- -
- 100%
- +
– Нет, не пойдет, – отпарировала она. – Пожалуйста, просто оставьте меня на время в покое. Вы будете в курсе, как у меня обстоят дела со здоровьем… Я начну выпускать бюллетени.
– Ну что ж, – неохотно согласился я. – Только на время бросьте заниматься своими упражнениями, договорились?
– Не беспокойтесь. – Она осторожно массировала свои бедра. – Теперь я в любое время могу стать танцовщицей.
Я пробрался через занавеску в коридор как раз в тот момент, когда в дом вошел Поп Ливви.
– Привет, лейтенант. – Его поблекшие глаза тепло улыбались. – Я заметил на улице вашу машину и немедленно вернулся. Не возражаете, я проведу вас в вашу комнату? – Он поднял мою сумку и быстро пошел по коридору. Мне приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ним.
Моя комната была пятой по коридору от гостиной, но я еще раз пересчитал по порядку все двери, решив для себя, что не стоит испытывать судьбу и лучше предпочесть смерть мукам, которые мне предстоят, если по ошибке попаду к Тарзанше.
Поп положил мою сумку на уютную кровать и снова радушно улыбнулся.
– Я догадываюсь, почему вы оказались здесь, – небрежно заметил он. – Но пока вы будете жить в этом доме, я расскажу вам о наших правилах. Каждый раз, когда вы услышите, как кто-то бьет железной вилкой по жестяной кастрюле, бегите прямо в столовую: это значит, что обед готов. В общем, не волнуйтесь, мы едим обычную еду. Бар разумно заполнен в любое время, когда захотите, можете приготовить себе выпить.
– Звучит великолепно, – сказал я, – большое спасибо, Поп.
– О да. – Он задумчиво покачал головой. – Я чуть не забыл о самом главном правиле нашего дома – это единственное правило, которого мы все придерживаемся неукоснительно. Каждый волен делать то, что хочет, в любое угодное для него время. Единственное, чего нельзя делать, – жаловаться друг на друга.
– Я рад это слышать, Поп. Теперь я могу расслабиться и быть противным, каков я и есть на самом деле.
Откуда-то справа за моей спиной вдруг послышался дикий крик джунглей, от которого стынет кровь в жилах, а в моих костях загустел костный мозг. Невероятным усилием воли мне удалось повернуть голову и увидеть, что комната как-то сжалась, уменьшившись до карликовых размеров, а надо мной склонилась разбушевавшаяся громила.
– Привет, Антония! – пропищал я испуганным противным фальцетом. – Опять бегала по деревьям, да?
Теперь она нарядилась совсем иначе, чем накануне.
На ней был раздельный купальный костюм, и на обычной стройной девушке он выглядел бы потрясающе. Но на Антонии все смотрелось просто ужасно. Ее купальнику едва удавалось удерживать массу здорового женского тела в нужном положении, и мне стало страшно при мысли, что в любую секунду вздутая пухлая масса вывалится наружу, обрушится на меня, и я навсегда окажусь погребенным в теплых, удушливых складках.
– Где он? – Ее глаза опасно вспыхнули, когда она наклонилась и заглянула мне в лицо. – Что ты сделал с ним, с моим маленьким коротышкой?
Я почувствовал, что мои барабанные перепонки вот-вот начнут лопаться от ударной волны вибрирующего баса.
– Ты говоришь о Полнике? – спросил я, удивляясь, что из моего горла исходит какое-то слабое бульканье.
– О ком же еще? – взволнованно выдохнула гигантша. – О моей любимой обезьяне!
Она подчеркнула свои чувства глубоким вздохом, потом, чтобы восстановить потерю воздуха, сделала глубокий вдох, запрокидывая при этом голову далеко назад. И опять у меня возникло ощущение, что на меня неотвратимо идет лавина. Я беспомощно наблюдал, как две округлые, огромные, выходящие за всякие разумные пределы горы надвигаются на меня. И столкновения не избежать.
При ударе я неожиданно почувствовал что-то определенно приятно-мягкое и ошибочно подумал, что самое худшее уже позади. Затем Антония сделала еще один глубокий вдох, ее массивные груди придавили меня с сокрушительной силой опрокинувшегося вагона-, и в следующее мгновение я оказался беспомощно пригвожденным к стене, не успев даже пикнуть.
– Антония, дорогая, – послышался издалека голос Попа Ливви. – Тебе не кажется, что ты слегка прижала лейтенанта?
– Он мне не говорит, что он сделал с моим коротышкой, – гневно отозвалась она.
– Может, он не говорит потому, что ты не даешь ему дышать, – резонно заметил Поп. – Отступи немного назад Я уверен, он все тебе расскажет.
Слава Богу, наконец-то давление спало с моей груди.
Несколько раз я жадно поймал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание, а мои грудные мышцы выражали безмолвную благодарность за временное облегчение.
– Сержант заболел и находится дома, – объяснял я осипшим голосом. – Серьезный ушиб ребер. Завтра, думаю, с ним все будет в порядке.
– Бедняжка, – взволнованно закаркала она, а я тем временем зачарованно пялил глаза на ее дрожащее тело. – Я возьму его с собой на ферму в долине, что по ту сторону горы. Он сможет сидеть и отдыхать в тени и наблюдать, пока я буду бороться с быком.
– Я уверен, что ему это понравится, – с живостью согласился я.
– Для моего маленького коротышки это будет день любви, – продолжала она страстно. – Скажи ему, пусть приходит пораньше. – С этими словами она выплыла в коридор, и комната сразу показалась больше, приняв прежние размеры.
Я поковылял в угол и тяжело опустился на кровать.
Пошарив и нащупав сигарету в пачке, я уже собирался зажечь спичку, когда под моими подошвами прогремело шесть оглушительных выстрелов. Завопив от испуга, я отшатнулся назад, инстинктивно оторвав ноги от пола.
– Черт побери! – завопил я. – Что это значит?
Поп Ливви откашлялся, как бы извиняясь.
– Ничего страшного, всего лишь Себастьян стреляет в подвале, – объяснил он. – Вы скоро к этому привыкните.
Чувствуя себя полным идиотом, я опустил ноги и вопросительно посмотрел на Попа.
– Поп, – начал я слабым голосом, – вы не возражаете, если я задам вам один вопрос?
– Валяйте, – ответил он. – Задавать прямые вопросы – такова ваша работа, разве не так?
– Что это за место, которым вы здесь управляете? – Похоже, я несколько переусердствовал, стараясь придать своему голосу нарочитое спокойствие.
Он тихонько щелкнул языком.
– Должно быть, когда вы в первый раз попали сюда, вам это место показалось сумасшедшим домом! Понимаю, лейтенант, и если вы обладаете терпением и готовы слушать, то у меня достаточно времени, чтобы все вам рассказать.
– Начинайте, – сказал я и закурил сигарету, довольный тем, что все обошлось без очередного мощного эмоционального всплеска.
Поп Ливви удобно взгромоздился на край кровати; несколько секунд он смотрел на меня и как бы сквозь меня. Когда он заговорил, я заметил, что в его глазах появился теплый блеск затаенной боли.
– История началась давно, сразу после войны. Я был танцором, и у меня появилась заветная мечта. Представляете, я намеревался стать вторым Фредом Астером, еще одним Джином Келли. Все, что мне нужно было, – верный шанс. Человек, который заметил бы меня в нужное время, в нужном месте. Я обладал талантом, у меня было много работы – в шоу, на Бродвее, – вы понимаете, что это такое. Не буду обременять вас подробностями, лейтенант, – продолжал он. – Но во время одного из таких шоу я встретил певицу из хора – и влюбился. Она казалась мне настолько прекрасной, что я ничего не мог с собой поделать. Я влюбился, как юнец, с первого взгляда. Ах, Гвен Лизандер, с огромными темными глазами и мягкими черными волосами, что ореолом обрамляли ее голову, будто облако! Мне кажется, она чувствовала то же самое по отношению ко мне с самой первой встречи. Как бы там ни было, но мы сразу же поженились – союз, который вскорости стал профессиональным.
Вот так мы начинали, – продолжил он после короткой паузы. – "Ливви и Лизандер" – мы стали довольно известными: сцена, кино, Бродвей, со временем люди узнали о нас, и если мы не попали в высшую лигу, то, по крайней мере, были от нее недалеко. Мы гастролировали по всей стране, а когда миновало уже почти два года, после свадьбы получили прекрасное приглашение поехать в Англию и принять участие в королевской программе. Можно без ложной скромности сказать, что за короткое время мы добились хороших успехов.
Он помолчал.
– Недели за две до того, как нам предстояло лететь в Англию, жена получила письмо, в котором сообщалось о том, что ее мать серьезно больна, и, естественно, Гвен решила немедленно ехать к ней. Родной город Гвен находится на Среднем Западе, далеко от Нью-Йорка, а нам нужно было еще многое сделать, прежде чем отправиться в Лондон. Поэтому мы решили, что она навестит свою мать, а я останусь в Манхэттене и закончу приготовления к отъезду.
Теплый, печальный свет вдруг исчез из его глаз, как будто кто-то неслышно щелкнул выключателем.
– Самолет разбился, – тусклым голосом произнес он, – и Гвен погибла. Грустная ирония еще и в том, что, как я выяснил позже, ее мать скончалась часов за шесть до катастрофы. Без Гвен жизнь для меня потеряла всякий смысл. Я ничем больше не интересовался, покончил с шоу-бизнесом. Я просто ничего не мог делать без Гвен.
Деньги – не проблема, у меня их было предостаточно, поэтому некоторое время я путешествовал. Я отправился на юг: в Майами, Новый Орлеан, через Техас на Западный берег. Здесь мне понравилось, поэтому я осел тут, прижился, почти ничем не занимаюсь.
– Должно быть, это происходило как раз в то время, когда ловили Священника Джоунза, – сказал я просто ради того, чтобы не молчать.
– Да, наверное. – Поп кивнул. – Я подыскивал жилье в округе и увидел этот дом. Кто-то сказал мне, что он принадлежит какому-то преступнику и сейчас продается по очень низкой цене. Это был огромный дом – вы и сами видите, насколько он огромен, – и, понятно, никак не подходил для меня одного. Тогда у меня родилась любопытная идея, как можно использовать столь необычное сооружение. На следующий день я купил его и через три недели переехал. Я решил, что сделаю его чем-то вроде приюта для людей шоу-бизнеса, для тех, кто на протяжении всех лет был добр к нам.
Они могли пользоваться домом по своему усмотрению, приезжать и уезжать, когда им угодно. Здесь они могли лечиться, если заболевали, использовать его для репетиций, если получали ангажемент, или просто жить, отдыхать, если их постигла неудача.
Поп замолчал и застенчиво посмотрел на меня.
– Я решил для себя, что посвящаю свою затею памяти Гвен Лизандер. Я знал, что Гвен сочла бы мое решение грандиозной идеей, да и мне это тоже казалось лучшим выходом. Да, я понимал, что никогда больше не появлюсь на публике, но это уже совсем другой разговор. Я по-прежнему ощущал себя человеком сцены, шоу-бизнеса. Хорошая терапия, лейтенант. И, мне кажется, идея сработала.
У меня всегда обретается какой-то процент неудачников и "бывших людей", оставшихся за бортом, что в конечном итоге помогает разнообразить жизнь и делать ее интересней. Как вам известно, в настоящее время со мной живут четверо. Ничего не могу сказать с уверенностью об остальных, но Селест, убежден, станет величайшей танцовщицей, стоит ей только бросить свои каждодневные утомительные акробатические упражнения.
– У меня такое чувство, что это может произойти раньше, чем вы думаете, – самодовольно заявил я.
– Что касается остальных, – продолжал он, будто не слышал меня, – полагаю, они останутся со мной навсегда. Я рад этому, потому что, не будь их, я чувствовал бы себя одиноким старцем. А не будь меня, как бы они могли существовать? Вы можете себе представить? Антония, к примеру. – Он сожалеюще покачал головой. – Все они – гадкие утята, за исключением Селест.
– Что ж, отличная идея, Поп, – искренне восхитился я. – Сколько лет вы здесь живете?
– Тридцать. – Он спокойно улыбнулся. – Половина моей жизни и больше, чем вся жизнь Гвен.
– Тридцать лет, – задумчиво повторил я. – Поп, откуда вы брали деньги все это время?
– Что? – Поп непонимающе уставился на меня.
– Деньги. На что вы жили все эти годы?
– Деньги – не проблема, – отмахнулся он. – Я вам говорил, что после смерти Гвен у меня было достаточно средств.
– Но ведь она умерла тридцать лет назад, – напомнил я.
– Ну, – в его голосе послышалось раздражение, – я сделал несколько удачных капиталовложений, а многие из моих гостей вполне обеспечены. Даже сейчас из четверых у меня всего лишь один не зарабатывает себе на жизнь. Знаете, лейтенант, главное – чтобы тебе сопутствовала удача, и тогда для жизни много денег не потребуется.
– Я то же самое каждый год слышу от окружного шерифа, – проворчал я. – Огромное спасибо за то, что рассказали мне о себе, Поп. Это одна из самых замечательных историй, что мне приходилось слышать в своей жизни.
– Лучше идите и приготовьте себе что-нибудь выпить, лейтенант, – добродушно предложил он. – Должно быть, у вас в горле пересохло, пока слушали мою болтовню. А вообще, я все это придумал, в любом случае, ради вашего же блага.
– Мои родители как-то раз видели вас на Востоке, – сказал я. – Они рассказывали, что смотрели великое представление – "Ливви и Лизандер". Название мне запомнилось.
– Хорошо придумано, лейтенант, – отозвался он, скептически улыбаясь.
– О да, – уверял я его. – Они действительно видели вас. Там еще была песня. Я помню, они мне с восторгом рассказывали. Стоило только кому-то первым спеть эту песню, и она стала бы хитом. Именно вы спели ее первыми. "Никогда не смейся над любовью" – вот как называлась песня.
Он долго смотрел на меня, потом пару раз моргнул.
– Да, лейтенант, – тихо сказал он, – была такая песня. Спасибо. Извините, что усомнился в вас.
Он повернулся ко мне спиной и пошел по коридору, тихонько насвистывая мелодию. Печальная пауза продержалась в комнате еще несколько секунд и тут же безболезненно улетучилась, когда Себастьян у меня под ногами возобновил свою тренировку в меткой стрельбе, громыхая очередями и удивляя скорострельностью.
Глава 6
На первый взгляд казалось, что стены и потолок в подвале были выложены из пустых гильз и не рассыпались лишь благодаря кусочкам штукатурки между ними.
Повсюду валялись консервные банки – на столах, на скамейках, под ногами. Оружейная стойка в дальнем конце подвала изобиловала поразительным разнообразием стрелкового оружия.
Сам Себастьян больше не был Таинственным Человеком, теперь он превратился в Воинствующего Человека, одетого в брюки из рубчатой ткани, сапоги для верховой езды и белую рубашку, расстегнутую на груди. Лишившись белого галстука, фрака и мантильи с огненно-красной отделкой, он несколько изменил свой облик, но эффект оставался все тем же и напоминал эру Великого Гэтсби.
Очутившись в подвале, я первые минуты столь сосредоточенно пытался определить, насколько образ Себастьяна соответствует описанию Джекила и Хайда, что не слышал ни одного из произнесенных им слов. Теперь, когда я все прикинул и понял, что Хайд Меткий Стрелок не опасен, я мог с облегчением вздохнуть.
– Поэтому всю свою жизнь я ищу совершенства, лейтенант, – завершил Себастьян с торжественным видом. – И теперь, когда я объяснил вам свои побудительные мотивы, я надеюсь, вы понимаете мои чувства?
– Прекрасно понимаю! – Я церемонно поджал губы и медленно кивнул в знак полного одобрения.
– Вот почему я никогда не исполняю трюков на публике, – продолжал он. – Обманывать публику, которая верит мне, совершенством, которое есть не что иное, как бесстыдное мошенничество! Вы согласны, лейтенант?
– О, конечно, – поспешно ответил я. – Можно мне задать вам вопрос из любопытства: когда вы в последний раз выступали на публике, Себастьян?
– В пятьдесят девятом году, – ответил он. – Это была большая ошибка.
– Что произошло?
– Глупый несчастный случай. – Его белые зубы сверкнули в сатанинском оскале. – В начале каждого номера я приглашал на сцену троих мужчин, давал каждому сигару, выстраивал их в линию и демонстрировал "гвоздь" своей программы. – Он нервно погладил свою острую бородку. – Я становился к ним спиной, стрелял через плечо, целясь при помощи всего лишь маленького карманного зеркальца, и выбивал у них изо рта горящие сигары! Один! Два! Три!.. Вот так! Это всегда вызывало у женщин истерические вскрики, а потом, когда зал приходил в себя, завершение программы сопровождалось бурными аплодисментами. – Лицо его исказилось, белые зубы обнажились с еще большей жестокостью, когда он с силой дернул себя за бороду. – Во время одного представления, – сказал он тихим, напряженным голосом, – среди зрителей находился крупный, толстый человек с торчащими вперед зубами Не часто артисту попадаются такие люди, и публика хочет видеть их на сцене – многие заблуждающиеся идиоты до сих пор верят, что если человек толстый, то он непременно должен быть добрым и веселым. Дайте ему торчащие зубы, и зрители будут убеждены, что величайшая радость в его жизни – быть выставленным напоказ, с тем чтобы каждому выпала честь вдоволь посмеяться над его лицом и тешить себя мыслью, что ему придется жить с подобным уродством до конца своей жизни!
– Вы абсолютно правы, – быстро согласился я. – Но что же произошло?
На некоторое время он углубился в свои воспоминания, потом заставил себя заговорить снова:
– Итак, толстый человек оказался одним из троих, кого я пригласил на сцену и попросил быть моими ассистентами. Я вручил каждому из них сигару и зажег ее, а сам, разумеется, полностью сосредоточился на своем выступлении. Когда настало время выстраивать их в линию для великого финала, у меня не было даже возможности присмотреться к ним внимательно. Это явилось моей трагической ошибкой. Позже я узнал, что тот толстый мужчина вообще не курил и это была его первая сигара в жизни. Он зажал ее в своих вонючих, выступающих вперед зубах и беспрерывно неумело пыхкал. – Себастьян слегка пожал плечами. – Воспоминания того вечера до сих пор меня преследуют! Вы должны понять, я стоял к ним спиной, смотрел только в маленькое карманное зеркальце, поэтому обзор был крайне ограничен. Я взял себе за привычку целиться в тлеющий конец сигары и был спокоен, потому что всегда раздавал им длинные сигары и точно знал, что на момент выстрела должно оставаться как минимум четыре дюйма окурка. Разумеется, это гарантировало мне определенный коэффициент безопасности. Тот вечер ничем не отличался от остальных. Итак – один! Два! Три!.. Я повернулся, готовый встретить обычные бурные аплодисменты, но вместо этого увидел кричащую толпу: все орали, что я намеренно убил толстого дебила, и были готовы линчевать меня на месте.
Себастьян отказался взять у меня сигарету, удрученно покрутив головой, и я закурил сам.
– Если вопрос не покажется вам неделикатным, тогда скажите, – осторожно попросил я, – вы убили того толстяка?
Себастьян фыркнул, с трудом пытаясь унять разыгравшуюся ярость.
– Этот дурак выкурил сигару почти до самого конца; если быть точным, то от нее осталось пять восьмых дюйма – позже вечером я успел замерить длину окурка. Поскольку зубы у него торчали наружу, это обеспечивало мне дополнительный коэффициент безопасности в лучшем случае в четверть дюйма. Пуля попала ему прямо в зубы, и осколки от них долетели даже до людей, сидевших в двенадцатом ряду. Как раз это и вызвало гвалт, к тому же зрители были убеждены, что я убил человека!
– Значит, он не пострадал, если не считать выбитых зубов? – спросил я.
Рот Себастьяна искривился, как бы подтверждая горькую иронию судьбы.
– Позже он потребовал, чтобы я возместил ему убытки. Сотню баксов за вставные зубы – представляете мое унижение? – Он закрыл глаза. – Шоу-бизнес не всегда дается легко. И мне пришлось заплатить за проклятые зубы.
– И после того нелепого случая вы больше не выступали на публике?
– Никогда! – крикнул он и рубанул рукой воздух, как бы отсекая прошлое. – И не буду выступать, пока не добьюсь полного совершенства.
– А как продвигаются дела по достижению полного совершенства?
Его лицо сразу посветлело.
– Хотите посмотреть, лейтенант?
– С удовольствием.
Себастьян вскочил на ноги и торопливо принялся расставлять консервные банки. Я устало наблюдал за ним. Когда он закончил свои приготовления, подвал превратился в подобие отдела консервированных товаров супермаркета. У меня возникло неприятное ощущение, что мне придется проторчать здесь всю ночь, дожидаясь, пока он собьет последнюю мишень.
Он неторопливо направился к стойке с оружием, выбрал длинноствольное ружье 32-го калибра, потом вернулся к тому месту, где я сидел, и грациозно поклонился.
– Лейтенант!
– Мне выпала большая честь наблюдать, как лучший в мире снайпер лично мне демонстрирует свое мастерство! – сказал я, стараясь не переборщить по части любезностей. Затем я удобно устроился, приготовившись к представлению, и решительно настроился на то, что не позволю шевельнуться ни одному мускулу лица, даже если вдруг он промажет по всем мишеням.
Следующие тридцать минут я сидел, почти не шевельнувшись, и наблюдал виртуозное мастерство; такой уровень, насколько я мог судить, сумели бы продемонстрировать еще лишь несколько человек во всей стране. Себастьян проделывал самые разнообразные трюки, используемые в стрельбе, разве что пуля, которую он только что выпустил, не летела обратно в дуло. Он стрелял из всех возможных положений: через плечо, между ногами, лежа на спине, когда мишень находилась непосредственно за головой, и, наконец, опять через плечо, но уже без помощи зеркальца и с завязанными глазами.
Я долго от души поздравлял его, а он жадно глотал каждое лестное слово, будто изголодался за пятнадцать лет, и я подумал, что в некотором смысле так оно и было.
– Вы – идеальный зритель, лейтенант, – искренне поблагодарил он. – Было очень приятно выступать перед вами.
– А вы продемонстрировали удивительное шоу, Себастьян, – не остался я в долгу. – Я вам очень благодарен. – Зная, что если не прекратить велеречивый обмен любезностями, то он затянется до бесконечности, я задал ему первый вопрос, пришедший мне в голову:
– Какой трюк в стрельбе считается самым сложным?
– Ax! – Его зубы сатанински сверкнули, потом он снова погладил свою бородку и улыбнулся мне с пониманием. – А вы как считаете, лейтенант?
Я задумался.
– Поймать пулю зубами, я так думаю.
– И что? – Его усмешка сделалась шире.
– Или подобный трюк всегда подстроенный – ловкость рук и никакого мошенничества?
– Очень часто это обычное жульничество, лейтенант, – ответил Себастьян с доверительной серьезностью. – Но и такое можно сотворить, хотя и немногим это дано. – Он замолчал, стараясь, чтобы до меня дошло сказанное. – Этот трюк считается вторым по сложности, если он выполняется часто.
– А какой тогда считается самым сложным? – Я намеренно подыгрывал ему.
Он легко вошел в роль Джекила – Хайда, а вышел из нее опять Таинственным Человеком.
– Боюсь, что на какое-то время это должно остаться моим секретом, лейтенант, – ответил он учтиво. – Помните, что я вам говорил о поисках абсолютного совершенства? В этом-то и заключается ответ на ваш вопрос!
Я понял, что на этом он просто закрыл тему.
Мы перешли из подвала к чудовищному бару в гостиной и устроились там, чтобы выпить перед обедом.
– Когда вы – ax! – ушли со сцены в пятьдесят девятом году, – попробовал я вернуться к разговору, – тогда вы и приехали сюда?
– Да, – ответил он. – В первый раз.
– И с тех пор живете здесь?
– Время от времени. – Похоже, тема и впрямь ему наскучила. – Человеку необходимо отключаться от своей работы, по крайней мере изредка, лейтенант. Я понял, что постоянное стремление к совершенству изнуряет, если бьешься над ним больше положенного.
– Мне нравится, как Поп Ливви тут все обустроил, – пробурчал я. – А Бруно Брек? Тоже живет здесь постоянно?
– Как и я, только время от времени, но мы всегда возвращаемся к Попу. Бруно мне как брат, а может, и больше.
– Антония тоже приезжает и уезжает?
Себастьян неспешно покачал головой:
– Антония всегда здесь. Так для нее намного лучше – мир за пределами дома может оказаться слишком жестоким для таких людей, как она. Единственное, что у нее есть, – ее огромная сила, вы меня понимаете, лейтенант?
И этого недостаточно, чтобы выжить в жестокой реальности хищного мира.
– Мне кажется, вы правы, – согласился я. – Остается одна Селест.
– Она живет здесь всего три месяца, – кратко пояснил он. – Приехала сюда впервые, и не думаю, что задержится надолго – молодость чересчур нетерпелива!
– Да, пожалуй, – согласился я в который уж раз за последний час. – Куда вы отправляетесь, когда надумаете отдохнуть и уехать на время из дома?
Он пожал плечами и этим отдаленно напомнил международного плейбоя, считающего весь мир скучным, потому что он колесит по свету в компании людей, которые ему до смерти надоели дома.
– Мне нравится Рио, – неохотно признался он. – В Париже замечательно, если не задерживаешься там надолго. Достоинства Таити переоценивают. Я всегда стараюсь отыскать какое-нибудь новое место, неординарное и увлекательное – в разумных пределах.