Путешествие к вратам мудрости

Отчасти его дурное настроение можно было объяснить загадочным исчезновением моего брата Ованесса: с тех пор как брат пропал двумя годами ранее, мы не получали от него никаких известий. Слыхали только, что Ованесса видели у храма в Ктесифоне[9], – с обезьянкой на плече и тигренком на поводке он попрошайничал у прохожих. Но кое-кто утверждал, что мой брат добрался аж до Митридаткерта[10], где женился на девушке, происходившей по прямой линии от самого Аршака[11], и теперь живет в несказанной роскоши и великолепии. Ходили и другие слухи – якобы Ованесс вовсе не покидал нашей деревни, а был убит нашей мачехой Фабианой и сброшен в пустой колодец либо зарыт под полом одного из новых строений, что возвели в деревне рядом с нашим домом. Марван постоянно расспрашивал жену о том, что могло подтолкнуть его сына уйти из дома, но всякий раз она отвечала уклончиво.

– Он всегда меня ненавидел, ты же знаешь, – не без раздражения поясняла Фабиана. – И да, мы ругались, пока тебя здесь не было, но я его не выгоняла и уж тем более не причинила бы ему никакого вреда. Однажды ночью мы легли спать, все мы, а утром, когда я проснулась, его уже не было. Больше мне и сказать нечего.

Марван допускал, что так оно и было на самом деле, и прекращал расспросы, но некая холодность возникла между моими родителями, и когда отец вновь отправлялся на берег, где ранее промышлял починкой лодок и где стояла его мастерская, заброшенная с тех пор, как Ованесс покинул наши края, чувствовалось, что без наследника и помощника Марван теряет интерес к своему промыслу. Изредка я сопровождал отца, но по малолетству толку от меня было чуть, и отец непрестанно злился на меня, а домой возвращался в дурном настроении.

Я огорчался, припоминая, как родители любили друг друга до войны, и хотя мать неустанно пыталась возродить нежность и задушевность в их отношениях, ее усилия были напрасны. По ночам, когда они укладывались в постель, я слышал, как отец, раздосадованный, ворчит и тяжко вздыхает, а потом встает, одевается и растворятся в ночи, не сказав ни слова. Тогда я скатывался со своей койки и ложился рядом с матерью; она плакала, что расстраивало меня до глубины души, и я как мог старался ее утешить. Фабиана крепко обнимала меня, целовала в лоб, но оставалась безутешной. А когда я отважился спросить ее, куда уходит отец столь поздней ночью, она ответила кратко: искать удовольствий, каких она ему более не в силах предоставить. Я был слишком мал, чтобы понять смысл сказанного, но поклялся матери, что никогда ее не покину и не променяю ни на какую другую мать, и тут же, вообразив, как я вынужденно выбираю между мамами, я тоже расплакался, и вскоре подушка намокла от наших горьких слез.

– Покинешь, мой ненаглядный сын, – вздохнула мать. – Мальчики всегда уходят из дома.

В то время наши друзья и соседи, как и мы, жили в постоянной готовности к новой войне, ибо мирный договор, заключенный между нашим правителем Вологезом и императором Антонием Пием[12], был в лучшем случае недолговечным. Наше чудесное Парфянское царство, да не оставят его боги, пребывало в неизменно неровных отношениях с Римской империей. Я любил своего отца и, однако, мечтал о том дне, когда его вновь призовут надеть воинские доспехи, поскольку война между двумя державами оборачивалась относительным миром и покоем в нашем доме. Впрочем, слова матери застряли в моей голове, и я начал размышлять, не является ли воинственность естественным признаком мужского пола и не настанет ли день, когда и я помчусь разить мечом некоего неведомого врага.

Теперь я должен рассказать подробнее о моей старшей сестре Абир. Блестящий ум и одаренность, данные от рождения, сочетались в ней с ревнивым характером. В годовалом возрасте она рисовала, и весьма умело. В пять лет лихо разъезжала верхом, а в девять фехтовала на зависть многим. В придачу она была настойчивой, храброй и за словом в карман не лезла, то есть обладала теми качествами, которые мой отец страстно желал бы увидеть в сыне, но для дочери почитал зряшными. Как и я, Абир всячески стремилась заслужить отцовское одобрение, но женское потомство интереса для Марвана почти не представляло, заботили его главным образом отсутствующий Ованесс и я. Один из близнецов, мальчик Конштанц, страдал слабоумием, его еще в детстве отдали прислуживать в богатую семью, прежде чем он навсегда испарился из нашей жизни. Дочерей же растили как будущих жен и матерей, полагая, что этого вполне достаточно.

Мой брат по большей части мирился со своеволием сестры, но его благорасположение к Абир потускнело, когда на детском турнире воинов сестра превзошла Ованесса. Вооруженная лишь плетеным щитом и коротким копьем, она сумела сбить его с ног, свидетелями чему была вся деревня, а затем брату пришлось молить о пощаде, когда Абир приставила острие копья к его горлу. Я наслаждался этим зрелищем – ранее мне не доводилось видеть брата в роли просителя; Ованесс побагровел как от унижения, так и от обиды на своих друзей, свистевших и насмехавшихся над ним.

В возрасте девяти лет Абир уже слыла прелестной, и когда стало окончательно ясно, что из нее вырастет женщина исключительной красоты, один из старейшин обратился к Марвану с предложением объявить Абир невестой его сына. Отец ответил отказом, он твердо решил, что никто не разделит с его дочерью брачное ложе, прежде чем ей исполнится шестнадцать. На самом деле Марван не искал ни высокопоставленного жениха, ни богатого, и, думаю, отец надеялся, что Абир выйдет замуж за человека, который просто полюбит ее, как сам Марван некогда влюбился в мою мать с первого взгляда.

В деревне немало парней ухаживало за Абир. Самые храбрые составляли букетики из высушенных цветов и клали их у нашего порога, а затем наблюдали, прячась за деревьями, как моя сестра подбирает букет и вдыхает ароматные запахи. И страшно ревновали Абир к ее другу Хакану, калеке, жившему со своей матерью Нирой неподалеку от нас. Хакан, ровесник моей сестры, в трехлетнем возрасте угодил под копыта испуганной лошади и не погиб разве что только чудом. Однако ноги у него были переломаны, а несведущий лекарь даже не попытался вернуть кости в надлежащие им места, и с годами нижняя часть тела Хакана искривилась, без костылей он и шагу не мог ступить, причем костыли он выстругал сам из белой березы, что росла вокруг нашей деревни, а на рукоятках Хакан вырезал двух воронов. Издевались над ним непрестанно, но Абир с давних пор взяла его под свое крыло, и с ее репутацией ярого бойца мало кто осмелился бы потешаться над Хаканом, когда она была рядом.

Мне же Хакан казался уродливым до жути: его переломанные ноги напоминали корешки имбиря, изогнутые самым нелепым образом, с противными сморщенными наростами под кожей. Сидя с ним бок о бок, я безумно боялся, как бы его тело не соприкоснулось с моим, и постоянно ерзал на стуле, стараясь увеличить расстояние между нами. Я не гордился собой, скорее стыдился, понимая, что не по своей вине Хакан заполучил столь отвратительные ранения, и все же я не мог заставить себя относиться к нему приветливо, а тем более по-доброму, как моя сестра, и хотел лишь одного: чтобы он держался от меня подальше.

Естественно, я был потрясен и напуган, когда однажды вечером отец вернулся с речного берега вместе с этим пареньком и объявил, что Хакан погостит у нас некоторое время.

– Я столкнулся с ним на улице, он плакал, – объяснил Марван, ероша волосы мальчика, темные, спутанные и давно не стриженные. – У Ниры мать при смерти, она отправилась ее навестить и – бессердечное существо – бросила мальчика одного, мол, пусть сам о себе позаботится. Я не мог такого допустить. Вот и пригласил его пожить у нас, пока мать не вернется.

Фабиана, как обычно стряпавшая, обернулась в недоумении; Хакан ей нравился, и по натуре своей мать была человеком щедрым, но внезапный приступ самоотверженности у ее мужа Фабиану немало озадачил.

– Глава семьи, а где мальчик будет спать? – осведомилась она.

– С нашим мальчиком, – ответил отец, кивая в мою сторону.

– И как долго его мать задержится у его бабушки? – задала уточняющий вопрос Фабиана.

В ответ Марван пожал плечами и уселся за стол в ожидании, когда перед ним поставят тарелку с едой. На этом их беседа и завершилась.

Весь вечер я только и думал о грядущей ночи. Меня мутило при мысли о том, как в моей узенькой кровати тело Хакана прижмется к моему, и ведь мы оба будем голышом, а когда настало время укладываться в постель и он приковылял в спальню, где я, уже раздетый, лежал под тонким покрывалом, слезы брызнули у меня из глаз; я побежал на кухню к родителям узнать, нельзя ли мне спать в их постели, и услышал категорическое «нет». Марван глянул на меня с таким презрением, что я заплакал еще горше, поскольку более всего на свете боялся осрамиться перед отцом.

Побывав во многих битвах, навидавшись жестокой резни и всяких увечий, уродство Хакана отец едва замечал. И в моей истерике не усматривал ничего, кроме эгоизма чрезмерно избалованного ребенка, не желавшего делить постель с ровесником. Фабиана, однако, понимала, почему я упрямлюсь, и ругала меня за бессердечие. Ночью я почти не сомкнул глаз, и когда искореженные конечности Хакана касались моих ног, я отодвигался от него дальше и дальше.

Минула неделя, другая, а Нира все не возвращалась, и когда я спросил, нельзя ли Хакану делить постель с Абир, – в конце концов, рассуждал я, он был ее другом, не моим – отец, рассердившись, ударил меня. Мне и в голову не приходило, что укладывать вместе одиннадцатилетних детей означало покрыть их позором, а затем немедля объявить женихом и невестой, дабы замять скандал.

Сестра простила мне мою глупость, подолгу злиться на младшего братика у нее не получалось, но когда я поинтересовался, почему ей так нравится Хакан, притом что другие дети от него шарахаются, Абир сказала: «Вот ты и ответил на свой вопрос».

– Отверженность делает его интересным, – добавила она чуть позже, пришивая желтые ленты к подолу юбки, – наделенная многими талантами, Абир была еще и отличной швеей. – Все свои самые увлекательные истории он приберегает для меня. Делится со мной самыми дерзкими мечтами. И секретами.

Секреты возбудили мое любопытство, и я попытался выведать у сестры тайны Хакана, но она, улыбаясь, покачала головой.

– Ты собираешься выйти за него замуж? – спросил я, испугавшись, как бы Хакан не превратился в члена нашей семьи и не остался с нами навеки, но Абир молча продолжила шить. Хотя, должно быть, рука ее разок дрогнула, потому что она вдруг тихо ойкнула и сунула палец в рот. А когда она вынула палец, капля крови упала на разукрашенный подол, оставив яркое красное пятнышко на одной из лент.

– Ну-ка, – Абир протянула мне окровавленный палец, – чем болтать попусту, лучше оближи его.

Зажав палец в губах, я тут же ощутил солоноватый вкус крови и принялся зализывать ранку. А когда кровотечение прекратилось, Абир ошарашила меня, проколов подушечку второго пальца с тем же результатом, а затем велела облизать и этот пальчик тоже.

– Ты сделаешь все, о чем бы я тебя ни попросила, верно? – задумчиво произнесла она, пока я отсасывал кровь из ее пальца. – Мне это нравится.

Спустя месяц в деревню наконец вернулась Нира. Случилось это вечером, когда наша семья вместе с Хаканом сидела у очага, поедая тушеную баранину, сдобренную шафраном. Зима уже наступила, вечерами холодало, и за ужином мы зябли. Моя мать делилась с нами сплетнями, подслушанными утром на рынке, когда мы услыхали чьи-то шаги, приближавшиеся к входной двери. Все обернулись как по команде – в столь поздний час к нам редко наведывались гости.

Дверь отворилась, и вошла Нира, с виду усталая, отощавшая. Хакан вскочил и поковылял к ней, радостно выкрикивая ее имя. В руках Нира держала узел, и сперва я решил, что она принесла еды в знак благодарности нашей семье за то, что мы печемся о ее сыне. Но нет, по жалобному прерывистому хныканью мы догадались, что в узле ребенок, младенец; Нира развернула одеяльце, и мы увидели крошечную головку и алые губки, сосавшие палец матери, – точно так же я отсасывал кровь из пальца Абир.

– И? – спросил мой отец, глядя в упор на Ниру.

– Девочка, – ответила она.

Отец кивнул, вздохнул, зажмурился на миг и опять уселся у очага.

– Жена, – обратился Марван к Фабиане, хотя и опасаясь поднять на нее глаза. – Отныне Нира и моя дочь будут жить с нами. Мирно жить, без распрей и раздоров. Я хочу, чтобы все было точно так, как я сказал, и так оно и будет.

Отец замолчал, наступившая тишина длилась будто целую вечность. Я посмотрел на мою мать, боль и стыд исказили ее лицо, а сама она ссутулилась и обмякла – видимо, она не только чувствовала себя униженной, но и понимала: о том, чтобы сопротивляться, не может быть и речи. Добрая женщина Фабиана обернулась к Нире и радушно поздоровалась с ней – для моей матери прощать было так же естественно, как дышать.

– Ты, наверное, проголодалась в пути, – сказала она. – Дай-ка я принесу тебе поесть.