Эксперимент Г.ЛОХа, или общество иллюзиалов

Заметки

Рыться в заметках очень утомило Гарфункеля, к тому же, как обычно, там царил такой цифровой бардак из названий: «Доклад понедельник», «Заметки важные», «Папка деканат», «Заметки очень важные»…

Гарфункель с удовольствием перешел бы на старый, бумажный блокнотик и ставил бы туда стикеры с названиями. Однако он же, в конце концов, не был конченым врагом окружающей среды и вовсе не собирался срубать деревья, он и за мухами в доме гонялся исключительно только для того, чтобы проводить их поскорее к окну, в естественную среду, на свободу! Не говоря уж о комарах – он всегда был рад быть донором, что, ему жалко, что ли? Маленький пупырышек на коже, а спасение от голода, возможно, целого семейства! Может, комариха беременная? Есть, конечно, вот эти вставляющиеся в сеть отгонятели насекомых, какие-то там радиолокационные волны доисторических моделей, но вы даже не подозреваете, как потом эти комары страдают, британские ученые подсчитали, что после вот таких вот примитивных отгонялок комары летают как оглушенные, хуже, чем попугаи, которые нажрались мака в Индии и летают как сумасшедшие, разоряют поля и угрожают урожаю, бедняжки!

Поэтому позволить себе наглость и роскошь пользоваться бумажным блокнотом – уж лучше было в пьяном бреду с выкриками «Foxey foxey you know you’re a cute little heart breaker… sweet little love maker… yeeeah» Хендрикса свалить дерево бензопилой прямо посреди города, под бурные аплодисменты потирающих руки в предвкушении свежей крови инквизиторов, ой, что это я, блюстителей равных прав и гендерной уважительной свободы. Уж лучше экобук, экопланшет, как гласил слоган в рекламе «Спасем природу! Будущее человечества в наших руках!» – и бегущей строкой четко прописано, что ни один природный ресурс не использовался в создании планшетов этой фирмы, все создано из полностью перерабатываемых ресурсов.

Как и из чего получали плату и сколько денег тратилось на обязательное обновление, можно было ознакомиться прямо в брошюре или хотя бы погуглив вторую страницу слово «экофон экопланшет». И уж конечно, все было не так дремуче, как в 2020-х, когда плату получали неизвестно из чего, почти криптонита, который по большей части добывался только в Африке и не подлежал никакой полнейшей переработке. Ну, разумеется, как и говорилось в рекламе и описании, ни одно деревце не пострадало при создании таких экофонов. А вам что, уже надписи недостаточно?

Желание быть полезным, ощутить себя частью чего-то большего, понять, что хоть ты и песчинка, но очень важная, и никакая песчаная буря не начнется без того самого, маленького, но важного, очень важного человечка. В каждой экорекламе и экопризыве маленькими, невидимыми буковками был написан именно такой милый невинным, потерянным душам мотив. «Вы нам нужны, и вовсе не так все безнадежно, вы вовсе не бесполезные пылинки, сотрясающие воздух бессмысленными возгласами! Вы все еще на что-то горазды, даже способны спасти целую планету! Во как!»

Оставив наконец свои заметки, он случайно взглянул на сидящую напротив девушку. Гарфункель даже не успел разглядеть цвет ее волос, но решил, что неплохо было бы поболтать, конечно, ощущая в себе прилив застенчивости… Не успел он как следует повоевать со скромнягой внутри себя, тут как снег на голову – эта милая особа подошла к нему сама. От неожиданности он поперхнулся своим остывшим кофе, и когда она была уже совсем рядом, непроизвольный «апчхи» окрасил бежевый комбинезон подошедшей в упор в коричневое пятно.

– Ой, простите, я на вас чихнул (напрягая всю свою смекалку), но как художник-авангардист, смею заверить, так стало намного… эм-м, авангарднее, эдак в духе Мондриана, это пятно добавляет шарма вашему чересчур (хотелось сказать «идеальному») комбезу и…

– Вы мудак!

(СМС-нотификация о списании суммы за оскорбление – триста креолов.)

– Пусть с меня сейчас списали пару жестянок за то самое слово, но вы только что нагло в упор пялились на меня! Это возмутительно! (Краснея и переходя на крик.) Вы только что занимались флиртом! Вторглись в мое личное пространство и нарушили мой покой! И последнее, позор, вы плохо учились и плохо гуглили, Мондриан был абстракционистом!

А вот теперь Гарф успел разглядеть лицо. Ну конечно же! Такое «этичное» лицо не забудешь. Это благодаря ей Торкель сейчас в ИДИОТах.

Перформанс

Случалось ли с вами счастье оказаться на перформансе? Нет, быть не его участником, а именно зрителем. С Девять такое счастье случилось однажды в «Тейт Британ». Блуждающий по большим тихим залам, стараясь тихо дышать и вглядываться в работы древних времен с умнейшим выражением лица, при этом пытаясь проглотить свой зевок, чтобы не выглядеть ханжой, он дошел до самого тихого холла. Как полагается, с высочайшими потолками, холодными стенами и не менее холодным полом. Расслабившись наконец, он любовался пустотой, оказалось, пустой зал не хуже увешанного картинами, тут даже можно выдохнуть и потупить глаза, даже поскроллить свой смартфон. Но мозг не давал ему покоя, потому что в буклете-гиде еще оставался зал Генри Мура, а туда надо было дойти непременно, хотя бы для успокоения совести, а если признаться самому себе, то просто отметиться.

Рядом с Девять были его племянники, на вопрос, как они оказались в музее, да к тому же в летний день, можно ответить «искусство не знает возраста», «vita brevis, ars longa»14 и так далее. А по правде говоря, если вы уже успели побывать во всех Хамлейсах15, Биг-Бене, Тауер-Хилле и даже Британском музее, а на улице лето, солнце светит так ярко, это, конечно, означает, что прямо сейчас, в самых лучших английских традициях, пойдет дождь. Вот именно на такие случаи существуют музеи, а если к тому же и вход бесплатный, что может быть чудеснее?

И вот, когда на вас нахлынуло вдохновение, интерес к искусству проснулся-таки по самое не могу, а все потому что еще полдень, дождь продолжает валить как манна небесная, и тут внезапно волна ценителя искусства окатывает вас, прямо как Хокусайевская Канагава. Приблизившись к картине на расстояние меньше метра, вы хотите разглядеть вон ту деталь, посмотреть, сколько там мазков, может, даже запомнить название этого нового для вас художника, чтобы потом блеснуть, наконец, где-нибудь в прибогемных разговорах со снобами и «ценителями», ну чем, ей-богу, вы хуже? Но не тут-то было, взглядом орла, приметившего жирненького кролика в кустах, Мариванна или пусть Бетти, охраняющая святая святых зал, почти как Гефест у Олимпа, набрасывалась на меня каждый раз прямо в шаге на пути к высокому.

– Дядя Девять, а что это? Давай подойдем поближе!

На небольшой сцене, прямо на полу, валялись и катались по полу голые мужчины и женщины. Разумеется, это был перформанс, а вы что подумали? Ведь это «Тейт», нет не «модерн», «Тейт Британ», и вот там за стеной, в соседнем зале, лежит вся такая недотрога, воздушная Офелия.

– Дядя Девять, а что с ними? Они что, нудисты?

– Тс-с-с-с, какие вам нудисты, это же храм искусства!

Девять никак не мог понять, что же делать, а точнее, что же думать. Хотелось подойти и посмотреть, а что же там за «перформанс» такой, может, хоть табличка есть. Табличка, как и любое слово, дающее определение, – это просто самое гениальное, одно из основополагающих открытий человечества! К примеру, художники-авангардисты давно это поняли, поэтому давали такие названия своим картинам, чтобы суть можно было НЕ понять не только по «рисунку», но и по названию. Название было ровно таким же НЕинформативным, как и само произведение. Кладезь для воображения. Или, скажем, приходите вы в библиотеку, а как понять, что там? Табличка гласит «Соблюдайте тишину». Вот, тут все встает на свои места, сразу ясно, что там надо делать. Или вот «mind the gap»16 – и все, вуаля! А ведь были раньше студни которые без этой надписи так и норовили попасть под поезд. А сейчас разве так? Надпись – она все изменила!

Собственно, отчего все так сложно с детьми: они не умеют читать таблички! Он орет, а ты ему: «Здесь нельзя орать!» Табличка прямо в глаза! Доказано (не спрашивайте кем), что сказанное вслух и написанное одно и то же слово по-разному воспринимается нашим мозгом. Мозг с тех самых первобытных пор уверен в том, что написать чушь никак не могли. Сказать – да запросто, а вот написать – ну что-о вы!

В смятении, растерянности и с небольшой долей любопытства, Девять все же осмелился подойти, как пуганая лань, поближе. Как ни странно, хранительница огня у Олимпа, как гласила ламинированная табличка у нее на груди, Бетти, вовсе никак не отреагировала. Девять тем временем честно старался не смотреть, собрав все свое мужество или, напротив, пытаясь засунуть все свое мужское куда подальше. Хотя с другой стороны, он же вовсе не ханжа, а раз уж это музей и они валяются вон там, ну пусть не очень прикрытые, а точнее, очень неприкрытые, значит, есть в этом большая эстетическая ценность! Эдакий ваби-саби, красота несовершенного, красота антисимметричного, природная красота в общем в первозданном виде!

И племянники сами виноваты, что приплелись с ним и к тому же вели себя так тихо вплоть до этого зала, могли бы подыграть и начать буянить, ну хотя бы тронуть что-то в четвертом по счету зале. Таблички Девять не нашел, зато как ему показалось, подойдя поближе, суть-то он понял.

– Дядя Девять, может, им плохо ? У тебя же синдром раздраженного кишечника, наверняка с собой есть это твое лекарство, ну как оно, ты всегда как объешься на праздниках, сначала корчишься на диване в такой позе, как они, потом пьешь его. А, вспомнил, лекарство от диареи!

Если бы сухощавая Бетти не имела такой спартанской выдержки и не выглядела столь же отрешенной и отстраненной от реальности (что вовсе не отменяло полета орла в случае, если добыча, то бишь посетитель, оступится), Девять был бы очень смущен и даже оскорблен. Но в этот раз он просто сделал вид, что ничего не услышал. Что, конечно, только подзадорило мальчишку.

– Дядя Девять, не будь жадиной, ты же говорил нам, надо делиться! Поделись своим лекарством от диареи! Ты не видишь, что ли, людям настолько плохо, что они уже голые, в конвульсиях валяются на полу! – кричал возмущенный мальчишка, чем и обратил внимание беспристрастной до сих пор Бетти на Девять. Но конечно, сказать что-то было не в традициях этого храма искусств. Она лишь одарила Девять взглядом Медузы, и Девять почти обратился в камень.

– Тише-е! – прокричал он шепотом так, что участники перформанса от неожиданности чуть не перестали кататься по полу.

Девять так и не успел найти табличку, с тех пор голые люди, валяющиеся на холодном полу «Тейт Британ», через стену от Офелии, долго не давали ему покоя. И вовсе не потому, как подумал сейчас какой-нибудь эксгибиционист, что он не успел разглядеть всю красоту ню. В том-то и дело, что это не был эксгибиционизм. А что же это было? В чем суть перформанса? Может, то, что все мы равные, бесшерстые, голые перед искусством отморозки? Которые только и знают, что корчиться по полу туда да сюда? Или наоборот, искусство настолько в тупике, что только валяние голых пятых точек хоть как-то сдвинет его с мертвой точки? Что бы это ни было, но таких смешанных чувств он не испытывал почти никогда. Возможно, это и было целью: перевернуть картину с ног на голову, вызвать бурю странных эмоций, не подходящих к описанию в определенную табличку. Поэтому не «Тейт Модерн», где что ни шаг, то что-то неожиданное, а именно оплот истории, а именно «Тейт Британ». Именно таким оказался вывод выбегающего из музея как от коронавирусного Девять в дождливый июльский день.

Гаджеты

«Сегодня в 14:00 в ЭКО-МОМА состоится перформанс, вход свободный».

После того как ценители искусства оказались свидетелями рождения великой картины экосовременности – «Every drop matters», Эко-Ляндия стала вторым Парижем, то есть авансценой для несчастных и великих художников. Но, конечно, здесь не было ни великих, ни жалких, так как, соответственно поправке 8.0.1. в Эковакууме, никто не в праве давать оценочные суждения и высказывания в адрес гражданина экообщества. Любое нарушение будет строго отслеживаться и облагаться штрафом. Большим штрафом.

«Художника обидеть может ка-а-а-аждый», – входя в зал, напевал себе под нос Макс, готовясь в пух и прах размазать здешний бомонд своим тонким – не подкопаешься – сарказмом, мысленно потирая лапки, как муха после варенья, ну или чего-нибудь вонючего – смотря чем судьба порадует.

Назвать это место залом было, конечно, большим неуважением к реальным залам, тем, что были в XVIII веке, к примеру, во дворце у короля Франции, но, к счастью (или к сожалению?), залы не могут оскорбиться, поэтому так тому и быть. Зал! Во-первых, он был напечатан на 3D-принтере исключительно из переработанных материалов. Переработанной туалетной бумаги и пластиковых стаканчиков, которыми, разумеется, здесь больше никто не пользовался, их привезли из некоторых отсталых стран, которые, к превеликому позору, все еще пользовались этим ядом. Специально для постройки здания, а как же иначе, отправили самолет прямиком в Европу, Азию, Африку и даже Австралию. Туда и обратно. Провели тренинги, конференции, собрали толпы людей, приносивших этот ужасный пережиток отсталого прошлого, то есть стаканчики, на спасение экологии. Не прошло и месяца, как сбор стаканчиков был завершен и привезен «Боингами» в Эко-Ляндию. Чтобы все были спокойны, «Боинги» заправили исключительно экотопливом (которое все еще не придумали, но надпись «эко» на «Боинге» все видели своими глазами, а вам что, мало надписи?).

Зал был похож на муравейник, то есть в форме огромного конусообразного сооружения. Архитектор Лоренцо К. соорудил это здание по всем законам экоочищения и утверждал, что сама природа вдохновила его, конечно же, муравьи. Он, видимо, а точнее, совсем точно, не совсем хорошо знал муравейники, да и самих муравьев. К примеру, вряд ли, создавая этот прекрасный экомуравейник, он имел в виду, что иллюзиалы – муравьи. Уж кого-кого, а муравьев-то точно недооценили. Взять хотя бы «муравьиные круги смерти». Гипнотическое зрелище, которое очень забавно смотрится, как будто муравьи играют в карусель. Вот один муравей, на первый взгляд, совершенно беспричинно начинает бегать по замкнутому кругу, увлекая за собой все большую группу, и они бегают по кругу до тех пор, пока не упадут замертво. Изредка небольшая группа муравьев по непонятным причинам отделяется от этого «круга смерти».

– Я построил здание, храм искусства, вдохновленный природой, где каждый человек одним своим присутствием поможет сохранить и даже улучшить нашу экопланету.

Планета не могла оштрафовать, сказать, что она и так хороша, иначе архитектору пришлось бы прикусить язык, во избежание:

– Вы только что оскорбили Землю оценочными суждениями. Штраф – 1 000 000 000 бесконечность креолов.

Поэтому слово «улучшить» было сказано Лоренцо К. с особой интонацией. Кроме того, он, конечно, был тот еще любитель гугла, несмотря на всю свою природную обаятельность, о которой знал только он один, а больше никто и не подозревал. Он исключительно из благих намерений позаимствовал пару советов у «титанов». Как, к примеру, у Антонио Гауди, его творения все время будоражили его мозг, и Лоренцо все время пытался урвать кусок этого мастера ебе.

– Нет ничего придуманного, все изначально существует в природе, – громко, гротескными раскатами, эхо в специальной акустике зала, начал Лоренцо К. свою речь цитатой Гауди, но конечно, в устной речи не было знака (С), поэтому и только поэтому он опустил момент указания авторства этой цитаты.

Кстати, он, конечно, был несказанно счастлив, ощущал себя на голову выше всех в зале, что придавало его «приветливой» самодовольной улыбке еще больше пикантности. Именно в этой части зала акустика была таковой, что даже без пьедестала и микрофона (что, конечно, было бы сейчас крайне неуместно, он ведь не хотел лишиться всех своих доходов из-за простого желания потешить свое эго) его голос становился в три раза громче, чем обычно.

Он усвоил урок жонглирования словами еще с детства. В их тогда еще неэкологичной деревушке на юге Италии тетушка Сильвиа давала бесплатные мастер-классы по искусству шейминга глазами, молчанием, демонстративным игнорированием слов собеседника, искусством притворства, напускной словесной любви, и самое главное, она научила его мастерству игры словами. Словоблудству. Сестра Лоренцо Софи с малых лет только и умела, что бросать все слова, как метатели ядром, только в лоб, только во всеуслышанье. Но тетушка научила ее, как можно метнуть то же слово с помощью дрона, вроде как бы слово и долетело, а поди докажи, что метнула его тетушка Сильвиа и что именно тебе. Тетушка никогда не считала себя неправой в чем-либо, даже если говорила «дважды два четыре – пять». Поэтому все ее внучатые племянники выросли с четким убеждением, что два умножить на два – пять. Так гласила последняя инстанция в песне, которую она им напевала. Более того, если находился смельчак, поставивший под сомнение сие высказывание Сильвии, он был бы прилюдно со стопроцентным попаданием линчеван, и сам Пифагор усомнился бы в своих теориях, если встретил бы Сильвию. Возможно, мир все еще существует только благодаря таким Сильвиям, иначе страшно представить, что было бы, если каждый, кому взбрела в голову какая-нибудь чушь, не был бы сиюминутно посажен на свой маленький стульчик.

– Софи, есть некоторые девочки, которые только и делают, что тратят свое время впустую, но мы же таких не знаем, правда?

Так Софи и Лоренцо узнали, что можно сказать «ты дура», не произнося этого вслух.

Или когда приходила в гости ее соседка Франческа, которую она на дух не переносила и с удовольствием распускала про нее любые слухи, чтобы хоть как-то насолить ей, с ней беседа шла крайне аристократичная.

– Ой-й, Франческа, я вчера смотрела такое классное ток-шоу, вчера Лаура Финеччи (актриса) рассказывала о том, что ее любимые сказки – это сказки братьев Гримм, те, в которых рассказывается о ненасытности некоторых людей, о женщинах-змеях, из греческой мифологии, но мы таких не знаем.

Благодаря тетушке Лоренцо К. и оказался в ряду архитекторов-ресайклистов, движение которых появилось на заре эко-ЛОХовской эпохи. Конечно, как и каждый уважающий себя, а тем более – уважающий всех вокруг, социум по инерции требовал новых строений. Экологичных. Органических. Переработанных. Полных уважения ко всем вокруг. Был ли Лоренцо К. самым настоящим талантливым инноватором, я вам не скажу. Но словами он жонглировал бесподобно.

Ритмосерьга

Макс стоял посреди зала и счастливо отплясывал под «All night» Парова Стеллара, что выглядело очень захватывающе. К тому же он почему-то стоял в центре зала, что, конечно, противоречило правилам. Руки летели во все стороны, да-да, именно во все стороны, а ноги, казалось, что ими управляет какой-то Мерлин или невидимая беговая дорожка вперемешку с электровелосипедом . Если бы все это происходило в Индии, Макса непременно признали бы очередной инкарнацией Шивы. Девять был, мягко говоря, шокирован.

Стоящая в трех метрах женщина, покручивая в руках толстый зеленый браслет, завороженно смотрела на странный танец Макса, и если бы мы сейчас не были в Эко-Ляндии и в зале-«муравейнике», я бы побился об заклад, что в этот момент что-то произошло в ее равноправном мозгу. А возможно, в сердце. Не могу сказать с точностью, так как не произвел соответствующих замеров на ФУФЛО.

ФУФЛО – Физиометр уровня феромонов латентного окраса. Имеется во всех экоучреждениях на случай, если кто-либо заподозрит коллегу в чрезмерных чувствах и скрытом флирте. Уж каков скрытый флирт, подробно написал Луи Франсуа в своей книге «От неандертальца до иллюзиала», где он подробно описывает, к примеру, вот так:

– Флирт, само собой, в прогрессивном современном экообществе иллюзиалов давно отмерший вид общения. Он был необходим, когда люди веками не могли отойти от гендерного стереотипа общения, где, как и в животном мире, один из партнеров должен привлечь внимание другого для продолжения рода. Любой флирт, как и в мире флоры и фауны, обязательно носит животный и агрессивный окрас, так как один из двух обязательно возьмет на себя роль доминанта.

Правкой 10.0.1 флирт признавался нарушением прав и посягательством на личное пространство человека в экоиллюзиальном обществе.

Девять еле пробился к Максу сквозь толпу в зале. Макс, обливавшийся потом, стоял с самой счастливой улыбкой идиота, какая только могла быть у человека, который только что был Шивой.

– Макс, ты что, порезал карточку на кусочки, уже договорился с дилерами из Сомали на продажу почки и решил податься в цирк шапито? Или ты чего-то обкурился за пять минут? Только прошу, перестань лыбиться как малыш, которому впервые дали сосульку.

– А мне и дали сосульку впервые. Я только что летал. Это просто невероятно!

– Да почему же, вероятно, даже чересчур.

Девять округлил глаза, хотя они и так были достаточно большими, отчего он стал похож на малыша лемура, эдакая злая версия Морта из «Мадагаскара».

– О, я вижу, ты еще решил стать хиппи в режиме «не отходя от кассы». Что за чертова серьга в твоем ухе? Они насильно на тебя надели? И почему ты только что здесь выделывался перед всеми? – Девять перешел на шепот, а как же иначе, когда на карточке оставались последние сто креолов. – Вообще, наверное, это очередной мой странный сон, не стоит паниковать, дыши, Девять, дыши… ы-ы-ы-ых!

Девять стал задыхаться от такой небывалой «радости» за Макса. Он успел добежать до выхода, к счастью, там уже никто не толпился. Кстати, вход и выход у этого невероятного построения, был точь-в-точь как в муравейнике.И однако, в двух вариациях. Ну конечно, потому что даже в этом у иллюзиалов был выбор. По левой стенке муравейника были вделаны деревянные ступеньки-полки, каждая на двадцать сантиметров выше предыдущей, и так, прямо как «Лестница в небо»,17 она поднималась вплоть до «света в конце тоннеля», то есть входа-выхода.

А по правой стенке – хотя почему же правой, возможно, она была и левой, тут сложно однозначно сказать, где право, а где лево, да, к тому же назвать одну из стенок правой значило бы, что вы разделяете пространство, а значит, и людей в нем, на правых и левых. Поэтому лучше уж сказать «право и не очень-то право» или «лево и в обратную сторону от лево». Но, к счастью, согласно правке 9.0.8, слово «право» оскорбляет права нейтральности, так как оно идентично звучащему «правый», то есть «правильный». Никто не вправе указывать иллюзиалам, кем им быть. Заменить слово «правый» или «левый» описанием предметов и пространства, находящимися там, где «право» или «лево».

Глотнув свежего воздуха у поверхности, Девять спустился в «муравейник» спасать Макса.

– Макс, может, все-таки объяснишь, что это было? Ты помнишь вообще, зачем пришел сюда? Могу напомнить, ты журналист, пришел за интервью, а это место – просто зал для перформанса!

Но Макс казался оглушенным птенчиком и все крутил в руках серьгу желтого цвета, крутил, потом снова подносил к уху, надевал, отплясывал чечетку, потом снова снимал, делал какие то глупые неуклюжие прыжки своими ногами-макаронинами, потом снова надевал серьгу и в этот раз крутился вокруг своей оси как баскетбольный мяч в руках у позера, но так гармонично и без запинки, что у Девять чуть снова не закружилась голова. И каждый раз, снимая серьгу, он восхищенно разглядывал ее. Выглядело это так, как будто макаке с неподступного острова в океане впервые попал в руки экофон. Именно с неподступного острова, потому что любая уважающая себя городская макака, да хотя бы любая из того самого Тосё-гу в Никко18, давно уже отставила старые философские «миказару» (которой вы пользуетесь каждый день, думая, что она смеется, а она всего лишь не хочет вас видеть, «киказару» – не слышу плохого, что говорится, и «ивазару» – не распространяю то плохое, что услышал), и вовсе не в диковинку им все современные тенденции.

Пока Макс, хуже макаки, снимал и надевал на себя серьгу, его, как и двадцать минут назад во время танца, окружила разношерстая толпа, что заставляло Девять сильно беспокоиться. Нет, понятное дело, что он стоял рядом с Максом, и его охватила агорафобия, которую он впервые открыл в себе в детском саду во время утренней зарядки, с тех пор он недолюбливал спорт, а учителя его прозвали социофобом, хотя вовсе он таким не был, журналист – и социофоб, это же антонимы. Из последних сил Девять набрал воздуха в легкие, пробрался через трех зрителей зоопарка, стоявших прямо перед Максом, которые наблюдали за ним, как за редким животным, сбежавшим из клетки, да к тому же которого можно потрогать. Но на всякий случай не трогали. Я тоже всегда стараюсь не трогать редких животных, мало ли какая зараза. Но тут, скорее, боялись штрафа, нельзя же просто так подойти и потрогать человека, тем более незнакомого. Пятьсот девяносто девять креолов на полу не валяются.