Путешествие к вратам мудрости
- -
- 100%
- +
– Многие сочли бы столь вековечную славу огромным преимуществом, – осторожно вставил я.
– Но я предпочитаю существовать в этом мире, – процедила сестра. – А не в следующем.
Я обернулся на дверь. Сестра закрыла ее, войдя, и мы были одни, и я осмелился поговорить с ней начистоту.
– Если ты действительно так несчастна, – начал я, сознавая, сколь наивно прозвучат мои слова, – почему бы тебе не сказать Аттиле, что ты передумала?
– Передумала? – горько усмехнулась она. – Тебя послушать – покажется, будто у меня есть выбор. Он наметил взять меня в жены до того, как отправился в свой последний поход, прислав нашему отцу приказ подготовить все к свадьбе. Впрочем ты и сам знаешь. А моего согласия никто и не подумал спросить. И давай не будем притворяться, что все происходило как-то иначе.
– Женщину редко спрашивают, что она думает о женихе, – напомнил я. – Так уж заведено.
– Латиро спросили, – возразила сестра, но, увидев мое искаженное болью лицо, она взяла мою руку в свою и крепко сжала. – Прости, брат. Это было жестоко с моей стороны.
Рана, нанесенная мне гибелью жены, начала затягиваться, но я часто вспоминал тот вечер, когда, сунув шею в петлю, я собирался покончить с собой, но в последний миг подал назад – то ли испугавшись неминуемого конца, то ли понадеявшись, что мне еще есть для чего жить в этом мире. С тех пор я научился жить с моей печалью, хотя иногда рубцы на шее жгут мне кожу.
– Знаю, ты не любишь Аттилу так, как я любил Латиро, но…
– Любить его? – прервала меня она. – Как я могу его полюбить? Он старый, он жирный, у него желтые зубы, изо рта у него несет навозом, а голова до того большая, что на плечах еле умещается. К тому же говорят, что его мужские причиндалы недоразвиты и попорчены болезнью.
Я рассмеялся. До меня доходили такие слухи, однако всем было доподлинно известно, что наш великолепный предводитель насилует каждую женщину, какая ему только подвернется, независимо от ее происхождения, а когда он воюет, то есть почти всегда, он запросто удовлетворяет свою похоть с солдатами, а порой и с животными. Бедная моя сестра, ей не позавидуешь, подумал я, стоило мне представить, что ее ожидает на брачном ложе.
– Зря я не приняла предложение Хакина, – вздохнула Абрила.
Года два тому назад Хакин, парень, которого мы называли двоюродным братом, набравшись храбрости, попросил у нашего отца руки Абрилы, но отец ему отказал. Тем не менее сестра была растрогана его предложением. Хакин ей нравился, как и многим другим девушкам, – несмотря на его телесные увечья, что-то в нем притягивало их. Лежи тогда наш отец в могиле, как лежал отец Латиро, когда я попросил ее стать моей женой, сестра могла бы выйти за двоюродного братца, избежав таким образом достойной сожаления участи.
– Что ж, поздно расстраиваться, – сказал я. – И потом, твой супруг уже через несколько дней опять развяжет войну где-нибудь в сотнях миль отсюда. Больше ему нечем заняться. Здесь он проводит всего одну неделю в году. Тебе не придется терпеть его приставания еженощно.
– Я и одной ночи не вынесу, – сказала сестра, затем встала, сняла с полки ярко-красный кувшин, вынула пробковую затычку и понюхала содержимое посудины. – Я думала, будет пахнуть сильнее, – обронила она, возвращая кувшин на место, и странная гримаса исказила ее лицо.
– Нет, – помотал я головой, – этот запах резким не бывает. Но все равно будь поосторожнее, ядовитость никуда не делась.
– Значит, если кто-то по ошибке проглотит это?..
– Он наверняка умрет.
Мы долго молча глядели друг на друга.
– Ты ведь не подумываешь… – Встав с пола, я положил руки ей на плечи. – Абрила, ты ведь знаешь – когда Латиро погибла, я тоже был близок к тому, чтобы свести счеты с жизнью. Но вовремя опомнился. Вот и ты не должна поддаваться пагубным порывам.
– Ах, мой бедный, милый, простодушный брат, – улыбнулась она. – Не с моей жизнью я подумываю свести счеты.
Свадьба длилась долго, и на всем протяжении торжества Аттила почти не смотрел в сторону Абрилы. Женитьба была ему не в новинку, и пил он не переставая. Я уже начал сомневаться, удастся ли ему исполнить свой супружеский долг, когда они с моей сестрой уединятся в брачных покоях. Весь вечер напролет, вместо того чтобы ухаживать за новой женой, он разговаривал исключительно со своими друзьями – солдатами, вернувшимися из недавней военной кампании в Италии. Время от времени эти мужчины устраивали пьяные драки, и тех, кого поколотили изрядно, в бесчувственном состоянии выволакивали из залы под дружный хохот хозяина и его гостей.
Я искоса наблюдал за моим отцом, сидевшим в одном ряду с главнокомандующим, но с промежутком в несколько стульев. Отец был занят пережевыванием запеченной курицы, и соус стекал по его подбородку, капая на тунику. Отец охотно смеялся шуткам своего соседа, а потом с восторгом стучал кулаками по столу. Однажды он поймал мой взгляд – я сидел ближе к выходу из залы – и тут же отвернулся. Он стыдился того, что его родной сын сшил платье для невесты.
– Я подумала, до чего же оно красивое, – сказала моя мать, которая накануне застолья помогала Абриле одеться. – Не платье, а произведение искусства.
– Спасибо, мама, – ответил я. – Всему этому я научился у тебя.
– Не всему, лишь кое-чему. – Мать накрыла ладонью мою руку, и я нахмурился: какой же прозрачной с годами стала ее кожа, голубые вены бросались в глаза. – Я всегда была не более чем одаренной любительницей. Ты, мой сын, художник.
Когда Абрила вошла в залу в свадебном наряде, гости притихли, и даже Аттила соизволил взглянуть на невесту. Почесав бороду, он что-то шепнул на ухо мужчине, сидевшему рядом с ним, нечто явно потешное и наверняка вульгарное настолько, что его сосед, едва не захлебнувшись вином, выплюнул его на стол. Я отвернулся, брезгливо морщась. Я никогда не имел дела с такой разнузданной братией, с этой породой людей я существовал врозь. Они жили для того, чтобы воевать, проливать кровь, убивать, тогда как мне важна была только красота. Гунны, с которыми я вот-вот породнюсь, обожали привозить с поля боя головы своих врагов, черепа, гниющие в открытых ящиках, тогда как для меня высшим наслаждением было ощутить нежную парчу между пальцами.
Минул час, затем другой и третий, и я уже предвкушал, как мне наконец позволят уйти с торжества и улечься в постель, когда Абрила подошла ко мне и коснулась моего предплечья, давая понять, что я должен следовать за нею. Мы вместе покинули залу, поднялись по лестнице и направились по смотровой галерее к маленькой площадке, откуда видны были кухонные помещения. Чем дальше мы продвигались, тем громче раздавалось пыхтение вперемешку с рыданиями. Сестра жестом указала направо, где при зажженных свечах Аттила совокуплялся с девочкой на вид лет двенадцати, не более. Девочка всхлипывала, когда он то входил в нее, то подавался назад, тешась совершаемым изнасилованием, и хотя он потел от натуги, это не мешало ему одновременно грызть баранью ногу. Наконец с победоносным воплем он резко подался вперед, затем отпрянул от девочки, столкнул ее на пол и метнул в нее обглоданный бараний мосол. Съежившись, девочка забилась в угол, а он уже шагал прочь, не слишком заботясь о том, чтобы как следует подпоясать тунику и скрыть свое непотребство.
– А эта девочка, – тихо сказала моя сестра, кивая в сторону измученного ребенка. Девочка лежала на полу, слезы текли по ее щекам, а подол платья был заляпан кровью. – Ты ведь знаешь, кто она?
Я покачал головой.
– Младшая дочь Креки.
Я сглотнул слюну, меня тошнило, еда, которой я угощался на торжестве, бурлила в желудке. Крека, одна из прежних жен Аттилы, умерла десять лет назад. Девочка, с которой он прелюбодействовал, была его дочерью.
– Итак, брат, – сказала Абрила, – мы позволим ему поступить так же и со мной? Либо, что еще хуже, с детьми, которыми он, может быть, меня одарит? Либо мы будем действовать?
Красители, что я использовал в портняжном деле, состояли из разных элементов в зависимости от нужного мне цвета, но почти во всех присутствовали белладонна, корунд, крыло киза, цветок немой принцессы, глазное яблоко Окторок, быстроногая фиалка, чертополох и молниеносная ящерица. Кроме того, ради особенного красного цвета в свадебном наряде Абрилы я добавил острого перца, хвост красной лизалфолс и грибы Хайлиен[48]. Несмотря на обилие составляющих, смесь получилась столь же безобидной для носа, сколь и вредоносной для тела.
Меня обуял страх, когда мы с Абрилой вошли в спальню Аттилы. Если бы меня обнаружили там, то немедленно предали смерти, да еще самой мучительной, изобретательности в этом деле им было не занимать. Но, собравшись с духом, я последовал за сестрой, в кармане моей туники лежал флакон с ядовитой жидкостью. Спальня была огромной, на кровати уместились бы четверо-пятеро человек, и, если верить слухам, Аттила частенько пользовался этим преимуществом, когда наезжал во дворец.
На столе в углу стояли кувшин с вином и две кружки.
– Сюда, – Абрила кивком указала на кувшин, – наливай.
Вынув склянку из кармана, я медленно направился к столу, то и дело оглядываясь из опасения, что кто-нибудь из гуннов войдет в спальню, но охрану за дверью пока не выставили, поскольку все мужчины до сих пор бражничали в большой зале. Вынув пробку из флакона, я держал его в поднятой руке, но что-то во мне препятствовало следовать указаниям Абрилы.
– Не могу, – сказал я, оборачиваясь к сестре.
– Можешь. Просто сделай это. Времени у нас в обрез.
Я попытался, честно попытался. Но сейчас все было не как в тот раз, когда я нашел сестру в лесу и парень по кличке Жирный Боров едва не изнасиловал ее. Тогда я действовал по наитию, а Жирный Боров заслужил, чтобы ему проломили череп. Однако сейчас нам предстояло совершить не что иное, как предумышленное убийство. Покачав головой, я отступил на шаг назад.
– Дай мне, – прошипела Абрила, сообразив, что меня одолевают сомнения. Выхватив склянку из моих рук, она вылила содержимое в кувшин, затем взболтала, чтобы краситель равномерно смешался с вином. В четкости ее действий не просматривалось даже намека на угрызения совести. – То, что надо, – сказала она и с довольной улыбкой направилась к двери. – Улыбнись, брат, я спасена.
Сестра вернулась доигрывать свадьбу, а я вышел из дворца на прохладный вечерний воздух, спрашивая себя, насколько я виновен в случившемся. Верно, не я перелил в кувшин ядовитую смесь, но я ее приготовил и не воспротивился тому, что происходило у меня на глазах. Вряд ли я мог настаивать на своей невиновности, а боги видят все.
На следующее утро дворец проснулся от душераздирающего крика. Абрила, истошно голося, выбежала из супружеской спальни, когда поняла, что ее муж, деливший с ней постель, умер, захлебнувшись собственной кровью. Солдаты забрали тело, готовясь к похоронам. Всхлипывая, они провозгласили Аттилу величайшим из гуннов, когда-либо рождавшимся на свет, и окружили его молодую супругу, стараясь ее утешить. Но и тогда нечто вроде улыбки опять мелькнуло на лице Абрилы, когда она поймала мой взгляд и кивнула, словно благодаря за соучастие. Ее бессердечие удручало меня, и впервые, сколько я себя помнил, вернувшись за полдень в мастерскую, я обнаружил, что желание творить оставило меня.
Афганистан
507 г. от Р. Х.
Всякий раз, когда у меня портилось настроение, я шел на выжженный солнцем пустырь в Бамианской долине[49], где среди гор из песчаника, окружавших водоем, откуда мы брали воду, я чувствовал себя словно в кругу друзей. Мальчиком, когда я впервые заинтересовался камнями, я проводил там много времени, подбирая выпавшие обломки и с помощью молотка и стамески изображая на камне людей и животных, какими я их видел и знал, либо что-нибудь странное, навеянное моими фантазиями.
Нередко я заимствовал образы прямиком из моих снов – мальчик в кандалах; другой мальчик поднимается по веревке в небо; лодка, перевернувшаяся во время шторма на море, – и я просыпался с этими видениями, столь живо пульсировавшими в моей голове, что воссоздать их казалось почти такой же необходимостью, как и дышать.
Ныне моя мастерская процветает, заказов на религиозные изображения хоть отбавляй, обычно это статуи Будды, которые ставят в дверном проеме, дабы отвадить злых духов. Вскоре после бурных событий, связанных с бракосочетанием моей сестры, Хаканг, мой двоюродный брат, начал вести учет моим заработкам, чтобы я мог целиком сосредоточиться на своем ремесле. Такое разделение обязанностей было мне только на руку, ибо Хаканг ладил с цифрами, а я нет.
Наверное, именно сочетание наших талантов привело к тому, что обо мне заговорили даже в землях, где я доселе никогда не бывал, а также к неожиданному вызову во Дворец Вишну, где мне предложили работу, умопомрачительную на первый взгляд, а на второй – невероятно захватывающую.
Однажды утром откуда ни возьмись примчался гонец с приказом доставить меня в город – вроде бы султан пожелал увидеться со мной. И что же этому великому человеку могло понадобиться от такого простолюдина, как я? Но, разумеется, иного выбора, кроме как подчиниться, у меня не было, и после семичасовой езды верхом я прибыл в город, где меня сразу отвели в баню и передали на руки четверым молодым банщицам. Весьма конфузный ритуал поджидал меня, но крайне необходимый, ибо, по словам гонца, воняло от меня, как от осла, неделю провалявшегося в собственных испражнениях, и предстать в столь непотребном виде перед Его Величеством означало бы нанести султану тягчайшее оскорбление.
Банщицы раздели меня и подвели к глубокой ванне. Над водой поднимался пар, пропитанный самыми что ни на есть дурманящими запахами, и я с облегчением погрузился на дно, куда запахи не проникали. Ни одна женщина не прикасалась ко мне с тех пор, как убили мою жену, и теперь я разрывался между плотским желанием и застенчивостью, поскольку банщицы тоже сняли одежды и залезли в ванну, вооружившись жесткими мочалками с намерением стереть дочиста грязь с моей кожи и дорожную пыль. Вожделения я не смог утаить, как ни старался, но банщиц это ничуть не смутило, и когда я вновь стал чистым и сухим, они равнодушно отвернулись от меня, словно я был для них пустым местом, всего лишь очередным посетителем с набухшим фаллосом, – впрочем, этот хотя бы к ним не приставал.
Одетый в свежую чистую одежду, я благоухал экзотическими маслами, шевелюра моя лоснилась, плотно облегая голову, и меня сразу же отвели в приемную, где я немедля пал на колени, целуя пол. В таком положении я оставался, пока мне не разрешили подняться. А когда разрешили, от страха я не мог смотреть в лицо султану, глаза мои не смели подняться выше середины его груди. Одновременно я пытался делать вид, будто не замечаю двух монахов, стоявших справа от трона повелителя, один из них ухмылялся, забавляясь моей очевидной растерянностью.
– Слухи о твоих умениях достигли наших ушей, – сказал султан, малорослый, приземистый и диковинно причесанный: густые желтые волосы были уложены пирамидой на самой макушке, и казалось, что об острую вершину этой пирамиды можно порезать палец.
Султан вынул из вазы виноградную гроздь, глянул на нее мельком и бросил мальчику, сидевшему у его ног на бирюзовой подушке. Ребенок срезал несколько ягод серебряными ножницами, угостился ими, не умер мгновенно и также броском вернул гроздь своему хозяину. Султан начал шумно смаковать виноград, давя ягоды челюстями.
– Говорят, в наших краях ты наилучший работник по камню и для своих соседей вытесал много прекрасных статуй Будды.
Я поблагодарил его за добрые слова и признал, что да, я кое-что смыслю в этом мастерстве.
– Твой отец тоже работал с камнем? – спросил султан. – И ты пошел по его стопам?
Я покачал головой:
– Моя мать, Ваше Величество.
– Мать? – переспросил он, подавшись вперед от удивления.
– Естественно, она этим не зарабатывала, – поспешил я сгладить произведенное мною впечатление. – Но мать всегда умело обращалась с камнем и стамеской и учила меня этому ремеслу, когда я был еще ребенком.
– Весьма необычно.
– В каком-нибудь другом мире она стала бы отличным каменотесом, – добавил я.
– Благо мы не живем в таких местах, – буркнул султан и взмахом руки положил конец моим рассуждениям. – Давай больше не говорить о женщинах. Я спрашивал о твоем отце. Что он за человек?
– Он солдат, Ваше Величество, – ответил я. – Точнее, был солдатом.
– Он умер?
– Нет, но всю свою жизнь воевал, и тело перестает его слушаться. Ныне он прикован к постели, мои мать и тетя ухаживают за ним, а он изводит их своими капризами.
– Трудный больной?
– Очень трудный, Ваше Величество.
Султан кивнул, поразмыслил чуток.
– Однако он, должно быть, гордится тобой, – уверенно заявил султан, и я решил не говорить ему, что на самом деле уважения к моему ремеслу отец никогда не питал, поэтому я просто кивнул в знак согласия. Затем султан познакомил меня со старшим из двух монахов, стоявших у трона. Звали его Санаваси, и теперь он приближался ко мне малюсенькими шажками, едва слышно клацая ногами по полу, чем напоминал мне утенка. Крепко прижав ладони друг к другу, монах закрыл глаза и поклонился мне, я в точности воспроизвел это приветствие.
– Мы с радостью закажем статую Сиддхартхи Гаутамы Будды для возведения оной на каменной поверхности горы в Бамианской долине, – заговорил он таким тоненьким голоском, что я подумал, не в самом ли раннем детстве удалили ему те части тела, что делают человека мужчиной. – Мы с радостью приглашаем вас возглавить это начинание. Статуя станет подарком ко дню рождения жены султана и возвеличит его четырнадцать детей.
Я с удивлением воззрился на него. Все мои работы были сделаны из камней, найденных в долине, но у меня было заведено перетаскивать эти глыбы в мастерскую, где я и создавал своих богов. Прежде мне и в голову не приходило высекать изображения на поверхности скал. Однако это еще не означало, что нечто подобное нельзя сделать, и предложение монаха уже казалось весьма любопытным.
– Смею ли я понимать это так, что статуя будет видна всем, кто проходит мимо горы? – спросил я.
– Да.
– То есть статуя будет в некоторой мере больше, чем человек. Предполагаете установить ее для странников там, где они могли бы отдохнуть и вознести молитву?
– Не совсем, – ответил монах идеальным сопрано. – Мы радуемся, воображая статую столь огромной, что она будет видна с далекого расстояния. Таким образом мы выкажем нашу беззаветную любовь к Будде, да пребудет имя его в вечном сиянии славы, что станет могучим источником вдохновения для нашего народа.
Я молча прикинул размеры, а затем спросил:
– Насколько огромной, по-вашему?
– Вообрази сотню и еще двадцать человек, стоящих друг над другом, – сказал султан, поднимаясь с трона и запихивая руку под одежды, чтобы потереть свое мужское достоинство. Закончив, он опять воссел на трон и той самой рукой поманил одного из своих псов, пес подбежал и жадно облизал руку.
Я уставился на султана, не будучи уверен, правильно ли я его понял. Самая огромная статуя, которую я когда-либо высекал, была высотою в два моих роста, и даже это потребовало изрядных усилий. Высечь статую в шестьдесят раз выше стало бы ни с чем не сравнимым достижением.
– Надеюсь, ты не собираешься сказать, что такое невозможно, – прищурился султан.
– Нет, Ваше Величество, – ответил я, хотя и думал про себя, что так оно и есть. – Однако подобное сооружение я не смог бы возвести в одиночку. Мне потребовалось бы много людей, работающих под моим началом, исполняющих мои приказания, тогда как я занимался бы художественной стороной и наблюдал за продвижением работ.
– Сколько человек? – осведомился султан.
– По меньшей мере сорок, – брякнул я наугад, не зная, рассмеется он в ответ на мою просьбу или нет.
– Мы рады снабдить вас этим числом людей, – откликнулся Санаваси столь торопливо, что навел меня на мысль: он заранее все продумал и предложил бы мне больше, попроси я его. – Статуя, что вы создадите, переживет века, а имя нашего великого султана с благоговением будут произносить наши потомки на протяжении многих и многих столетий. Мы благодарны вам.
Султан тут же сделал мне знак удалиться, и Санаваси увел меня в помещение поменьше, где мы обсудили, сколько и каких материалов мне понадобится, сроки завершения работ и мое жалованье – внушительное жалованье, но куда важнее была оказанная мне честь. Несколько дней спустя я покидал дворец, исполненный решимости создать величайшую статую, какой прежде не видывали во всем мире.
Первые месяцы были самыми трудными. Возведение лесов отняло немало времени, как и шлифовка горы песком, отчего каменная поверхность шелушилась, а многие рабочие кашляли кровью, врезаясь все глубже в скалу. Я рассказал об этом Санаваси, и он заявил, что любого, кто умрет, создавая Будду, отправят прямиком на небеса на крыльях ангелов в благодарность за принесенную жертву. Я передал его слова рабочим, им это не показалось заманчивой наградой. Предвидя смуту, Санаваси прислал солдат патрулировать нашу площадку, заставив рабочих удвоить усилия. Когда статуя только начала обретать форму, я давал указания, не выходя из барака, построенного у подножия горы. Хаканг по-прежнему помогал мне, ведя тщательный учет расходов за день, а кроме того, он пронумеровал все мои наброски и аккуратно разложил их по папкам. Но, будучи единственным знатоком по изображениям в камне, за ходом работ я следил в одиночку, страшно уставал и волновался, удастся ли закончить статую вовремя. В мое последнее утро во дворце султан обронил мимоходом, что любая задержка будет стоить мне головы, так что у меня была веская причина завершить работу в срок.
Поэтому сторонний наблюдатель мог бы сказать, что нам крупно повезло, когда к нашей площадке подъехал молодой человек по имени Пирен, искавший работу, но в действительности его появление, вроде бы не сулившее ничего дурного, лишь спровоцировало цепочку событий, которые повлияют на последующие десять лет моей жизни и породят столько предательств, кровопролития и горя, сколько я и представить себе не мог. Знай я, как повернуть время вспять, я бы дежурил на пороге барака и, завидев Пирена, хлестнул бы его коня, вынудив животное развернуться мордой назад и помчаться обратно с Пиреном в седле, прямехонько туда, где парня произвели на свет и выпестовали.
Красавцем он был писаным – густые темные волосы, ярко-голубые глаза. Родом он был с востока, из тех мест, что ближе к Камбодже. В деревнях из уст в уста передавали слух о том, что султан приблизил его к своей особе, и таким образом работа с камнем, о которой Пирен мечтал, была ему обеспечена. Однако при нашем знакомстве он неприятно удивил меня, заявив, что в Сиддхартху Гаутаму Будду он не верит – да и вообще наша жизнь нисколько не зависит от какой-либо сверхъестественной сущности или божества, – а в нашей работе он видит только художественную ценность, но отнюдь не духовную. Никогда прежде я не сталкивался с человеком, который бы осмелился на подобное богохульство, и чутье подсказывало мне вызвать солдат, чтобы они скрутили его и тут же обезглавили, но Хаканг, сидевший в углу мастерской и внимательно слушавший речи молодого гостя, оказался более снисходителен к парню и попросил его подождать снаружи, пока мы вдвоем обсудим во всех подробностях, как нам поступить с новичком.
– В той части страны, кузен, люди отличаются от нас. – Хаканг положил руку мне на плечо, ибо от ярости у меня кружилась голова. – Не все они верующие, как мы.
– Но не святотатство ли это – позволить безбожнику работать над статуей? – спросил я. – А если кто-нибудь обнаружит его отступничество и доложит Санаваси либо, что еще хуже, самому султану? Тогда нам всем не сносить головы.
Хаканг посмотрел в дверной проем, откуда было видно долину и Пирена, сидевшего на земле. Запрокинув голову, он подставил лицо солнцу и закрыл глаза. Кто, по его мнению, кипятился я, снабдил нас этими благодатными лучами, если не божественный Будда? Вскоре парень снял тунику, обнажив впечатляющую мускулатуру, будто высеченную легким касанием резца на его коже, как на камне. Я отвернулся презрительно – безбожие и нарциссизм одновременно, это уже чересчур, но Хаканг словно завороженный продолжал таращиться на Пирена со странным выражением на лице, какого я прежде никогда не видел. Затем, подхватив костыли, он доволок себя до открытой двери и с порога окликнул нашего гостя, приглашая его в барак.
– Покажи нам, на что ты способен. – Хаканг вынул зубчатое долото, рондель[50] и молоток с закруглениями для работы по камню и кивком указал на камень фута в три высотой и около двух футов в ширину. – Если ты обнаружишь нечто прекрасное внутри этой глыбы, мой кузен, возможно, сочтет тебя достойным работать с нами.
Я покачал головой в сомнении, но не запретил Хакангу потворствовать парню, и когда Пирен, взвалив на себя камень и орудия, вынес их наружу и поставил в тень, мой двоюродный брат просиял, улыбаясь. Я забеспокоился, не перетрудился ли он, ибо лицо его буквально пылало, а сам он словно впал в тихое забытье.