Джим Хокинс и проклятие Острова Сокровищ

22. В когтях опасности

Проходили дни; я уже был способен считать минуты и даже часы и все более осознавал, как грубы матросы судовой команды. Они, конечно, были дисциплинированны и опытны, но явно набраны из самой низкой матросской среды. Они не имели в виду и не делали ничего дурного по отношению ко мне, и в их обществе я мог свободно осуществлять тот план, идея которого заставила меня улыбнуться.

Я начал с того, что в одно прекрасное утро, когда мой «врач» вливал мне в губы теплый бульон, издал несколько нечленораздельных звуков.

– Можешь уже говорить? – спросил он меня.

Я покачал головой.

– Но ты понимаешь, что я говорю?

Я кивнул.

– Ты англичанин? – человек умный, он стал задавать мне вопросы, на которые можно ответить без слов.

Я снова кивнул.

– А видеть можешь?

Я скорчил гримасу, долженствующую показать, что я тщетно пытаюсь разлепить веки.

– Неважно, неважно! Мы тебе еду даем, она тебе подходящая?

Я кивнул и сделал подтверждающий жест рукой, затем добавил то, что успел тщательно продумать: еще один жест, указывавший, что я желаю что-то написать.

– Жди тут, – сказал мой приятель, на что я чуть снова не улыбнулся: ведь сбежать я был не в состоянии, да и куда мне было бежать?

Я знал, что теперь должно случиться, и радовался, что оказался прав. В кубрик снова явился тонкоголосый секретарь.

– Мне сообщили, что ты начинаешь чувствовать себя лучше? – осведомился он.

Я кивнул.

– И что ты желаешь что-то написать?

Я снова кивнул.

Меня усадили. При этом я позволил себе показать им, что этот опыт дается мне гораздо больнее, чем на самом деле, впрочем, надо признаться, это было не так уж трудно изобразить – казалось, что огненные ножи впиваются мне в тело. В левую руку мне вложили судовой журнал, а в правую – гусиное перо или какой-то другой пишущий предмет.

Рука у меня дрожала: я понимал, что это из-за страха перед тем, на что я отважился; но они-то, видимо, думали, что это из-за моих ран. Я нацарапал: «М-И-Л-Л-3. Б-Р-И-С-Т-О-Л-Ь».

Секретарь, очевидно, прочитав мои каракули, спросил:

– С какого корабля, мистер Миллз?

Я успел нацарапать: «И-С-П-А-Н-Ь…», когда он меня остановил:

– С «Испаньолы»?

Я кивнул. И прямо-таки услышал, как он задумался.

Через некоторое время он спросил:

– Что с ней стало?

Я нацарапал: «Ч-У-М-А».

– На корабле – чума?

Я кивнул.

– А вы тоже заразились?

Я покачал головой и написал: «П-О-Х-О-Р-О-Н-Ы. В-З-Я-Л П-Л-О-Т».

– Так ты – дезертир?! – прошипел тощий секретарь.

Я покачал головой и написал: «Р-А-3-Р-Е-Ш. О-С-Т-А-В-А-Й-С-Я И-Л-И У-Х-О-Д-И».

Теперь я сделал вид, что такие усилия оказались слишком утомительными. Следует помнить – мои глаза еще болели и полностью не открывались.

– Мистер Миллз, известна ли вам цель вояжа «Испаньолы»?

Я кивнул – весьма неохотно.

Он почувствовал мое настроение, подумал (как я и хотел), что напал на след, и сменил тактику.

– Какова же цель этого вояжа?

Я не шелохнулся.

– Вы не хотите сказать мне, мистер Миллз?

Я нацарапал: «Ч-А-С-Т-Н-А-Я. Т-А-Й-Н-А».

– Понимаю. – Ему едва удавалось скрыть свое возбуждение.

Я вздохнул, якобы в изнеможении. Тогда секретарь стал сама любезность.

– Вам нужен отдых, мистер Миллз. Мы рады, что вы оказались у нас на судне. Вы кажетесь нам прекрасным человеком, и мы поместим вас в более приличные условия. За вами будут лучше ухаживать. Но я должен задать вам еще один вопрос. Вы не знаете – ваш экипаж… Вы не знаете, вашему экипажу удалось найти, или они, возможно, полагали, что нашли то, за чем прибыли на остров?

Я погрузился в раздумья (вроде бы), потом кивнул. Подождал немного и снова кивнул.

Секретарь сказал ухаживавшему за мной матросу:

– Перенеси его в офицерскую каюту. Найди Вэйла. Скажи ему, что об этом человеке надо как следует заботиться; что он должен отдохнуть и ему необходимы покой и комфорт. Сэр Томас сочтет большой удачей, что нам удалось спасти такого человека. – Мне же он сказал: – Мистер Миллз, Вэйл – наш слуга, весьма хорошо обученный необходимым для обслуживания обязанностям. Он будет хорошо за вами ухаживать.

Когда он ушел, я почувствовал, что лицо мое пытается расплыться в иронической усмешке. Я знал, что сэр Томас сочтет большой удачей. И, кроме того, я знал, как я для них важен. Мера моей значительности выразилась уже в том, что они повысили меня в статусе, предоставив мне одного из своих слуг. Впрочем, это вовсе не означало, что они считают меня подобным себе джентльменом.

Однако мне хотелось бы знать истинную, кроющуюся за всем этим причину того, почему они нас преследовали. Я знал, целью их преследования были Грейс (теперь я мысленно называл ее так) и Луи. Но что связывало ее с ними? Что значила для них Грейс, чем обладала, что таила, что знала? Очевидно, что-то, имевшее огромную силу: из-за этого погиб человек на нашей дороге, а его родич арендовал корабль и последовал за нами, проделав ради этого три четверти кругосветного плавания.

Но так как Грейс не ответила на мои вопросы, я по-прежнему пребывал в неведении об истинных причинах, лежавших в самой основе этой тайны. Что означал вопрос, заданный мне секретарем: «Вы не знаете – ваш экипаж… Вы не знаете, вашему экипажу удалось найти, или они, возможно, полагали, что нашли то, за чем прибыли на остров?» Что же, и Молтби разыскивает Тейта? А если так, то зачем? Или до них просто дошел слух о серебряных слитках? Нет, я сомневался, что сам по себе клад мог завлечь их так далеко.

Так я метался между собственными догадками – взад и вперед, взад и вперед, но ничего не прояснялось, кроме самой главной мысли – что я должен скрывать, кто я на самом деле, от всех и каждого на этом бриге.

«Поднимать» мой низкий статус начали сразу же. Появились носилки, которые несли два матроса. Затем явился малорослый кругленький человечек с такими гладкими щеками, что ему, видимо, никогда не приходилось бриться. Одет он был так, как не одевался ни один моряк из тех, кого мне когда-либо случалось видеть: черные, в обтяжку, панталоны, белая сорочка с воротником, заканчивавшимся чем-то вроде веера, и жилет в золотую и темно-красную полоску. Он велел матросам переложить меня на носилки, и они сделали это с поразительной осторожностью.

– Меня зовут Вэйл, – сказал кругленький гладенький коротышка.

Меня отнесли в хорошую каюту и осторожно переложили на широкую низкую койку. Я лежал, трудно дыша после этих упражнений. Потом сделал жест руками.

– Промыть вам глаза, мистер Миллз? Вы этого хотите?

Я кивнул.

Вэйл принес прохладной воды и осторожно протер мои злосчастные веки. Я вздрогнул и поморщился, когда он это делал, – чуть сильнее, чем на самом деле чувствовал, хотя глаза все еще ужасно болели.

– Так лучше, сэр?

Я кивнул, взял его руку и поднес ее к моим глазам, показывая, что хотел бы, чтобы он чем-то прикрыл мне веки.

– Положить вам что-нибудь на глаза, сэр? Вы этого хотите?

Я кивнул. Вэйл ушел и тотчас же вернулся с куском доброго полотна, который он затем заботливо положил мне на глаза и на лоб. Я поправил полотно так, чтобы оно прикрывало и нос. Потом я жестами попросил его принести немного белой мази. Когда он ее принес, я помазал себе губы, ужасно морщась при этом, но на сей раз непритворно – боль и правда была очень сильна.

После этого я спокойно лег на спину, очень довольный собой. План мой и в самом деле придавал мне сил. Человек нескромный назвал бы его великолепной вдохновляющей идеей или коварным и остроумным замыслом. Мне он так нравился, что я чуть было не рассмеялся вслух, размышляя над его сложностями и возможностями.

И ни разу мне в голову не пришла мысль о том, что я могу потерпеть неудачу. А теперь я вообще уверен, что первейшее условие успеха – глубокая вера в то, что твои планы принесут плоды.

На следующее утро, как я и ожидал, в каюту, где я лежал, явился сэр Томас Молтби. С ним пришел секретарь; рядом стоял в ожидании Вэйл, который вложил мне в руку письменные принадлежности.

– Миллз, я полагаю?

Я кивнул.

– Я – сэр Томас Молтби.

Я не нуждался в подобном представлении, но он, разумеется, об этом не знал.

Услышав его слова, я попытался сесть попрямее, но он сказал:

– Не надо, мой друг. Я знаю, твои раны очень тяжелы. Однако мы несколько озадачены происхождением некоторых из них.

Я подождал, откликнется ли кто-нибудь на этот вопрос.

– Мы было подумали, что ты поранился в драке. Но вот Вэйл, который за тобой ухаживает, говорит, что эти повреждения нанесли какие-то морские существа.

Я кивнул, и мое лицо сморщилось, как бы при воспоминании об этом.

– Итак, Миллз. – Кто-то принес Молтби стул: я услышал, как ножки царапнули дощатый пол. – То, о чем я собираюсь спросить, может оказаться важным, даже весьма серьезным. Я выполняю поручение короля. Этот твой корабль, «Испаньола», – серьезно ли он поражен чумой?

Я кивнул.

– На нем были гражданские персоны?

Я кивнул.

– Кто они?

Я написал: «Ж-Е-Н-Щ-И-Н-А. М-А-Л-Ь-Ч-И-К».

– Шотландка? – спросил он. – Мальчик лет двенадцати, карие глаза?

Я кивнул.

– Что с ними сталось?

Я написал: «У-М-Е-Р-Л-И».

Он крякнул.

– Еще кто-нибудь?

Я кивнул.

– Их имена?

Я написал: «Х-О-К-И-Н-С».

– Хозяин гостиницы?

Я кивнул.

– Еще кто? – спросил герцог.

«Х-Э-Т-Т».

– Адвокат? Хэтт? И Хокинс? Их всех забрала чума? – В голосе его звучала надежда.

Я кивнул, чуть печалясь, что убил бедного дядюшку Амброуза, но необычайно довольный своей собственной смертью.

– Какова была цель их путешествия? Можешь говорить откровенно.

Я промолчал.

– Послушай, приятель. Нам это уже известно. Нам просто нужно подтверждение.

Я сделал вид, что собираюсь писать, но не стал этого делать.

– Я уважаю твою преданность, Миллз, но мне нужно твое подтверждение. Я буду задавать тебе вопросы и, если ты кивнешь или покачаешь головой, никто не сможет выдвинуть против тебя обвинение в нарушении долга письменным или устным путем. Они искали беглого преступника по имени Тейт?

Я кивнул – очень неохотно.

– Его нашли?

Я кивнул – с той же неохотой; мне начинала нравиться эта мрачная комедия.

– Он говорил с ними? При свидетелях?

Я кивнул.

– Этот Тейт, он что-нибудь написал? Я жестом дал понять, что не знаю.

– Но он говорил с людьми? С капитаном судна?

Я кивнул.

– Ты в этом уверен?

Я энергично закивал, потом поморщился, словно это усилие причинило мне боль.

Молтби погрузился в долгое молчание. Я не мог видеть, что он делает. Возможно, он просто размышлял. Наконец я услышал, как заскрипел стул, с которого он поднялся.

– Спасибо, Миллз. Я очень тебе благодарен. Ты действительно нам помог. Нам снова нужно будет поговорить, когда тебе станет лучше.

Он направился к двери, но передумал и снова повернулся ко мне:

– Мне надо задать тебе еще один вопрос. Что, у капитана – если он останется в живых – есть ли у него план дождаться корабля, который должен прийти на помощь?

Я кивнул.

– И он получит новую команду матросов и таким образом вернется в Англию с этим Тейтом?

Кивнув в последний раз, я сделал вид, что смертельно устал: я стал настоящим актером.

– Ты молодец, Миллз.

Молтби вышел из каюты, а Вэйл, добрый человек, подошел к моей койке.

– Мистер Миллз, я беспокоюсь. Вы, наверное, очень устали.

Я махнул ослабевшей рукой и попросил свежую повязку на глаза. Какой замечательный план я, оказывается, придумал!

23. Снова на твердой земле

Теперь я был включен в их общество как джентльмен, хотя таковым они меня никак не считали. Мне приносили вино – запивать тонкую пищу, совершенно иную, чем та, что входила в рацион матросов. Вина я не пил – мне необходимо было сохранять равновесие и надежность чувств и восприятий; но я с радостью приветствовал отличную одежду, которой меня снабдили и которую я очень медленно, соблюдая величайшую осторожность, надел с помощью Вэйла.

Глаза мои уже начали работать, однако, гуляя по палубе, я всячески заботился о том, чтобы повязка была побольше и пошире. Я еще не видел себя в зеркало и потому не мог судить, насколько легко будет горбуну меня узнать. Хотя он, как казалось, по-прежнему содержался взаперти, его присутствие на борту приводило меня в трепет.

Мы прибыли в порт, и я сразу узнал это место. Пока все шло хорошо! Из слов Вэйла я понял, что необходимый ремонт займет несколько недель. В местах с таким жарким климатом работа идет не так быстро, как в бристольских доках.

От Вэйла же я узнал, что задержка пришлась вовсе не по нутру Молтби, что он вышел из себя, когда ему об этом сказали, и все время твердит, что его «важные секретные планы» строились в соответствии с календарем и временем года. Это вовсе не указывало на то, что черный бриг собирается немедленно возвращаться в Бристоль. Я заключил, что моя хитрость приносит плоды и что мои лживые сообщения побуждают Молтби вернуться к Острову Сокровищ.

Столь опасная возможность перепугала бы меня до смерти, если бы я не так твердо верил в осуществление своего плана. Неужели великая надежда может порождаться интуицией? Думаю, да. Если бы интуиция столь загадочно не подсказала мне, что мой план, во всех его деталях, включая и его следующую, ключевую часть, может осуществиться, я не принялся бы за его исполнение: он был предельно опасен.

После того как мы простояли в порту несколько дней, я – через посредство Вэйла и своей книжки для записей – обратился с просьбой к Молтби. Вэйл был при мне, когда я отдыхал на полуюте, и я ухитрился нацарапать слово «Б-Е-Р-Е-Г-?», а затем слово «Г-О-С-Т-И-Н-И-Ц-А-?»

– Мистер Миллз, вы желаете сойти на берег? – Мы с Вэйлом стали близкими друзьями: он мне нравился. – Посетить гостиницу – трактир? Выпить эля?

Я кивнул.

– Конечно, мистер Миллз, конечно! Какой джентльмен не пожелает этого?

Потом я написал: «Н-О-М-Е-Р. П-О-Ж-И-Т-Ь-?»

– Ага, мистер Миллз. Вы желаете отдохнуть в гостинице? Как в Бристоле?

Я кивнул. Подождав с минуту, я написал: «Д-О-К-Т-О-Р-?»

– Конечно, – сказал он.

Он отнес мою просьбу Молтби. На следующий день, в сопровождении Вэйла, я отправился в какое-то место, где вроде бы предоставлялись гостиничные номера, но невообразимо отличавшиеся от «Адмирала Бенбоу» или «Короля Георга». Я снова затосковал по дому: хотелось скорее вернуться, хотя бы только для того, чтобы рассказать Джону Калзину, что считают в этих местах трактиром.

К этому времени я научился (по ночам, когда был один) растягивать полотно, закрывавшее мне глаза, таким образом, чтобы можно было сквозь него видеть. Полотно не становилось таким же тонким, как кисея или ткань, которой прикрывают сыры, однако это позволяло мне все же видеть окружающий мир настолько, чтобы правильно оценивать то, что происходит. Кроме того, я понял, что мой план идет по верному курсу – да, я раньше уже побывал в этом порту.

Гостиница была вся увешана цветами, с яркой крышей из красной черепицы (название гостиницы было на языке, которого я не понимал). Вэйл проводил меня на веселенькое крылечко, а оттуда мы медленно поднялись по невысокой мраморной лестнице – свидетельнице былой роскоши, прошли по коридору, выложенному желтой и зеленой плиткой, в комнату с красновато-желтыми стенами. Меня ждали огромная кровать и кресло у окна; но у меня хватило ума дать Вэйлу подвести меня к каждому из этих предметов.

Он с некоторым шиком усадил меня у окна и вышел, чтобы ожидать врача, который, по его словам, был вызван заранее. Я просил пригласить доктора, который понимал бы по-английски. Мне ведь надо было измыслить какой-то способ поговорить с ним наедине.

Когда врач явился, он оказался приятным авторитетным человеком, плотным, но складным, и звался он Баллантайн. Он не только понимал, но и прекрасно говорил по-английски: он был шотландец. Вэйл перечислил ему мои раны, и доктор похвалил то лечение, которое я до сих пор получал. Он внимательно слушал, пока Вэйл рассказывал ему об обстоятельствах моего спасения. Я узнал кое-что новое – оказывается, после того как меня сняли с плота и втащили на борт, как какое-то морское животное, я пробыл без сознания целых двое суток.

Доктор Баллантайн взял меня за руку и поздоровался со мной, назвав мистером Миллзом. В его голосе звучало уважение, свойственное всем, кто искренне верит в равенство всех людей: эту характерную черту я замечал у знакомых мне шотландцев. По тому, как я пожал ему руку, он догадался, что за моей историей кроется что-то большее; он оказался человеком, который умеет вести себя так, будто свободно располагает своим временем.

Обратившись к Вэйлу, он сказал:

– Я привык осматривать пациентов наедине. Ничего личного, я вовсе не хочу вас обидеть, вы понимаете?

Он произнес это настолько дружелюбно, что никто на свете, даже раздражительный Молтби, не мог бы на него обидеться. Вэйл, по натуре человек почтительный, хотя порой слишком сладкоречивый, удалился, оставив нас с доктором одних.

Баллантайн подвинул стул ближе ко мне.

– Итак, сэр, с чего мы начнем? С ваших ран или с того, что вас действительно беспокоит?

Я поднял руки и снял полотно с глаз.

Поманив его наклониться ближе – вдруг Вэйл слушает за дверью? – я зашептал более или менее нормальным голосом, впервые с тех пор, как кричал на Тейта.

– Мне нужно вам рассказать целую историю. Но прежде чем рассказать, я должен задать вам вопрос.

Я задал ему свой вопрос. Он серьезно и с любопытством посмотрел на меня, но дал именно тот ответ, на который я надеялся, о котором молился. Когда, беспредельно довольный, я откинулся на спинку кресла и выдохнул: «Ох, слава Богу!», он отстранился от меня и сдержанно улыбнулся. Тогда я рассказал ему свою историю. Он выслушал меня не только со вниманием, но и с полным доверием, одарив двумя бесценнейшими дарами, какие один человек может дать другому.

Рассказ мой занял довольно долгое время, после чего мы с доктором еще поговорили; он задавал мне множество вопросов. Наконец он громко сказал:

– Ну, мистер Миллз, что же мне с вами делать?

Он быстро осмотрел все повреждения, которые мог увидеть, затем подошел к двери и позвал Вэйла, который, проявив большее уважение, чем я от него ожидал (потому что боялся, что его попросили за мной еще и шпионить), терпеливо ждал довольно далеко в коридоре, так что не мог слышать нашу беседу.

Доктор Баллантайн попросил Вэйла меня перевернуть, чтобы можно было осмотреть плечо, спину и бедро. Вэйл остался в комнате, и доктор Баллантайн завершил обследование. Из своего чемоданчика он извлек писчую бумагу и сел за стол.

Вэйл обмыл мне лоб – я вспотел, волнуясь, что доверяю свой рассказ этому чужому человеку. Но бывают времена, когда жизнь висит на таком тонком волоске, что все, что нам остается, – это надежда на непредсказуемую волю случая, и доктор Баллантайн стал моей счастливой случайностью.

Он закончил писать и, встав из-за стола, вручил Вэйлу два конверта.

– Тут есть аптекарь, так себе, но все же… Он португалец. Близ лестницы, что ведет к этому ряду домов. Отдайте ему это: он хорошо меня знает. Я буду вам весьма признателен, если, пока он готовит лекарство, вы передадите это письмо вашему хозяину, кто бы он ни был. Я прошу об аудиенции.

– Это – сэр Томас Молтби, сэр, джентльмен, сэр, друг короля. – Он выговорил хорошо заученные слова так гладко, будто ему часто приходилось их произносить.