Джим Хокинс и проклятие Острова Сокровищ

Стоявшие вокруг стали расступаться – сквозь толпу пробирался Луи, который бросился ко мне и прижался, обхватив меня руками вокруг пояса. Все, что я был способен сделать, это протянуть руку и погладить его по волосам, потрепать по плечам. Подошла его мать, но он все прижимался ко мне, а я увидел, что доктор Баллантайн улыбается, и понял, что не сделал ничего дурного. Руки у меня тряслись.

Капитан Рид расхаживал по палубе, все проверяя, но никого не торопя. Странно было видеть матросов, недавно рубившихся друг с другом, легко, хоть и мрачновато, вступавших в общение, вместе евших пищу из судовых запасов и пивших ром (хотя, по понятным причинам, совсем малыми порциями), выданный капитаном «Испаньолы».

Только один человек был занят сверх головы – доктор Баллантайн. Засучив рукава, он переходил от убитого к убитому, удостоверяя смерть. Полагаю, он знал, что капитан Рид потребует от него полного отчета в надлежащей по закону форме. Когда он закончил осматривать тело Молтби, он бросил на меня проницательный взгляд. Доктор понял истинную причину смерти Молтби и, подозреваю, догадался о том, что произошло; однако он никогда не обсуждал этого со мной.

Когда Луи отпустил меня, после того как я пообещал ему, что мы с ним будем разговаривать бесконечно долго, сбоку ко мне подошел со своей кривой ухмылкой Джон Сильвер.

– Джим, сынок! Ты его угробил, этого подонка!

Он произнес это так, словно поздравлял меня, но я смутился – ведь я не мог принять его поздравление. А тепло его обаяния снова завладевало моей душой. Но затем показался и совсем другой Джон Сильвер: понизив голос, он спросил:

– Джим, сынок, а как ты думаешь, кому тот бриг отойдет? Он – лакомый кусочек, ну, правда, не так уж мне по вкусу, но я хочу сказать, выбора-то у меня нет, а он всетки лакомый кусочек, как я и сказал.

Я прямо-таки услышал, как он торгуется.

Поздравлений от капитана Рида я не получил. Он пригласил моего дядюшку и меня – поговорить как с фрахтователями «Испаньолы». Капитан тоже желал заключить сделку. Он сказал:

– Хоть я и хожу в море с двенадцати лет, такого плавания у меня никогда еще не было. Однако, джентльмены, может оказаться вероятным – путем переговоров – избежать необходимости утомительного расследования. Не обсудить ли нам все, скажем, через несколько дней? Когда дела примут благоприятный оборот и мы будем уже на пути к дому?

Мы с дядюшкой Амброузом согласились с величайшей охотой. Мы ушли от капитана, и дядюшка воскликнул:

– Клянусь Юпитером, Джим – ну, что теперь?! Ты стал настоящим героем!

– Нет, дядя. Стольким еще предстоит заняться. И я до сих пор не знаю, что породило все эти тайны.

– Зато я знаю! – вскричал он.

Естественно, ведь дядюшке повезло провести с Грейс гораздо больше времени, чем мне.

– И что же вам известно, дядя?

– Джим, даме всегда легче откровенно говорить с адвокатом.

– Тогда можете ли вы сказать мне, как это она… Как это такой человек… Тейт… – У меня вырвался вопрос, больше всего меня терзавший. – Дядюшка, вот что не дает мне покоя! Я не могу в это поверить! Что у нее – ребенок от него?! Боже мой!

Он положил руку мне на плечо.

– Да нет, Джим. Все совсем не так. Это все гораздо проще и человечней. Пусть тут все поостынет, и через пару дней я расскажу тебе то, что сам слышал.

Когда, со временем, он мне об этом поведал, мои сомнения утихли.

Сейчас я передам вам рассказ моего дядюшки, то есть то, что поведала ему Грейс Ричардсон. Этот рассказ дал ответ не на все мои вопросы. Например, ни мне, ни дядюшке до сих пор неизвестно, откуда Грейс узнала, что Тейт еще жив. Или – как она услышала об этом за год до того, как явилась ко мне. Или, наконец, как она меня разыскала. Придется мне жить, так и не найдя ответа на эти вопросы.

Но я знаю, как и вы теперь узнаете, главный мотив ее действий. Я, наконец, понимаю, какой огонь воодушевил столь необычайное, полное тревог и неудобств да и просто опасное приключение.

Тейт не был отцом Луи. Как это сообщение успокоило мою душу! Ибо я придерживаюсь примитивного взгляда на потомство и верю в то, что передается по крови. По правде говоря, никто меня не заставлял думать, что Тейт – отец Луи: я, Джим Хокинс, никогда не нуждался ни в чьей помощи, чтобы прийти к ложному выводу. Но Тейт знал, кто был отцом мальчика. Случилось вот что.

Старый герцог Бервикский, родственник Молтби, но гораздо более богатый, чем семья этого последнего, имел двоих сыновей. Одного звали Луи, другого – младшего – Уильям. Луи был натурой деликатной, а Уильям – тот, что погиб на нашей дороге, – отличался отменным здоровьем и воинственностью (в чем я имел случай убедиться). В шестнадцать лет Грейс – родом из хорошей, но не весьма богатой и знатной семьи (Ричардсоны владели землями в Шотландии, однако не были аристократами) – влюбилась в старшего брата, а он в нее. Джозеф Тейт был кучером Луи, и только Тейт знал о свиданиях влюбленных – он их возил друг к другу.

Когда Грейс поняла, что должна родить ребенка, она сказала об этом Луи, а он, человек неискушенный, доверился младшему брату. Дядюшка Амброуз, опытный юрист, все это ясно понял и объяснил мне.

– Уильям, младший брат, которого ты встретил на дороге, всегда рассчитывал, что его брат, слабый здоровьем, умрет, а в этом случае наследником станет он сам. Джим, ему необходимо было это наследство. У него имелись огромные – невероятные! – карточные долги, да и вообще он всегда находился во власти дорогостоящих пристрастий. Однако, хотя Уильяма и встревожила новость об интересном положении Грейс, у него – как он сам, я уверен, выразился бы – оставалась еще пара-тройка карт, на которые можно поставить.

Эта наша беседа, столь многое мне открывшая, происходила как-то после ужина, на палубе «Испаньолы», в тиши и благоухании вечера, сменившего знойный день. К этому времени все снова стало спокойно, и мы мирно шли под парусами.

– Если бы ребенок оказался женского пола, Уильям все равно вступил бы в права наследования, случись его старшему брату умереть. Но старший – Луи – тайно женился на Грейс, а затем родился ребенок – сын, названный тоже Луи. Этот брак создал новую преемственность – от Луи-отца к законнорожденному Луи-сыну. Свидетелем этого брака, узаконившего рождение, стал – как ты можешь догадаться – Джозеф Тейт. Старому герцогу Бервикскому и его жене пока еще не сообщили о Грейс, о браке, о ребенке – вообще ни о чем таком. Их встреча должна была состояться через несколько дней после рождения мальчика. Однако тебе нетрудно вообразить, что теперь самые большие надежды Уильяма рассыпались в прах. Новорожденный не был женского пола, следовательно, Уильям не мог получить наследство. А хуже всего то, что наследник оказался вполне законным.

– Дядя, это все – дела адвокатские. А я просто хочу понять, зачем мы отправились в Южные моря…

Дядюшка Амброуз улыбнулся.

– Имей терпение, Джим. Вот так и выслушивают секреты. Терпение. Через двое суток после рождения ребенка Луи-отец был убит своим младшим братом, Уильямом, которому помогал Молтби. Тейт был свидетелем убийства и увез оттуда Грейс и младенца. Позднее она не раз пыталась добраться до старого герцога и его жены, но Уильям, этот гнусный младший сын, с новообретенной заботливостью создал вокруг своих родителей самый настоящий гарнизон. Грейс испробовала все; но ведь ей нужно было соблюдать осторожность, чтобы не выдать Уильяму, где она находится, откуда пытается передать свои послания. Она понимала – Уильям убьет ее и маленького Луи. Полагаю, что вскоре – хотя она мне этого не говорила – отчаяние овладело ею. Ее отец пытался помочь, но так и не смог побеседовать с герцогом наедине. А Уильям угрожал мистеру Ричардсону, что убьет его. Во всяком случае, так думает Грейс.

Понимать оставшуюся часть истории мне было легче.

– Грейс знала, что ее и Луи должны убить, чтобы Уильям мог получить наследство. На деньги, которые ее родители вполне законно, через банкиров, передали для Грейс родственнику во Франции, она стала вести жизнь беглянки. Несколько лет их укрывала Франция, но Бервик обнаружил ее родственника. Тогда она уехала в Италию, потом – в Португалию, но всегда чувствовала у себя за спиной жаркое дыхание преследователей. Беглецы – как ты, вероятно, знаешь (тут дядюшка улыбнулся мне) – всегда думают, что их непрерывно преследуют. Они бежали в Польшу, потом попали в Грецию. Во время этих путешествий она узнала, что ее родители – оба, друг за другом – отошли в мир иной, а Уильям, как бы то ни было, стал законным герцогом Бервикским. Так что теперь она лишилась всего. Такое часто случается, Джим, поверь мне.

Мое сердце не в силах было вынести этот рассказ. Мне хотелось, чтобы он скорее закончился.

– Дядя, почему же Грейс не рассказала мне об этом? В ее истории нет ничего постыдного.

Дядюшка Амброуз переступил с ноги на ногу.

– Ну, кто знает? – сказал он как-то неопределенно. – Некоторое время, пока она путешествовала по Британским островам, Тейт был ее защитником и покровителем. Ей приходилось скрывать, кто она на самом деле. Женщина ее происхождения… ей не очень-то приятно, что приходилось это делать, но она вынуждена была принять иной статус.

Дядюшка постарался выбросить из головы эти мысли и поспешил вернуться к своему повествованию.

– Затем до них дошел слух, что Уильям умер, и беглецы вернулись домой, в Англию. Однако эти слухи оказались ловушкой: Бервик устроил им в Лондоне западню. Грейс бежала в Бристоль, затем – в Йовиль. Ее беспрестанно преследовали. Так она и явилась в гостиницу «Король Георг» и к тебе, Джим.

– Дядя, мне никогда не забыть той минуты, когда она там появилась!

Дядюшка ласково мне улыбнулся и закончил свою историю. Впрочем, мне, видимо, следует сказать – историю Грейс:

– К этому времени, как тебе известно, Тейта уже с ней не было. По правде говоря, он ездил с ней всего год или два. Она не хочет говорить о том, почему он их оставил. Это случилось, когда она уехала за границу. Маленькому Луи было тогда два года.

Я сопоставил сроки. Это время совпадало с тем, когда Тейт вступил в банду Сильвера.

– Шли годы, и Луи подрастал. Грейс понимала, что единственной ее надеждой оставался Тейт. Ведь он был свидетелем ее брака, да и убийства тоже. Он знал, что Луи – законный герцог Бервикский. Но Тейт исчез. Ну вот, Джим. Все очень просто.

– А Молтби? Какое ему дело до всего этого?

Дядюшка Амброуз рассмеялся и потер руки.

– Ага, Джим! Этот вопрос – радость адвоката! Знаешь, почему Молтби преследовал Грейс, желал ее смерти? Желал смерти Тейта? Желал смерти маленького Луи?

– Так скажите же мне, дядя! – Я почувствовал, как нарастает во мне раздражение.

– Тут опять дело в законе о майоратном наследовании, Джим. Женщина не имеет права наследования майората.[32] Поначалу Молтби, двоюродный брат Уильяма и человек с весьма скудными средствами, получил от него, как я полагаю, обещание дарственной на какие-то земли, если поможет ему в любом тайном предприятии ради обретения титула и родовых имений. Но когда Уильям погиб на вашей дороге, – кто тогда следующий в роде после маленького Луи?

– Молтби!

– Верно, Джим! Это вдвое усиливало необходимость для Грейс отыскать единственного на свете свидетеля.

– Но, дядя! – воскликнул я. – Игра окончена! Тейт мертв. Все оказалось ни к чему. Он теперь не может ничего засвидетельствовать. – В гневе я ударил кулаком по поручню.

Амброуз улыбнулся мне странной, какой-то замедленной улыбкой.

– Пока ты был вдалеке, в своем столь несчастливом путешествии, я попытался рассуждать предусмотрительно, Джим. Я подготовил письменное показание, а Тейт его подписал. Вот почему Грейс так отчаянно стремилась его освободить. Я же это показание и заверил.

Наконец-то я узнал почти все и поблагодарил дядюшку, хотя меня несколько рассердила его просьба не обсуждать все это с Грейс.

– Дядя, но почему же она ничего мне не рассказала об этом?

– Она стыдится, Джим. Я не раз говорил ей, что она не должна…

– Стыдится?! Чего же здесь стыдиться?

– Думаю, ей стыдно, что ты мог подумать, что Тейт – отец Луи. Отсюда и стыд, что ты мог подумать так уничижительно о ее…

– Но, дядя, – прервал я его, – если бы я думал о ней уничижительно, стал бы я предпринимать такие усилия?

– Людям свойственно делать странные выводы, Джим. Грейс ничем от таких, как мы с тобой, не отличается.

– Но я не могу бесконечно откладывать разговор с ней. Я столько должен ей сказать.

– Джим, погоди, пока не отдохнешь и не наберешься сил. Ты все выполнил превосходно.

– Так что наш юный Луи теперь герцог Бервикский?! – Я рассмеялся. – Ах, как приятно мне будет называть его «ваша светлость»! О да![33]

Дядюшка рассмеялся в ответ:

– Мы так и знали, что ты это скажешь, Джим!

– А его титул и все прочее, вступление в наследство, родовые имения – все это теперь уже в безопасности, или – будет в безопасности?

– Вне всяких сомнений, Джим.

Я расстался с ним, весьма довольный результатами беседы, но с чувством какого-то беспокойства, которое приписал собственной усталости. И, прежде чем спуститься вниз, сказал Амброузу:

– Дядя, я не смог бы ничего сделать, если бы не благоразумие, которое вы несете с собой. Если бы не ваши забота и опека.

Он просиял. И надо сказать, что из всех нас он выглядел менее всего утомленным: на самом деле можно было бы подумать, что он отправился в Южные моря, чтобы поправить здоровье.

Практические подробности нашего плавания домой изложить нетрудно, хотя здесь было много печального. После схватки капитан Рид распорядился, чтобы тела убитых зашили в парусину в соответствии с морскими традициями, и, прочитав отходную по усопшим на море, он осуществил массовое захоронение тел в водную могилу: Молтби, Тейт, Генри Иган, краснолицый пьяница, погибшие «джентльмены» и многие другие, чьих имен я никогда не слышал. Капитан помолился и за горбуна – Распена, как мне показалось, с чуть заметным раздражением. Ему помогал тощий секретарь Молтби, прочитавший несколько молитв по-французски. Он, этот секретарь, обратился к капитану с официальной просьбой спустить его на берег при первом удобном случае, и капитан пообещал его просьбу рассмотреть.

Мне снова стал прислуживать Вэйл. Я заболел – не тяжело, но достаточно серьезно, чтобы слечь в постель в лихорадке, продлившейся три дня. Вэйл сообщал мне о том, что происходит на судне, включая и рассказы о спорах между капитаном Ридом и Сильвером. Меня смешила сама суть этих споров.

Кристмас, наш кот из гостиницы «Адмирал Бенбоу», стал испытывать к попугаю Сильвера смертоубийственный интерес, и кэп Флинт то и дело верещал на весь корабль, раздражая капитана Рида. Я же втайне аплодировал Кристмасу – он ведь на моей стороне, думал я. Кроме того, капитан Рид не разрешал Сильверу запереть Кристмаса где-нибудь подальше, возражая, что Долговязому Джону должно быть лучше других известно, что кот на корабле приносит удачу.

Однако, как я полагал, у них была и другая причина для разногласий. Сильвер использовал тактику замещения: мы ведь вели черный бриг на буксире, а именно он, по моему мнению, и был для Сильвера истинной целью переговоров.

Когда я почувствовал себя лучше, я отыскал доктора Баллантайна. Он ежедневно занимался ранеными, которые были уже вне опасности. Еще более усердно он ухаживал за тремя нашими людьми, теми, кого я привез с острова. Нунсток быстрее двух других пошел на поправку, Бен все еще вызывал беспокойство, а Джеффериз так и не пришел в себя. Суждение Сильвера снова оказалось верным.

Доктор дни и ночи проводил у постели Джеффериза. Сначала я подумал, что он так старается, потому что Джеффериз – человек одной с ним профессии. Потом я увидел, как он относится к другим пациентам: его чуткость и неизменная заботливость заставили меня отказаться от этой мысли; впрочем, правильно было бы отметить, что он проявлял большую озабоченность состоянием Джеффериза.

В конце концов он его все-таки потерял. Я был с ним. Это случилось в середине дня. Доктор устроил в своей каюте подвесную койку (больничка для большинства других была устроена в кубрике), и мы стояли там, глядя на Джеффериза, который под конец на миг чуть повернулся – это было почти единственное движение, какое он сделал за все это время. Его лицо с уже побледневшими следами побоев напряглось, как у человека, пытающегося разрешить какую-то загадку, из уголка рта протянулась струйка слюны. Доктор Баллантайн отер ее, Джеффериз вздохнул и испустил дух.

Я пожал доктору руку и вышел. Дома, в Англии, меня ждало испытание: как сообщить Тейлорам – Кларе и Джошу – о смерти их мужа и отца Тома? А теперь еще и это – как мне встретиться лицом к лицу со сквайром Трелони и рассказать ему о его кузене? Впрочем, сквайр менее серьезно относится к смерти. Доктор Баллантайн вышел на палубу и встал рядом со мной.

– Все это так ужасно, что должно быть стер то из памяти, – произнес он. – Эта алчность, эта злобность, этот грех. Это потребовало жертвы – и жертвой стала жизнь честного человека.

Я не ответил. Мы плыли все дальше и дальше. «Испаньола» шла вяло, и бортовая качка была довольно сильной.

Вообще наше плавание к узкому, вдающемуся глубоко в берег заливу проходило не гладко. Несколько дней мне мало было что сказать моим спутникам, я ел в одиночестве и гулял по палубе один. Голова моя была целиком занята планами, как мне обратиться к Грейс. Теперь – наконец – я стал человеком, доказавшим, на что он способен и, кроме того, я, по меньшей мере, удвоил свое состояние. К тому же я показал – и она признала это, – что способен стать отцом Луи: как было известно всем и каждому, мы с мальчиком полюбили друг друга. Я планировал поговорить с ней, когда мы доставим доктора Баллантайна и Джона Сильвера в их порт, но еще до того, как сами будем на пути в Бристоль.

Однажды утром я увидел Сильвера; он сидел в дурном расположении духа и какой-то отрешенный – тот самый Джон Сильвер, который вечно был готов поговорить с кем угодно и когда угодно.

– Джим, сынок, тут что-то нехорошо. Придется мне взять Рида за грудки.

– Что такое? Чего ты хочешь, Джон? – спросил я, думая, что он волнуется из-за своей доли сокровищ.

– Мы шли бы много быстрей, если б на том бриге была команда.

Я вскочил и чуть ли не бегом бросился к Риду.

– Капитан!

– Я занят, мистер Хокинс!

Он снова стал самим собой, наш капитан Рид, чья рука теперь была на перевязи, сделанной доктором Баллантайном.

– Капитан, моему дяде и мне придется расплачиваться за любой ущерб, причиненный этому судну.

– Вы хотите сказать, что не доверяете моему умению заботиться об «Испаньоле»?

– Капитан, если разразится шторм…

Он тотчас же понял – и понял, с какой целью я об этом заговорил. И уступил без возражений, только сказал:

– Давайте договоримся, что капитан Сильвер (ах, как выразительно он подчеркнул слово «капитан»!) отведет бриг в гавань. Но пусть всегда идет перед нами – всегда! Груз остается на «Испаньоле», пока мы снова не встретимся в порту.

Когда я рассказал об этом Сильверу, он заметил:

– В его решении и хорошее есть, и плохое, Джим, никуда не денешься. Но я это переживу. Ты пойдешь со мной на бриге?

– Джон, ты, наверное, понимаешь. У меня ведь тут дело есть. Ты знаешь, что я имею в виду.

Он улыбнулся своей хитрой мимолетной улыбкой.

– Удачи тебе в этом деле, Джим. А мне не терпится мою старушку увидать.

Мы потратили почти целый день, чтобы отцепить бриг и подобрать для него команду; два шкипера совещались между собой. По соглашению, составленному моим дядюшкой, все мы должны были встретиться в том порту, где жили Сильвер и доктор Баллантайн. В конце дня, спустив несколько парусов и потому оказавшись в кильватере у брига, мы похоронили в море доктора Джеффериза. Грейс и Луи присутствовали на похоронах: впервые после страшной битвы я мог увидеть их, не будучи особенно занят.

После церемонии я подошел к Грейс, желая всего лишь справиться, как она поживает, но она поспешно помахала мне рукой и произнесла:

– Это так печально, я потрясена.

Забота о тех, кого любишь, основана, как я полагаю, на такте в той же степени, как и на теплых чувствах. Так что я отступил. После этого на всех нас напала какая-то апатия, которая владела нами, пока мы не достигли порта назначения.

Мне мало что остается изложить со дня нашего прибытия туда. У нас произошло бурное совещание – распределяли сокровища, состоявшие из бриллиантов и других драгоценных камней, огромного количества монет и самородков, серебряных слитков, которые мы когда-то оставили на острове, и прочих ценностей разного рода, взятых с кораблей, которые Тейт заманивал на скалы. Это был совершенно сказочный клад, во всяком случае, мне так говорили, потому что сам я не мог заставить себя даже взглянуть на него, и моя доля хранилась здесь у нас, в конюшне, целых девять месяцев, прежде чем моя матушка настояла на том, чтобы мы начали пользоваться кладом и обратили его в деньги. Благодаря ему мы стали очень богаты.

Капитан Рид тоже процветает, так же как и доктор Баллантайн: я убедил моего дядюшку, который взял на себя распределение сокровища, что доктор заслуживает щедрой компенсации. Сильвер боролся за свою долю не на жизнь, а на смерть, но его заставили посчитать бриг частью его военной добычи. (Позднее капитан Рид заметил моему дяде, что не удивится, если услышит, что черный бриг ходит в Южных морях под Веселым Роджером![34])

Дядюшка Амброуз спросил меня, какую долю я хотел бы получить и не желаю ли я чего-либо конкретного из сокровищ. Но я сказал, что хочу только, чтобы он был справедлив по отношению к себе и ко мне, а более всего – к Грейс и Луи. Он, со свойственной ему мудростью, согласился со мной, и я узнал, что его доля, в соединении с теми деньгами, которыми он уже обладал, сделала его одним из богатейших людей в Юго-западной Англии.

Однажды вечером, на набережной необычайно прелестной гавани, на фоне столовой горы, когда все уже было поделено и согласовано и те, кто хотел сойти на берег, были отправлены с корабля (от большинства из них мы счастливо отделались!), мы все обменялись рукопожатиями.

Сильвер подошел ко мне.

– Никогда не забуду, что ты сказал, Джим.

– А что, Джон?

– Что ты замолвишь за меня словечко в Англии.

– Ну, теперь-то, – откликнулся я, – за тебя и капитан Рид замолвит словечко, можешь не сомневаться. Он не собирается никому докладывать обо всем, что произошло.

Капитан выглядел смущенным – я впервые обнаружил в нем это свойство. Сильвер улыбнулся.

– Я рад, что ты отыскал своего старого товарища по плаванию, Джим, – сказал он.

Я прошел вместе с ним до его экипажа. Он тяжело дышал, будто его серебряный костыль вдруг потребовал от него слишком больших усилий.

– Джим, – сказал он. – Нам выдалось славное времечко, а, сынок? Мне, конечно, уже нельзя тебя сынком звать, верно? Ведь ты такой мастак с саблей управляться!

Он повернулся ко мне всем лицом. Следы от укуса горбуна уже почти зажили. Я протянул ему руку, и он сжал ее с такой силой, что я поморщился.

– Если человеку нужно в обществе хороших людей быть, то про твое общество, Джим, я буду каждый день вспоминать.

И тут я впервые понял, как он одинок.

– Но мы увидимся снова, Джон, – сказал я. – Я в этом не сомневаюсь.

Он просиял.

– Увидимся, Джим? Эх, я так надеюсь на это!

И он шлепнул меня ладонью по плечу так, что чуть не сбил с ног, затем взобрался на сиденье, и экипаж увлек его прочь вместе с набитыми сундуками; за ним следовала телега, доверху нагруженная обернутыми в парусину свертками. Я глядел ему вслед… Я сразу, в тот же миг, начал скучать по нему, скучаю и сейчас, хотя он был да, возможно, и остается разбойником.

Миссис Баллантайн с детьми прибыла в ландо. Такой встречи, таких бурных приветствий не видел никто и никогда. Когда доктор высвободился из множества радостных объятий, его жена пригласила Грейс, Луи и меня вместе погостить в их доме, словно мы уже были одной семьей. Но капитан Рид желал выйти в море с утренним приливом, и мне пришлось попрощаться с моим замечательным доктором, этим немногословным человеком, которому я столь многим обязан.

– Приезжайте когда-нибудь к нам, в гостиницу «Адмирал Бенбоу», – от всей души попросил я его.

Доктор пожал мне руку и указал в сторону «Испаньолы». У поручней появилась маленькая, хрупкая фигура человека с седой, перевязанной бинтами головой.

– Лучше возвращайтесь домой и дайте ему побольше его любимого сыра, – сказал он, улыбаясь.

Бен Ганн живет теперь у нас, в «Адмирале Бенбоу», и докучает моей матушке. Он по-прежнему бодр и способен выполнять всякие полезные поручения, если за ним присматривать. Но я знаю, что он уже не такой живой и подвижный, как раньше; он полон страхов и, если бы такое было возможно, еще более робок. Но он – кроткое создание, я испытываю в нем нужду, я так ему и сказал, только жаль, что он вечно следует за мною по пятам, как собачонка.