Часовая башня
- -
- 100%
- +
Вместе с волонтёрами Пётр пришёл в Ластадию, где и поселился в доме Якоба Шуберта.
Будучи потрясён оказанным приёмом, в итоге остался доволен. Но, постепенно, не сразу менялось его мнение о враждебной Московии стране. Хоть и был удивлён масштабностью крепостных валов и стен, не поддавался кажущемуся многим непобедимым их величию.
Всё время, что вынужден был находится по эту сторону Двины не в силах переправится на другой берег из-за позднего ледохода, посвятил своему ознакомлению с первым Европейским городом, что довелось увидеть.
Много впечатлений оставил ему он. К русским относились хорошо, без какого-либо презрения, и даже любопытства. Но, его, как молодого царя исподволь разглядывали, стараясь понять, какая же она эта Московия, если её помазанник Божий может позволить себе такие богатые свиты, при этом оставаясь в стороне, будто не имея к ним никакого отношения.
Заглядывал в лавки, посетил и кафедральный собор. Но, больше всего интересовала крепость, со всеми своими валами, капонирами и рвами. Ещё начиная с потешных войск прежде всего интересовался вооружением, устройством армии, одним словом тем, что имело прямое отношение к войне. С юных лет решил для себя; укрепление военной мощи страны и есть самое главное дело, из которого берут начало все остальные, мелкие вопросы, связанные с развитием. Ибо благополучие видел лишь в расширении, приобретении новых земель, особенно тех, что принадлежали ей прежде. Первым делом хотел избавится от бояр, как ненужного, давно пережитого остатка прошлых времён, к тому же видя в них сопротивление. Ни в чём не доверяя своему окружению, всё же выделял среди него единомышленников.
Рижская цитадель сильно отличалась от всех известных ему, русских. Строительство её началось ещё в 1650 году. За 47 лет была доведена до совершенства, окружённая рвами хорошо защищала город от давнего врага, московитов. И, теперь, являясь их царём, мог перемещаться по её контрэскарпам вместе с Лефортом, делая зарисовки, и замеряя глубину рвов.
– Sluta, jag skjuter! (Стой стрелять буду!) – будто гавкнула собака, по-шведски произнёс, снимая с плеча карабин караульный, охраняющий маленькие ворота в крепостной стене. Тёмно–синей тенью, в контражуре, против солнца отделился от своей будки.
Не успев испугаться застыл на месте, держа только что отнятую у бестолкового помощника верёвку с грузиком, которую тот никак не мог закинуть на середину рва, так, как интересовала наибольшая глубина оного.
Караульный быстрым шагом, чуть ли не бегом направлялся в их строну. Заметив его, присоединились ещё пара солдат в синих Шведских мундирах.
Где-то вдали за ними бежал офицер.
– Avvakta! (Отставить!) – доносилось с его стороны.
С недоумением, словно ища поддержки у Лефорта, посмотрел на того.
Не понимал, что находится в чужой стране. Словно капризный ребёнок считал; все обязаны ему вниманием. Те, самые современные и технически продуманные в ногу с сегодняшним днём, стратегически важные сооружения были для него всего лишь частичкой игры, что начал ещё в юности со своими потешными войсками на Преображенских лугах. Реальность же происходящего не ощущал, да и не хотел, считая себя выше остальных не только ввиду царского титула, но и благодаря кажущемуся присущим только ему одному интереса к созданному иными умами.
– На! – сунул обратно моток не раскрученной верёвки своему помощнику. Двинулся на идущих к нему солдат.
Но, как раз в тот момент, когда шведский офицер обогнав своих солдат выдался на пару шагов вперёд их, его опередил Лефорт. Буквально столкнулись друг с другом на крутом земляном валу.
– Du befinner dig på defensiva strukturer, vars mätningar likställs med spionageaktiviteter. (Вы находитесь на территории оборонительных сооружений, замеры которых приравниваются со шпионской деятельностью), – несмотря на частое от бега дыхание, как можно спокойнее произнёс шведский офицер. Понимал; за спиной господина, с которым общается сейчас стоит никто иной, как сам царь московский, но, зная его инкогнитость во время посещения города, старался сделать всё, чтоб не говорить напрямую с ним.
К тому же кафтан, что был надет на царе, в попытке замаскироваться под Рижского матроса, вызывал в нём некое необъяснимое раздражение.
Лефорт отчасти понял сказанное. Но, плохо зная шведский, медленно, тщательно подбирая слова, ответил на немецком;
– Wenn wir etwas Unzulässiges tun, dann entschuldige ich mich. (Если мы делаем, что-то недозволенное, то прошу прощения), – показалось; офицер понимает его.
– Jag ber dig att lämna de defensiva strukturernas territorium, annars kan det orsaka obehagliga konsekvenser. Förklara detta för din egen… (Прошу вас покинуть территорию оборонительных сооружений, иначе это может вызвать неприятные последствия. Разъясните это своему…) – и тут офицер замялся, неосознанно прикоснувшись в попытке поправить к своим явно требующим тщательного ухода усикам.
– Jag lovar dig att ha en konversation med Pyotr Mikhailov, så att denna händelse inte kommer att hända igen. (Обещаю вам провести беседу с Петром Михайловым, дабы впредь не повторилось данного инцидента.), – по-немецки ответил Лефорт.
Пару лет назад пристрастившись ещё в Кукуе, попыхивал своей матросской, с тонким длинным мундштуком трубкой Пётр, бросив нахальный взгляд из-за плеча Лефорта. Встретились глазами. Поймав на себе хоть и возмущённый, но уже спокойный офицерский, не отводил своего.
Не ожидая ответа исподволь разглядывал царя, и теперь уже словно загипнотизированный не отводил своего. В сочетании с грубым кафтаном тоненькими, совсем ещё юношескими, словно карикатура выглядели рядом с густыми, будто продолжение мундира офицерскими усами, усики молодого царя.
Кольнула незабытая обида, что ощутил ещё так недавно на границе. Именно с неё и началось это путешествие, и, как понял сейчас, никогда не найдёт себе союзников среди Европейцев. Как бы не приближал к себе представителей многих национальностей, населяющих её земли, всегда будет воевать с ними.
Худой, с небольшой головой, неимоверно длинный с маленькими кистями рук и детскими ступнями, да ещё и попыхивающий дымом будто выдернутая из костра мокрая головешка, напоминал шведскому офицеру неудачно сделанную марионетку для кукольного театра начинающим кукольником. Не принято было в Риге курить трубки. И, только гости из далёких стран могли себе позволить такое, и то, вдали от посторонних глаз, в углу портовых кабачков, но никогда на улицах города.
Свита, состоящая из целого войска благодаря её количеству не напрягала. Считал; находится не в простом путешествии, а посему может позволить себе некоторые слабости, кои так важны вдали от дома. Одевался, маскируясь под местных моряков всё же не из-за желания слиться с толпой. Понимал; это невозможно. Скорее наоборот, привлекал к себе тем самым ещё большее внимание со стороны местных жителей, интересующихся диковинным для них царём. Да и могли ли они увидеть, когда-либо в жизни, какого-нибудь другого царя?
Вынужден был взять с собой в дорогу и многих детей московских бояр. Будто заложники находились с ним в пути, смиряя желание своих родственников устроить переворот в кремле во время его отсутствия. Ненавидел кремль, да и саму Москву, что с детства казалась ему восточным городом, стремился же к западу. Эту любовь вложил в него отец, что ввёл в обращение среди знати иноземную одежду. Начав с кафтанов, слегка изменил внешний облик сократив длину бород.
Но, будучи заложена с детства, с возрастом любовь к Европейскому возросла велико.
Лёд тронулся на пасху. Гулко порепавшись длинными трещинами, выбрасывая фонтанчики снега, разделился сначала на огромные участки. Затем стал колоться на меньшие, уносимый течением в сторону моря. Дождавшись, когда со страшным рёвом превращающееся в месиво ещё недавно такое прочное, позволяющее без риска переправляться по нему на другой берег покрытие унесётся водами Двины многочисленное посольство начало готовиться к дальнейшему пути.
Но та обида, что хоть и была частично скрашена уже перед самыми городскими стенами царственным приёмом, не исчезнув бесследно всё же была усугублена инцидентом на крепостных контрэскарпах. Знал, злопамятен. Но, никогда не старался победить в себе этот грех, от всей души считая его присущим царственной особе. Наоборот, гордился им, ибо видел в нём энергию победителя. Кто, как человек ненавидящий, к тому же обличённый властью не способен на многое, что не подвластно простым смертным?
Столбовский мир, заключённый 27 марта 1617 года в деревне Столбово его дедом Михаилом Фёдоровичем и королём Швеции Густавом II Адольфом при посредничестве английского короля Якова I положивший конец опустошительной для московской казны войне, давно раздражал своей несправедливостью по отношение к его Родине, что так горячо хотел изменить, не понимая её и не принимая такой, какой была.
Для этого и пустился в сей долгий и тяжёлый несмотря на хорошую финансовую поддержку путь. Что впереди ждало его ещё до конца не понимал, но одно было уже хорошо известно молодому царю – только в войне сможет найти себе славу, чего бы та не стоила для его страны.
Глава VII. Первый класс.
Первый класс отсутствовал в этом дополнительном составе. Казалось; всё население России теперь село в поезда, пароходы, автомобили, у кого имелись, и лихорадочно пустилось в путь, который был у каждого свой, но все они пересекались, сталкивались, переплетаясь, создавая хаос. Словно ещё недавно существовавший порядок и спокойствие так же, как и сами люди отправился в дорогу.
Яков Карлович возвращался из Киева домой. Думал сейчас о жене, детях, внучке. О том, что мог бы так много ещё успеть сделать для своей страны. Вспоминал предков, которыми гордился. Но, прежде всего тем, что попав в Россию, принял её в своё сердце, не стремясь обратно на Родину. Нет, конечно же, основоположник рода, Яков возможно и мечтал вернуться, но, только разве, что первое время. Ведь даже после смерти Петра I не решился на это, что называется прикипев к стране сердцем.
Будучи сподвижником самого Петра, носящий с Яковом одно и то же имя, дальний родственник, был хорошо вознаграждён молодым царём за свою преданную службу. Уже в 1706 году имел возможность построить свой первый собственный дом в будущей столице. Никто тогда не знал, что вся эта суета и возня на только разбиваемых, будущих проспектах, страшное месиво под ногами, воплотится в скором времени в виде города. И уделом только самых приближённых к царю людей было верить в бредовые для всех остальных мысли будущего императора.
Пока же вместе с ним терпели все тяготы и лишения «болотной» жизни.
– Я тебе Яшка доверил командование одним из нескольких, самых больших, строящихся на верфях фрегатов. Потерпи, через пару месяцев спускаем его на воду и, тогда пойдёшь в первый поход по местным шхерам, Шведов вытравливать. Глядишь и на Выборг сходим. А то совсем Швед распоясался, покою не даёт.
– Komm, mein tapferer König, mein Liebster. (Пойдём царь мой отважный, горячо любимый). – отвечал по-немецки. Плохо знал ещё русский.
Древняя фамилия досталась от отца – Канцов. Хоть и звучала, как немецкая, всё же, нечто забытое угадывалось в ней. Гордился ею Яков. Считал самой, что ни на есть морской. Но, как ни старался, не мог найти в ней смысл.
Уходя от реального мира, что разваливался на глазах, вспоминал своего славного одноимённого с ним предка стоя в очереди у вокзальных касс. В честь него и был назван Яковом. Но правильнее будет сказать, проигрывал в голове страницы будущего романа. Давно мечтал сесть за его написание. Происходящее в стране, как никогда подводило вплотную к тому, чтобы взяться за перо. Да и, как понимал, ни о какой государственной службе теперь не приходилось думать.
Деньги хоть и грели душу Якова Карловича, знал; теряют свою силу. Хлеб стремительно рос в цене, увлекая за собой всё остальное. И дело тут вовсе не заключалось в том, что пшеницы и ржи слишком мало было собрано в этот урожай, просто никто не хотел отдавать заработанное нелёгким трудом за бесценок. Именно в тот момент, когда Германия могла быть полностью разбита, прогнивши революционными идеями изнутри проникшими словно тараканы в квартиру, через «щели» революционерами создавалась искусственная инфляция.
– Скажите, а плацкарт есть? – отжимаемый толпой от кассы, отстояв большую очередь, лихорадочно спросил у кассирши, с красным лицом. Оно горело у неё от неимоверного натиска толпы, с которой не в силах была справиться, молясь о том, чтоб все уже билеты закончились, и она смогла бы закрыть кассу, пусть и навечно. Но, до конца смены оставалась ещё уйма времени, и это угнетало ещё больше чем сама обстановка, царившая за окошком.
– Купе и плацкарта нет!
– Плачу двойную цену! – умолял Яков Карлович.
– Хоть тройную, – как на сумасшедшего посмотрела кассир.
– Уважаемый, если не берёте, отойдите в сторонку. Не мешайте добрым людям, – обратилась к нему баба в платке, и чемоданом зажатым между ног. Руками протягивала деньги в кассу.
– А, что есть? – вцепился в окошко Яков Карлович.
– Третий класс. Да и то, осталось всего пара десятков мест, – как можно громче, специально для и без того волнующейся очереди объявила она.
– Один без багажа, – дрожащей рукой доставал из кармана портмоне Яков Карлович. Открыв его чуть не лишился денег, так, как оно вывалилось из рук, упав к счастью на маленький прилавок, что был несколько ниже, перед окошком кассы задержалось на нём.
– Да отойдите же изверги! – обратился к толпе, готовой растерзать его, запихивая в портмоне наполовину вылезшие из него ассигнации.
Боялся, что очередь сметёт его ещё до того, как получит билет в руки. Сдача уже не столько интересовала его. Не понимал; обесцениваясь деньги становятся ещё привлекательнее для народа, в панике старающегося урвать как можно больше.
Поезд отходил ровно в девять вечера. Завтра к половине десятого, если всё будет в порядке должен быть в Питере. До отправки оставалось ещё около трёх часов. Но, не хотел покидать вокзал, чудом заняв освободившееся место, боялся встать.
Сомнительного вида личность стоя в непосредственной близости от кассы время от времени была окружаема людьми, которые сначала с некоторой даже агрессией, что-то спрашивали у него, затем, получив ответ, тут же били по карманам руками, в надежде мгновенно извлечь кошелёк. Затем несколько удивляясь, и пряча было его обратно, всё же уже с меньшим желанием доставали из него деньги, отдавая незнакомцу с тоненькими усиками и шляпой, надвинутой на самые брови.
О Боже! Он продаёт билеты! Как бы дорого ни стоил – обязан купить. Никогда ещё не ездив в третьем классе, не хотел привыкать.
– Уважаемый, не имею чести знать вашего имени… – всё же покинул насиженное, нагретое место. Вокзал плохо отапливался, а на дворе был январь.
– Оно вам и не обязательно.
– Вы продаёте билеты? – с дрожью в голосе поинтересовался он.
– Да. Но, на сегодняшний осталось всего пара.
– Продайте же мне один! – взмолился Яков Карлович.
– С превеликим удовольствием. Не извольте беспокоится, – оглядевшись по сторонам незнакомец вытащил из-за пазухи маленькую картонку, розового цвета.
– Сколько с меня?
– Всего-с двадцать пять рублей-с.
– Ну, вы и душегуб!
– Не извольте-с беспокоится. Цена, умеренная-с. Скажите спасибо, что остались ещё добрые люди. В Питере, слышал, по сорок бывало продавали.
– Дайте же скорее! – дрожащей рукой протянул три казначейский билета достоинством в десять рублей.
– Извольте-с получить сдачу-с, – протянул пятёрку незнакомец.
В Киев ехал прямым поездом. Но, ещё полгода назад, покупал до Москвы и обратно в Санкт-Петербург по шестнадцать целковых.
Подошёл к вагону задолго до посадки. Не верил себе, что удастся добраться до самого Питера в более-менее комфортных условиях. На удивление проводник уже открывал дверь.
Подошёл, протянув билет. Боялся; окажется поддельным. Хотя, как не рассматривал его, видел – сработан на славу.
– Пятое купе. Десятое место. Проходите пожалуйста, – последовал ответ.
Зашёл в тёплый вагон.
Нет, всё же ещё не коснулся развал поездов. И, несмотря на то, что переплатил за билет был счастлив ещё хотя бы один раз, напоследок ощутить себя человеком.
Не понимал, как этот маленький, лысый мужичонка, будто рабочий прикрывающий голову кепкой, называющий себя Лениным, сумел сосредоточить всю власть в своих руках. Ещё 4, вернувшись в Россию не мог видеть своей решающей роли в деле революции. Партия большевиков, и тем более Ленин, не имели такой всеобщей поддержки, что чуть позже, но, так стремительно, в течении четырёх месяцев образовалась вокруг. Слишком рано вернулся в страну из политэмиграции.
Где же он видел этого, всего в два месяца, что минули с того дня, как произошла революция и временное правительство было свергнуто ставшего таким известным, любимца всей революционной шантропы? Не мог вспомнить Яков Карлович.
Но, сегодня, когда в очередной раз столкнулся с проблемами, связанными с последствиями революции, лишний раз про себя помянул его. И, показалось; всё же видел его тогда, в Выборге, когда подбирал квартиру.
Хотелось купить в новом доме. Не обязательно в старом городе, но, большую и не особо дорогую. Отдельный дом покупать не собирался. Слишком уж не верил тогда, что будет так уж востребован в последствии. Хоть дело и шло к революции, надеялся; смутное время пройдёт. Не раз бывало так на Руси. Нужно только переждать, выехать из страны, но, не далеко. Туда, где чувствовали бы себя в безопасности.
Построенный на улице Ютеининкату финским архитектором Отто Вяйнё Вартиоваара в 1909 году дом привлекал его внимание. Продавалось две квартиры на одном этаже. Пяти и трёх комнат. При желании можно было их объединить. Хотел своими глазами посмотреть их планировки, не доверяя чертежам, предоставленным маклером.
Когда его коляска остановилась у подъезда, из него вышел мужчина с саквояжем в руках. – воровато огляделся по сторонам.
– Освобождаете? – обратился к Якову Карловичу.
– Да.
– На Кауринкату. – лихо вскочив на освободившийся облучок, тихо, практически на ухо кучеру сказал незнакомец.
В знак согласия тот кивнул головой.
Такая спешка удивила Якова Карловича. В небольшом, спокойном, с размеренной жизнью городе не ожидал встретиться со столичной нервозностью. От которой собственно и бежал, не желая покупать квартиры в Гельсингфорсе.
Это насторожило его. Задумался о целесообразности рассмотрения квартир по данному адресу. Но, как человек практичный, всё же обязан был довести дело до конца, раз приехал на место – просмотреть намеченный на сегодня вариант.
Только протянул руку к двери, та не менее нервно отворилась, и из неё часто перебирая ножками вышел маленький человечек, левой рукой натягивающий как можно ниже, тёмно-серую кепку, держа её за козырёк. Но, как бы ни старался тот тем самым скрыть в тени своё лицо, основные его черты успел разглядеть. Испуганные, пустые, колючие глазки. Взгляд будущего преступника, знающего степень возможной вины, но не желающего отступаться от своих принципов. За ним проследовала женщина в шляпке с опущенной вуалеткой.
– Быстрее товарищи, – протягивал руку женщине, незнакомец, стоя в коляске. За ней вскарабкался и мужичонка в кепке.
Развернувшись, кучер правил в обратную сторону.
Яков Карлович, не решался входить, долго смотрел им в след. Неприятное ощущение от быстро прошмыгнувшего мимо, подобно рыночному щепачу человека, долго не могло покинуть его.
Срочно нужно было менять квартиру. Утренним поездом приехав в Выборг, не подумав, согласились с Надеждой остановиться в квартире на улице Ютеининкату у Хуттунена. Но, случайно обнаружили, что в непосредственной близости от дома находится отделение полиции. Вся жизнь, после окончания университета была проведена в подполье. Колоссальный опыт просто не дозволял совершать подобные ошибки, что с лёгкостью позволил бы себе неопытный товарищ. Он, такой нужный революции человек, оказавшись в России, после нелёгкого пути через Германию в опломбированном вагоне, вместе с 29-ю такими же, как и он нужными, незаменимыми людьми, теперь с лёгкостью мог оказаться арестованным.
Нет! Ни за что! Не для этого провёл большую часть жизни в изгнании, чтоб провалить дело на раз. В 1913-ом вступив в тайную ложу в Париже, должен был выполнять её решения.
И, пусть слишком рано оказался в революционном Петрограде, не будучи востребован временным правительством, как лидер большевистской партии, вынужден был после этого отсиживаться в Выборге, всё же дождавшись своего звёздного часа был готов в любой момент покинуть город. Но, пока не давали добро товарищи по делу, придерживали его пусть и за условной границей, но, в непосредственной близости от революционной столицы.
Читал газеты, был в курсе каждой мелочи. Жадно поглощал текст глазами. Боялся пропустить начало революции. Но, следовало ещё чуть-чуть подождать.
Теперь направлялся вместе с финским журналистом, Социал-демократом Юхани Латуккой в его дом, что находился в рабочем районе, для того, чтоб пересидеть последние дни. Латукка отвечал за доставку Ленину утренних Питерских газет, подвозимых в Выборг к 11 часам утра.
Быстро пробегал глазами по страницам, жадно впитывая информацию. Ни одна новость не могла ускользнуть от его пытливых, хитрых глаз.
И, вот 3 октября разрешение было получено. Центральный комитет дал добро на возвращение в Питер.
Квартира не понравилась Якову Карловичу. Хоть и с эркером, но, слишком уж узка была гостиная. Боялся; супруга пожурит его за необдуманную покупку. Требовалось ей место для инструмента. Часто музицировала.
Впоследствии узнал; в этом доме поселился Рерих с семьёй. Был знаком с ним по Кексгольму, где тот в 1907 году, путешествуя по Финляндии снимал у них часть дома.
Долго не мог сопоставить эти глаза с теми, что видел теперь у лидера большевиков, на фотографиях в газетах, где те обрели смелость человека на деле доказавшего свою скрытую миссию. Какая-то непонятная ему сила, оттолкнула его тогда от этой квартиры. Буквально через неделю решился на покупку той, пусть и более дорогой из-за своего расположения, куда теперь собственно и стремился добраться.
Понимал теперь, не смог бы жить в доме, где скрывался этот неприятный человек.
Глава VIII. Капитан пиратского корабля.
Начал брать с собой сына в открытое море, ловить рыбу. Уходили далеко от берега, иногда доходя до Шведских шхер. Многому научился Яков у своего отца. Мог не только ставить паруса, но и управлять двухмачтовой шнявой.
Тридцать футов в длину, имела совсем небольшую осадку, что позволяло увести на ней большой улов. А, это уже зависело от опыта, и особого чутья отца, что не всегда приносило удачу. Но не расстраивало. Яков знал; лучше, чем отец, никто не чувствует Кадетринский пролив, что отделял материк от Дании. Да и правее, в сторону острова Борнхольм, море было исхожено вдоль и поперёк. Знал, где прячутся стаи Балтийской сельди.
Иногда, в прибрежных островных водах шёл в сети большой Борнхольмский лосось. Будто чувствовал отец под толщей воды стаи судака.
И, хоть шторма так же оставались опасны для их шнявы, уверенней ощущала себя на борту её команда.
У них в рыбацкой деревне издревле ходили слухи о Датских пиратах. Более того, всегда считалось; их предки, в каком поколении не указывалось, были пиратами, держа не только Кадетринский пролив, но и всё юго-восточное побережье Дании, вплоть до Швеции под контролем.
Это вовсе не говорило, что каждый ганзейский, крупный трёхмачтовый, торговый когг подвергался нападению. На всех пиратов не хватало. Именно этот факт и давал надежду на удачу. Крупные торговые корабли, как правило отбивались от нападений. Мелкие, отдавали товар добровольно. Но, сама торговля от этого не прекращалась. Те купцы, что были победней, исчезали из поля зрения, богатые же не унывая продолжали рискованную работу, понимая; не каждый раз жребий падёт на их собственное, или зафрахтованное судно.
Среди множества пиратских кораблей, иногда находились и кровожадные команды, не желающие оставлять свидетелей своих грабежей. А, расставаться наряду с деньгами ещё и с жизнью никому из купцов не хотелось. Поэтому казнь для пойманных морских разбойников была не только суровой, но и не позволяющей им больше никогда вернуться к своему любимому делу. Ведь без головы мало кому удавалось ещё хоть, что-то сделать. За исключением Штёртебекера, что умудрился пройти без неё какое-то расстояние.
Прежде исполнения приговора договорившись с бургомистром города о том, что тот помилует ровно столько человек его построенной в ряд пиратской команды, сколько сумеет пройти вдоль будучи лишён головы. Что и было проделано отважным при жизни, не менее решительным после смерти пиратом. И, если бы не выставленная ему палачом нога, прошёл бы гораздо больше, спася тем самым всю свою команду.