечет знал, сколько самцов и сколько самок в стаде бегает в лесу, где они прячутся, где пасутся, где играют и учат молодняк ловко скакать меж деревьев, уходя от погони диким зверьем. И вот что странно, помимо всего остального: в эти края олени не захаживали, по крайней мере, на памяти Илая таких историй не случалось. И по всему выходило, что так близко к человеку пожаловал или неучтенный олень, или больной. В обоих случаях он представлял опасность для учтенного стада, и с ним следовало разобраться. Но сначала надо поймать.

***

Припомнив, что олени любят соль, егерь решил приманить чужака на минеральное лакомство. Учтенное стадо обычно добывало витамины себе само, и только когда Илай наведывался на территории стада, внести в книги новых оленят, привозил им и куски соли. Но как назло, дома деревянный сундук оказался пуст, Илай свез все в последний поход этой весной, а нового запаса сделать еще не успел.

Пришлось ехать в горную деревню, к сольнякам, так себя называли добытчики соли из местной горы, которая возвышалась над их каменными серыми домами. Лето выдалось дождливым, дороги постоянно размывало, и слабое солнце, так и не набравшее силу к середине июля, не успевало дороги подсушить, но очень старалось, отчего деревню, лес и низины гор окутывал тяжелый сизый туман.

Небо медленно заволакивало серыми тучами, обещавшие очередной заряд дождя до самой ночи, а может, и до самого утра.

Остановив у соляной лавки гнедого Клена с грязными по колено ногами, Илай легко спешился прямо в растоптанную грязь, что она сразу пристала к обуви. Накинув повод на коновязь и кое-как отряхнув подошву высоких сапог, Илай вошел в лавку.

Тихо звякнул звоночек, тронутый тяжелой дверью. Но незнакомая девушка за дубовым отполированным временем и руками прилавком даже не обернулась, словно не услышала.

Стоя спиной к входу, она медленно что-то доставала из коробки перед собой и выставляла это на полки витрины позади прилавка. Наскоро собранные рыже-русые волосы незнакомки цепко удерживала россыпь незабудок. Илай присмотрелся, удивляясь, как это нежные цветки так крепко держат густые, тяжелые локоны, а потом заметил зубцы гребня и понял, что это не настоящие незабудки, а искусно сделанная заколка.

Глубоко утонув в своих мыслях, девушка поднесла очередной мешочек к полке, но промахнулась, и кулек упал на пол, рассыпав то, что хранил внутри.

Вздрогнув, девушка как очнулась и прошептала:

– Ах, неужели к беде…

Обернувшись в поисках веника, она увидела Илая.

– В наших краях просыпанная соль – к встрече, – улыбнулся егерь совсем юной девушке.

С опаской в пронзительных зеленых глазах она улыбнулась, забыв про веник:

– Вы что-то хотели?

– Мне бы соли, – ответил Илай, не в силах оторвать взгляда от ее малахитовых глаз, в которых таилась глубокая безнадежная тоска.

Он не мог даже объяснить, как понял об этом, но все в тонком стане, в улыбке, в синеве под малахитом и изгибе русых бровей говорило, что с девушкой случилась печаль, и она никак не может ее пережить или принять, и думала, боролась с этим в своей душе каждую минуту, даже прямо сейчас.

Опаска же в глазах девушки Илая задела, он и не думал, что за его щуренным взглядом под густыми бровями и добродушной улыбкой, которая правда пряталась в бороде, он может представлять опасность. Себя Илай считал добродушным человеком, с которым всегда приятно поболтать. По крайней мере, заезжая в деревни вокруг лестных угодий, он всегда с интересом обсуждал насущные темы про покос, урожаи, ленивый скот и погоду, которая в их местах была хоть и привычной, но все равно вызывающей споры от сезона к сезону.

А потом Илай подумал, что девушка тут, наверное, недавно вот и испугалась неизвестного бородача в грязных сапогах, в серо-зеленой накидке и с мешковатым рюкзаком за спиной, был бы топор в руках – настоящий дровосек, а так пойми кто он, местный или кто.

Улыбнувшись как можно дружелюбнее, Илай уточнил:

– Мне побольше кусочек, для животного.

Девушка кивнула, дернув губами к подобию улыбки, и показала рукой на огромный деревянный короб:

– Там посмотрите, там не колотая. По весу цену скажу.

Илай благодарно кивнул, подошел к коробу, откинул крышку и присвистнул, увидев огромные острые куски молочной соли. Решив взять сразу про запас, он стал выбирать куски, какие сможет увезти. Твердая, тяжелая соль частичками сразу проникла и защипала в мелких ранках на руках егеря.

«Интересно, откуда сольняк взял помощницу? Точно не было ее с месяц назад и раньше…»

Не удержав любопытства, егерь спросил:

– А ты кем Дармиону приходишься? Раньше я тебя тут не видал.

Девушка снова вздрогнула, с удивлением посмотрев грустными глазами на покупателя, будто видела его сейчас впервые.

«Забыла, что ли, что в лавку посетитель зашел? Странная какая-то…»

– Племянница я ему, – тихо ответила девушка, и, отвернувшись, стала снова расставлять на полки витрины мешочки и склянки.

Выбрав несколько кусков белой соли, Илай принес их к прилавку, к старым железным весам. Он клал тяжелые соляные камни, а девушка считала их цену.

– Сто восемьдесят сребряных, – огласила девушка вердикт.

Илай кивнул и полез в карман за кошелем.

Дверь в лавку резко распахнулась от привычного пинка:

– О, здоров, Илай! Какими к нам?

В три шага к прилавку подошел главный сольняк деревни и хозяин лавки – Дармион. Он пожал протянутую ладонь егеря могучей рукой. Дармион Илаю нравился. Сильный, всегда сосредоточенный, седой от жизни и соли мужик, он легко вскидывал тяжелую кирку, и так же легко погружал ее в соляную гору, откалывая огромные куски. Никто не умел так с горным инструментом обращаться. Дармион всегда знал, чем и как у горы кусочек соли взять. И всегда благодарил в конце работы гору за ее дары, говоря, что без благодарности ничего не должно оставаться.

– Улинка, – устало посмотрел Дармион на девушку, – собери голод утолить, устал с дороги. Размыло все, грязь одна, еле выбрались, на серпантине чуть с горы не сползли, подмыло.

Кротко кивнув, девушка скрылась в комнатке за неприметной дверкой, аккурат за коробом, в котором Илай выуживал соль.

– За солью приехал, что ль? – спросил Дармион у Илая, завидев куски на прилавке. – Что-то рано ты, обычно позднее, по осени.

– Да олень-чужак забрел, хочу на соль приманить, посмотреть, что за особь. А у самого соль, как назло, кончилась, – бесхитростно ответил Илай. И снова не удержался: – А давно ль у тебя племянница появилась?

– Ой, – устало махнул рукой Дармион, как если бы от девушки у него были одни проблемы, но спохватился тут же: – Нет, она девчонка толковая, послушная, работящая, заботливая. Вон в лавке какой порядок мне навела, и продажи пошли, как за прилавок встала. Я-то сам – то на добыче, то тут. Так что она прям на подхвате вовремя. Да только что у нее в голове? Брат ко мне ее привез, сказал – от беды уберечь. А от какой беды не сказал да уехал обратно. А она сама себе на уме. Нет, все, что скажу, то сделает, но что думает, то не скажу. А лицо умное, грустное только. Может, там с отцом в чем-то не согласилась, Брагон у меня лихой на спор. Может, и любовное что-то, девке-то семнадцать уже. Да это все мои домыслы, что там случилось, я не знаю. Она не расскажет, может, боится, а может, не хочет. А я не лезу ейно в душу. Работает хорошо и ладно, готовит вкусно, я вон в ремне дырку сменил, – глухо хохотнул Дармион. – Давай, что там с солью? Посчитали ужо?

– Ага, сто восемьдесят сребряных.

– За сто пятьдесят бери, – твердо кивнул Дармион.

– Ну спасибо, друг, – пожал сольняку руку Илай. – По осени еще заеду, закуплюсь.

– Добро.

Дверь за коробом приотворилась и оттуда тенью появилась Улинка, неся поднос с вареным мясом, овощами, ломтями еще горячего хлеба и кувшином чего-то ягодно-ароматного.

– Спасибо, – чуть поклонился Илай и вышел из лавки не мешать трапезе.

***

Как вышел, так и столкнулся с карими глазами, от которых до сих пор сердце сначала замирало, потом нервно вздрагивало, а следом начинало стучать чаще обычного.

– Здравствуй, Илай. Ты рано за солью, – повторила слова сольняка хозяйка пронзительного взгляда, от которого тело забывало, как дышать. До сих пор.

Ее губ лишь коснулась нежная улыбка – Илай знал: только ему она так улыбалась.

– Здравствуй, Анна. Олень-чужак забрел, приманить хочу, – повторил историю Илай.

– Интересно, откуда? Далече до наших краев прийти, откуда то ни было. А у тебя в книгах-то поди все точно? – задумалась Анна, удобнее подхватив тяжелую корзину, полную овощей и зелени.

– Точно, – кивнул Илай и хитро сощурил темные глаза: – Приманю, обязательно спрошу, откуда пришел.

Анна не сдержала улыбку, а Илай не мог насмотреться в любимые глаза.

– Потом расскажи, при случае. Пора мне.

– Расскажу.

Моргнув по-особенному и дольше положенного посмотрев на Илая, Анна пошла домой, к детям и мужу.

Илай не обернулся, сохранив в памяти ее взгляд. Уложил соль в седельные сумки, отвязал Клена, вспрыгнул в жесткое седло, лихо развернул коня и пришпорил прочь от деревни, в свой лесной дом, в свою лесную берлогу, в свое лесное убежище.

Но вдруг натянул поводья, спокойно повернул жеребца обратно и поехал на другой конец деревни, к матери, проверить, как сама, как дом, всего ли хватает.

Фыркая от влажного тяжелого воздуха, Клен неспешно шагал по грязной дороге мимо серых каменных домов, отзываясь на легкие движения рук, кои в задумчивости передавал по поводу наездник.

А Илай думал об Анне. Он думал о ней всегда, когда приезжал в деревню по заботам или проведать мать, даже если саму Анну не встречал. Он ждал и боялся этих встреч. Но разочарование, что встреча не случилась, сначала остро кололо, но быстро отпускало. А вот встречи оставляли вспоротую рану, которая порой не заживала месяцами. Мать много раз предлагала ему помочь, дать нужные травы и совет, что сказать, прежде чем выпить, тогда станет Илаю легче. Но он всегда отказывался. Он не очень верил, что поможет смесь трав в таком непростом деле. Он верил, что справится сам, и каждый раз проигрывал в этой безмолвной борьбе, уползая в свое логово, уезжая глубоко в леса, и где-то там в тяжелой работе и условиях на грани оставлял свое разбитое сердце. Но вот беда, оно всегда возвращалось с ним. С рубцами поверх старых, со шрамами, но бьющееся ровно… Ровно до случайной встречи, как случилась сегодня. Была еще одна сторона: Илай не знал, как может быть иначе. Как может быть, что он не любит Анну? Вот он видит ее в деревне, скользит равнодушным взглядом и идет дальше по своим делам? А она провожает его тем самым взглядом?..

Они полюбили друг друга с легкого касания пальцев, со случайного взгляда и нечаянной улыбки. Полюбили так, что не вынести мысли о расставании. Потом чувства чуть схлынули, но будто еще сильнее укрепились, войдя в новый этап. Они хотели пожениться, мечтали о большой семье, детях, сыновьях и обязательно дочке. Илай представлял, как будет знакомить сыновей с лесом, а дочке вырезать из дерева зайчика, лисичку и медвежонка. Пока же он мастерил для Анны браслеты, серьги и бусы, сам их окрашивал и потом не мог налюбоваться, как ей идет розовый цвет, такой же нежный и невинный, как румянец на ее щеках, когда она примеряла подарки.

Ему нравилось, как она прижималась к нему в объятиях, как он осторожно, словно боясь сломать, обхватывал ее за хрупкие плечи, а она прятала лицо на его груди, или как щекой прижималась там, где у него бухало сердце, и подолгу смотрела куда-то далеко, за лес, за горы, думая о чем-то своем. Илаю казалось, что ее хрупкая душа несет какой-то невыносимый груз, но какой она ему не говорила, а только сильнее прижималась, будто от этого ей делалось легче.

Она первая его поцеловала. В лесу под золотистой березой у заветного ручья, их ручья, путь до которого знали только они, их убежище, их тайна. Она потянулась, привстав на цыпочки, и жадно впилась в его губы, касаясь колкой щетины своей нежной кожей. Илай до сих помнил ту нить, что пронзила его от мыслей до самых ступней, утопающих во влажной осенней земле; пронзила, напряглась и затрепетала, как дернутая струна. Как жадно он целовал ее в ответ, словно это был их не первый, а последний поцелуй. И есть только сейчас, это мгновение, чтобы успеть его запомнить, прочувствовать и потом лишь вспоминать, превозмогая боль, когда струна замирала.

Дорожки меж домов пустовали. Жители разбрелись по домам, кто на обед, а кто ждать дождя, закончив с делами на воздухе.

Мать Илая – местная травница, жила в самом последнем доме деревни. Из трубы родного дома лениво валил дым – мать топила печь: мерзнет от сырости и неуверенного лета. Илай заехал прямо под высокий навес и там спешился; завел коня в стойло, снял седло, не зная, сколько проведет времени у матери, задал Клену сена и пошел в дом.

– Илай? Ты? – послышалось звонкий голос из комнаты по правой стене.

Илай снял грязные сапоги, сунул ноги в мягкие домашние валенки и глухо отозвался:

– Я.

– Анну встретил? – взволновался голос, как беспокоится мать, когда ее ребенка кто-то обидел.

«И как она догадывается?» – каждый раз удивлялся Илай.

А мать всегда по тону этого «Я» или «Здравствуй, мать» знает, встречал Илай Анну в деревне или нет.

По привычке пригибая голову – в лесном доме Илая потолки и проемы были низкие, дом маленький, чтобы дольше хранить тепло, – Илай вошел в главную комнату дома.

Мать сидела в кресле-качалке и что-то перебирала ловкими пальцами в маленькой плетеной корзине, утопающей в мягких клетчатых складках шерстяного пледа. За черной кованой решеткой в зеве камина глухо трещали дрова. Но запах дерева и огня никак не мог перебить родной аромат свежевыпеченного хлеба и терпкий шлейф сухого разнотравья, сладкого, мятного, цветочного, которым, казалось, пропиталось все в доме. В лесной хижине пахло иначе: деревом, травой и сыростью.

Уловив, что сын вошел в комнату, Ласья подняла на него белые глаза и улыбнулась.

Мать ослепла после пожара, который забрал у нее мужа, а у Илая отца. Дом всей деревней отстроили заново. Хороший получился, добротный, теплый.

От слепоты слух и руки у матери обострились. Она никогда не жаловалась, что потеряла глаза, и больше не может видеть лицо Илая, на котором отчетливо пролегала на лбу меж бровей щемящая жалость к маленькой слепой старушке, что сейчас радостно ему улыбалась, повернув голову чуть вбок, чтобы слышать лучше и уловить, где стоит сын.

Пройдя ко второму креслу, Илай опустился в его знакомое мягкое нутро и посмотрел на мать:

– Как ты? Всего хватает? Дров нарубить? Воды нанести?

– Все-таки видел Анну, – пробормотала Ласья. – Все у меня есть, сынок. Дров с прошлого раза полна дровница, лето как-никак, хоть и скромное пока; воды в колодце полно, я ведрами не таскаю, не переживай. Еды достаточно. Так ты, может, голодный? У меня мясо осталось, овощи, хлеб в ночь.

– Не хочу, сиди. Проверю все и поеду, дела есть.

– Как в лесу?

– Хорошо, – улыбнулся Илай, и мать улыбнулась тоже, услышав его тон. – К ручью если спуститься, то теплее, незабудки коврами лес застелили, красиво так. Олень пришел, чужак, я за солью приехал, приманить хочу.

– Добро, Илая, добро, – бормотала в ответ Ласья, облокотившись головой на высокую спинку кресла и прикрыв слепые глаза.

Слушая грубый, хрипловатый голос сына, Ласья всегда успокаивалась. Он сейчас здесь, рядом. В ее памяти сын остался молодым юношей, которому слишком скоро, в восемнадцать лет, пришлось стать защитником их маленькой семьи. Потеряв глаза, она училась различать оттенки грусти и радости, раздражения и задумчивости. Когда-то она видела все это в молодых ярких глазах, полных любви и надежды, а теперь слышала в голосе. Правда, любовь и надежда из оттенков пропали. Появилась тоска и грусть, которые он не хотел убирать из своего сердца, как бы она не предлагала.

Она повернула голову в сторону кухни:

– Ты там возьми себе еды, мне приносят, а я съедать не успеваю, мне много не надо. А там мяса, овощей, зерна много.

– Ладно, мать, посмотрю, – кивнул Илай по привычке, поднялся и пошел проверять дом, дрова и воду, чтобы матери всего хватало.

К матери за советом и травами ходила вся деревня: кому «обруч» давящий с головы снять, кому спину прогреть, кому из легких сырой кашель выгнать. За помощь Ласье оставляли корзины овощей, яблок и ягод, мешки с мукой, зерном и солью, в подвале Илай нашел тушки зайцев и мясо кабана. Действительно, матери столько не съесть.

Ласья вздрогнула из дремоты, заслышав шаги сына:

– Илай! Уходишь уже?

– Да, мать, поеду.

– Взял снеди?

Илай хмыкнул, уловив в голосе матери удивительное сочетание волнения, угрозы и заботы, что бы сын точно взял часть запасов.

– Взял, взял. Зайца, кабана, яблок, овощей и по мелочи там.

– Хорошо-хорошо, – обретая спокойствие в голосе, кивала Ласья. – Ну езжай, с добром.

Илай подошел, коснулся сморщенной тоненькой руки матери, – так он выражал свою любовь и нежность к старушке, – и пошел седлать Клена.

Седельные сумки еле вместили новые запасы, отяжелили седло, и Илай до входа в лес решил пройти пешком, опасаясь, что на скользкой грязной дороге Клена под весом поведет.

Дождь все-таки пришел и теперь сыпал нудной крапью, которая попадала за шиворот, вызывая неприятные мурашки.

Расправив суконный шарф, чтобы не давать дождю добраться до шеи, и подняв выше ворот накидки, Илай быстрее пошел к заветному повороту из деревни, чтобы скорее скрыться в лесу.

Деревня словно вымерла, морось загнала всех по домам. Из труб валил дым, смешиваясь с дымкой, которая спускалась с гор. Дерзкий ветер своими порывами закручивал их в сумасшедшем танце, соединяя и превращая в плотную влажную вуаль, укрывающую всю деревню.

В тот день тоже шел дождь, такой же мелкий, выматывающий, но они его не замечали. Анна тянула Илая за руку, оборачивалась мокрым лицом, улыбалась и сияла счастьем – он только что сделал ей предложение, а она сразу же согласилась. Нужно было лишь получить благословение ее отца. Илай был с ним знаком, они пожимали друг другу руки крепкой хваткой, обозначающей намерения каждого: отца – защищать свою дочь от плохого, Илая – любовь и серьезные намерения сделать жизнь Анны счастливой. Анна же радовалась, что двое ее любимых мужчин ладили.

Но…

– За тебя? Замуж? Да кто ты такой?

В тот день ее отец бесновался, Анна плакала, а Илай ничего не понимал.

– Анна не пойдет за юнца без… без… За пустого юнца, который не сможет ей ничего дать!

– Папа!

– Я смогу Анне дать все, что она пожелает!

– Да что ты можешь? Будешь, как твой отец охотой промышлять? Так тебя первый медведь сожрет. Или, может, в сольняки пойдешь, чтобы Анна сидела и ждала тебя, а ты потом весь просоленный ее детей травил? Не бывать этому!

– Папа! – Анна цеплялась своими тонкими ручками за огромный локоть отца, пытаясь не дать ему что-то сделать с Илаем. Но отец не слушал дочь, удерживал твердой рукой за собой, не давая ей броситься к возлюбленному.

– Есть у Анны жених, – не обращал внимания на крики дочери отец, – достойный, сильный. Он попросил ее руки, и я дал добро. Она пойдет за племянника мельника, тот вот-вот наследником станет…

– Папа! – еще раз крикнула Анна, всхлипнула и прошептала: – Ты что, меня продал? Этому… этому… да как ты мог!

– Дочка, не продал, а будущее тебе обеспечил… А ты, – отец Анны повернулся к Илаю, – пшел отсюда. А к дочке моей приблизишься, убью – не побоюсь никого. Не порть Анне жизнь, если любишь. Не дашь ты ей ничего.

Илай пытался отстоять свои чувства и намерения, но отец Анны достал ружье, и разговор не получался. Большой и сильный хозяин своей дочери вытолкал тогда еще щуплого Илая и даже выстрелил вдогонку, чуть отведя ствол в сторону, предупреждая о серьезности своих угроз. Анна кричала, плакала, но отец был неумолим. Анне он сказал то же самое:

– Если против моей воли пойдешь или вздумаешь чего, убью его. Знай. Любовь проходит, а жить тебе в этой деревне долго.

Но любовь не прошла. Вся деревня знала решительный нрав отца Анны, он словами просто так не бросался. Чтобы сохранить жизнь любимого, Анна вышла замуж уже за новоявленного владельца нескольких мельниц, а Илай не мог бросить мать и уехать – искать счастье в других местах, и выбрал стезю егеря при деревне, следить за равновесием популяции животных в неохотное время и прятать в лесу свое сердце.

Улыбка теперь редко приходила на его губы, спрятав их в жесткой темной бороде. Глаза превратились в прищур, которым он высматривал зверей в лесных угодьях. Но за внешней хмуростью и жестким цепким взглядом скрывалась раненая душа. И она никак не заживала.

Анна и Илай не клялись сохранить любовь. После того вечера они встречались разве что случайно, как сегодня, но каждый раз видели любовь в глазах другого, которая не прошла вопреки заветам отца Анны, а осталась такой же сильной и нежной в двух несчастных сердцах.

***

Солнце старалось, жаром проникая даже сквозь густую крону, и от духоты клонило в сон. Илай боролся с дремотой, вскидывал голову и хватался за зрительную трубу, держащуюся кожаным ремнем за смуглую шею. Пальцы поглаживали привычные вмятины на кожаной обмотке, чтобы в мгновение поднести трубу к глазу. Стекла внутри медного корпуса слегка помутнели и от одного неудачного падения оцарапались, чудо, что не разбились. Давно бы пора сменить «напарницу», но Илай похожей по удобству и зоркости, несмотря на царапины, найти не мог и берег трубу теперь старательнее.

И вдруг все стихло. Будто все звуки леса на миг замолчали. Не шуршала листва от ветра, не трещали птицы на ветках, не скрипели стволы в недовольстве, не хрустели зайцы травой в низинках. Все замерло, словно испугалось чего-то и постаралось стать незаметным для чего-то неизвестного и оттого точно очень опасного. Уловив сквозь дрему тихую аномалию, егерь встрепенулся и вскинул к правому глазу трубу. У полянки незабудок никого не было. Кусок соли утопал в голубом ковре и торчал только острым краем, который иногда выхватывало игривое солнце.

И вдруг справа что-то мелькнуло. Егерь резко повернул голову с трубой у глаза. И не поверил линзам, а ну как искажают мир в своих царапинах и мутном налете? Подстроив стекла, Илай еще раз присмотрелся и… Увиденное его скорее озадачило, чем испугало. Почему он так странно идет?

Среди рыжих сосен, касаясь черным квадратиком носа папоротников, слегка покачиваясь в нетвердой походке, шел молодой олень. Острые ветвистые рога в паутинке каких-то травинок, казалось, были непривычны и тяжелы для небольшой головы, и потому олень все время склонял голову. Коричневые с черными подпалинами бока тяжело раздувались от усталых шагов тонкими ногами по сосновым иголкам, коими была усыпана узкая тропинка. Ягодки-глаза, какие не встретишь у оленей – пронзительного голубого цвета, что и незабудки на полянке, – были поддернуты лихорадочной пленкой. Вроде с виду обычный молодой олень, коих в егерском лесу было целое учтенное стадо, но этот словно в каком-то забытьи направлялся прямиком к голубой полянке.