Идиллия да оладьи

19. Йозеф и тошнота

Их, молодых парней, собранных по всей округе, привезли на железнодорожную станцию где-то в Лотарингии. Название станции было замазано или стерто, ее окрестили уже как-то иначе, но Йозеф так и не услышал, как именно. Он вышел из поезда одним из последних и чуть не упал из-за давки. Было глупо надеяться повидать красивые виды новой страны. Было глупо думать, что здесь он нарисует хоть что-то, что не будет пахнуть смертью и порохом. Здание вокзала было изрешечено пулями, а выбитые стекла валялись на земле вместе с мусором, осколками кирпичей и старыми бинтами. Это было мелочью по сравнению с тем, что ждало его впереди, но даже сейчас стало тошно от видов и запаха. Йозеф даже не сразу смог разобрать, чем так сильно воняло, но увидел неподалеку разлагающийся труп лошади. Этот сладковато-приторный запах смешивался с запахом пота, табака и дегтя. Йозеф поморщился и пошел следом за солдатами, которых уже подгоняли криками офицеры.

Все было таким чужим, агрессивным и темным. Небо было затянуто серой пленкой и будто бы еще дополнительно давило сверху. Йозеф все пытался всмотреться в лица тех, кого привезли вместе с ним и отыскать хоть кого-то, кто так же напуган. Но лица солдат были пустыми и одинаковыми. Все они приняли свой долг – защищать родину – как должное, как самое правильное и единственное верное решение. Словно все эти молодые парни согласились с немым правилом, будто их только и растили для того, чтобы в итоге они пали под гулом взрывов вдалеке от дома. Йозефу до ужаса хотелось верить, что это не так и что он не один. Ему хотелось бы верить, что все это – одна большая постановка на милость офицерам, чтобы в итоге они потеряли настороженность, и тогда маски спадут, и солдаты снова станут самыми обычными людьми.

Йозеф все никак не мог отделаться от чувства, что все они – скот, пригнанный на убой. Толпа молодых парней медленным шагом, опустив головы из-за холодного ветра, шли следом за офицерами к землянкам. Йозеф осмотрелся. Место под землянки было выбрано явно не для комфорта, а для удобства обзора. Вокруг по полю были видны следы недавних боев: изуродованные снарядами деревья, воронки, заполненные мутной дождевой водой, обгоревшие остатки повозки. И снова его ударила дрожь от новой волны осознания происходящего. Теперь его дом – оборудованный окоп, соединенный с другими такими же. Его потолок – накат из свежеспиленных, еще пахнущих смолой бревен и жердей, на которые набросана земля и дерн для маскировки. Теперь его кровать – вырытое в стене углубление, застеленное соломой и плащ-палатками. Внутри было сыро, холодно и темно. Йозеф увидел, как по стенам медленно ползут жуки и мокрицы, а вещи некоторых солдат покрыты плесенью. Тошнота теперь будет ему верным попутчиком в этом новом доме.

Новый день начался с пинка унтер-офицера по ногам и крика: «Подъем, бездельники. Война не ждет». Он поежился от холодной, влажной земли под ним и низкого земляного потолка, пропахшего плесенью и дымом. Йозеф спал, не снимая сапог и шинели, но все равно промерз до костей. Рядом копошились другие солдаты – угрюмые, невыспавшиеся, неразговорчивые. Он для них чужак, «новобранчик», и никто не спешил с ним заговаривать. Йозефа это не сильно смущало. Ему и самому не особо хотелось дружить с этими людьми, а тех, с кем он хотел бы подружиться, здесь не было. Он еще не запомнил мест и поэтому следовал всюду за остальными, словно неразборчивый цыпленок. Первое дело – утренний туалет. Это было унизительно. В углу землянки стояла ржавая бадья с ледяной водой. Умывались они по очереди, брызгая водой в лицо. Бриться оказалось – особой пыткой. Руки дрожали от холода, а кусок мыла выскальзывал. Йозеф старался не задерживать очередь, и поэтому пока спешил, порезал тупой бритвой подбородок. Зубы он почистил пальцем, макая его в соду из своего вещмешка. Потом новая очередь у «рва» – отхожего места, ямы в дальнем конце траншеи, прикрытой рваным брезентом. Запах стоял такой, что перехватывало дыхание. Тошнота. Всюду лишь она.

На завтрак им выдали паек. Йозеф тут же отсел в сторону, чтобы понаблюдать со стороны за остальными и оказаться вне поля зрения, чтобы за ним вдруг тоже никто не наблюдал. Кто-то из старослужащих варил на жаровне кофе – густую, черную, горькую жижу из ячменя и цикория. Хлеб был темный, твердый как камень. Его нужно было размачивать в кофе, чтобы не сломать зубы. Йозеф пытался есть, но комок в горло не лез. Казалось, что сил не хватало даже на такие обыденные вещи, и он чувствовал, что из него выбили все доброе и хорошее еще утренним пинком. Йозеф ясно понимал, что это все только начало и через какое-то время ров, крики офицеров и твердый хлеб станут для него привычными вещами, но мысль об этом страшила его сильнее, чем вероятность больше не вернуться домой.

Остальной день пролетел слишком быстро, чтобы задуматься об отвратительности этого места. Началось все строевой подготовкой, бесконечными приказами: «Равняйсь! Смирно! Кругом!» и такими же бесконечными ошибками Йозефа из-за того, что он все еще был напуган, не привык и, более того, не хотел привыкать. Учения с винтовкой оказались не лучше. Никогда прежде он не держал в руках оружия, и теперь его пальцы деревенели, роняли патроны, а игольчатая винтовка казалась все тяжелее и тяжелее. И снова крик унтер-офицера о том, что из Йозефа стрелок, как из свиньи балерина, и что если он еще хоть раз уронит винтовку, то его отправят чистить сортиры всей роты. Он мог бы прислушаться и сильнее стараться, чтобы больше не нарываться на ругань, только вместо приказов в голове звенела мысль о том, что в этом грязном и жестоком месте ему и суждено умереть.

После обеда его поставили на пост на два часа. Нужно было стоять неподвижно у бойницы, вглядываясь в ничейную землю перед траншеей – полосу, изуродованную воронками и колючей проволокой. Каждый кустик казался подозрительным, и с каждой минутой Йозеф был близок к панике, что еще немного – и он ошибется, проглядит или, наоборот, нагонит ужаса. От напряжения ныла спина и ужасно затекали ноги. К концу поста голова начала гудеть от путающихся мыслей: он то думал о родном доме и семье, то с ужасом представлял, что вот-вот увидит приближающегося врага. После поста им дали якобы «свободное время». Но свободного времени здесь не было. Йозеф видел, что делали остальные, и понимал, что нужно было чистить оружие, амуницию, зашивать порванную форму. Он неумело возился со своим игольчатым штыком, пытаясь отскоблить грязь. Рядом вальяжно расположился вальхакер6 и, поплевывая, наблюдал за его мучениями, не предлагая помощи. Йозеф уже понял, что здесь каждый сам за себя и помощи ждать не стоит. Только вот все равно становилось еще более тошно от того, что он даже сам себе не мог помочь.

Несколько дней тянулись однообразно, тоскливо и сыро так, что Йозеф чуть не сбился со счета. Каждый день один и тот же хлеб, одни и те же крики, одни и те же занятия и одна и та же тошнота от подъема и до отбоя. Йозеф чувствовал, что сходил с ума, и единственное, что держало его на плаву, – блокнот, в котором он, хотя бы перед сном, делал зарисовки. Но не те, что обещал Фриде. Йозеф пытался по памяти рисовать пейзажи родного города, чтобы так чувствовать себя там, вместе с семьей. Из-за изнурительной работы, руки покрылись мозолями и царапинами, так что рисовать казалось намного труднее, чем раньше. Все линии выходили рваными и кривыми, а сделать их так, как нужно, никак не получалось. Йозеф все пытался нарисовать силуэт одного из спящих солдат, но выходило ужасно, и он решил отложить эту идею. Он оглядел землянку. Солдаты, красные от напряжения и жара печурки, курили, играли в карты и смеялись, умело находя повод в таком месте, а другие мирно спали, укрывшись своими шинелями.

Но тут Йозеф зацепился взглядом за человека, который так же сидел в стороне. Тот парень – его Йозеф уже видел, запомнил бледное, спокойное лицо и не по-солдатски внимательные глаза – сидел, прислонившись к бревенчатому подпорку, и читал. Он читал маленькую, потрепанную книгу в кожаном переплете, полностью отрешившись от окружающего хаоса, и время от времени его губы тронула чуть заметная, ироничная улыбка. Это чтение выглядело таким же естественным и необходимым, как для других – курение или игра в карты. Йозеф не мог оторвать глаз. Он видел, как свет коптилки золотит корешок книги, и ему дико, до боли в груди, захотелось нарисовать этого человека. Но, глянув в неудачные попытки за этот вечер, Йозеф отложил эту задумку, только вот желание хоть что-то сделать, никуда не пропало. Он не осознал, как встал и сделал несколько шагов через землянку, переступая через ноги и вещмешки. Он остановился перед читающим солдатом, не зная, что сказать, и почувствовал себя полным идиотом. Парень взглянул на Йозефа и удивленно приподнял брови.

– Я могу чем-то помочь? – его голос был низким, спокойным, без тени раздражения, к которому Йозеф уже начал привыкать.

– Я… просто… простите, хотел спросить у вас, что вы читаете?

Солдат снова улыбнулся, но уже не прочитанному, а Йозефу. Он развернул книгу корешком себе и прочитал Йозефу название.

– «Афоризмы житейской мудрости». Шопенгауэр.

– Мудрость? Здесь? – Йозеф нервно усмехнулся. – Что он пишет?

– Да, здесь. – Парень внимательно посмотрел на Йозефа, и в его глазах мелькнуло понимание. – Он пишет, что главная задача человека – не стать счастливым, а преодолеть страдание. Что счастье – это всего лишь временное отсутствие боли. А поскольку страдание – это основа жизни, то умный человек выстраивает свою жизнь не в погоне за призрачным счастьем, а в попытке минимизировать глупость и боль вокруг себя. – Он помолчал, давая Йозефу впитать эти слова. – Вот видишь вон того? – Парень кивнул в сторону унтер-офицера, который на улице орал на кого-то. – Он несчастен, потому что полон глупости и злобы, которые сам же и порождает. И он пытается сделать больно другим, чтобы заглушить свою собственную боль. Шопенгауэр советует держаться от таких подальше. Сохранять внутреннюю тишину. Находить ее в таких вот вещах. – Он легонько потряс книгой.

Йозеф замер, думая о том, что рассказал ему незнакомый солдат. От этих его слов, почему-то стало так легко, как не было еще ни сразу с приезда сюда. Хотелось подольше сохранить эту легкость и оставить внутри для нее особое место, спастись из этого хаоса хотя бы благодаря книге или благодаря незнакомому солдату.

– Меня Йозеф зовут, – выдохнул он, и почему-то собственное имя прозвучало до ужаса жалко.

– Эрих, – ответил тот и подвинулся на своем ящике, освобождая место. – Садись. Если хочешь, я могу почитать тебе вслух. Здесь есть один пассаж о пользе одиночества, который кажется мне сейчас особенно уместным.

Знакомство с Эрихом стало для Йозефа спасением. Он нашел себе того самого человека, который понимал его ужас, но не способствовал его росту. Эрих был спокоен всегда, и благодаря этому успокаивался и Йозеф. Каким-то случайным образом, после того вечера и Шопенгауэра они стали всюду ходить вместе. Точнее, Йозеф ходил за Эрихом, потому что больше никого не знал, а Эрих был не против. От глупостей Йозефа, конечно, Эрих не спасал, и он все также ронял винтовку, медлил на построении и выслушивал ругань и крики от унтер-офицера о том, какой Йозеф бездарный. Это расстраивало Йозефа, и он каждый раз чувствовал себя бесполезным и жалким. Обстановка дома и ссоры с отцом никогда не заставляли чувствовать его себя так отвратительно. Дома Йозеф списывал все на личную неприязнь и завышенные требования на фоне Филиппа. Здесь же требования оказывались еще выше, еще сложнее, а наказания все строже. Каждый раз, когда его называли баварским теленком или свиньей, хотелось удавиться и не попадаться на глаза сослуживцам, которые становились свидетелями. И только Эрих после всех унижений подходил к Йозефу, опускался перед ним на корточки и подавал руку, чтобы помочь встать.

– Не обращай на офицера внимания. Его мир ограничен длиной штыка и громкостью собственного крика. Он не понимает, что сила бывает разной.

– Какая еще сила? Сила идиотизма или неуклюжести? Тогда да, тогда я мастер, – Йозеф фыркнул, но принял помощь.

– Физическая сила – самая примитивная, – спокойно сказал Эрих. – Ею обладают быки и медведи. Ты же видел, как ломаются здесь «сильные»? Первый же артобстрел – и они рыдают, как дети. А знаешь, какая сила самая крепкая? – Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. – Сила духа. Сила не сломаться внутри, когда ломается все снаружи. Сила видеть прекрасное в этом уродстве. – Он указал на блокнот Йозефа. – Вот твое оружие. Ты не разрушаешь, ты создаешь. И после этой войны от этого офицера не останется ничего, кроме горла, сорванного на крике. А от тебя – могут остаться эти рисунки. Кто из вас сильнее?

– Да, наверное. В твоих словах мои слабости и ничтожность становятся прямо даром свыше, – он улыбнулся, надеясь перевести разговор о своих недостатках в шутку.

– Ты давно не рисовал? Почему так?

– Руки не слушаются. Да и не знаю, что здесь рисовать.

– Попробуй видеть красоту даже в хаосе. Ты умеешь, я знаю.

И все-таки Йозеф был убежден, что Эрих видел его куда лучше, чем тот являлся на самом деле. Несмотря на все, что Йозеф рассказал ему о семье, о своей борьбе с волей отца и нежеланием взрослеть, Эрих все равно поддерживал его и продолжал говорить Йозефу о том, какой он молодец. Это избавляло от тошноты и придавало сил. В одну из ночей, когда их вдвоем поставили на караул, Йозеф решил разузнать что-нибудь и об Эрихе. А то все дни до этого он знал лишь то, что Эрих умный и любит Шопенгауэра. Отчего-то Йозефу казалось, что Эрих будет всячески изворачиваться и окажется, что за спиной у него есть какая-нибудь жуткая история, в которой он был злодеем. Йозеф верил, что не бывает таких идеальных людей. Он никогда не встречал таких. Каждый человек должен оказаться в чьей-то истории злодеем.

Но Эрих не изворачивался, а с удовольствием рассказал все Йозефу. Эриху было всего двадцать пять, и был он немногим старше Йозефа. Вырос он среди книг. Домашняя библиотека отца и мамина работа учителем привили ему глубочайшую любовь к чтению как к способу понимания мира. К моменту призыва Эрих был младшим преподавателем истории и литературы в той же гимназии, где когда-то учился сам. Он видел в истории и философии не набор дат и имен, а инструкцию к человечеству. Это все придавало ему спокойную, почти отстраненную печаль. Эрих рассказал, что видел глупость и трагедию происходящего еще до того, как все началось. Как и всех, его призвали по мобилизации. Для него, патриота не империи, а идеи Германии как земли поэтов и мыслителей, это был акт глубочайшего предательства этой самой идеи. Он не был ярым пацифистом, но видел в этой войне не национальный триумф, а шаг назад в варварство, торжество прусского милитаризма над разумом. Он пошел на войну не с радостью, а с чувством долга, граничащим с фатализмом – как человек, видящий надвигающийся поезд, но неспособный сойти с рельсов. Эрих рассказал, почему выбрал именно Шопенгауэра в качестве литературы на войну. Философия пессимизма, принятия страдания как данности и поиска спасения в интеллектуальной отстраненности оказалась для него идеальной психологической защитой. Эрих никогда не читал, чтобы забыться. Он читал, чтобы осмыслить абсурд, в котором оказался.

– Ты поэтому такой спокойный? Ничего не боишься? – Йозеф повернулся на Эриха. – Говорят, скоро придет приказ выступать. А ты спокоен, как и в первые дни.

– Конечно же, боюсь. Только идиот не будет бояться здесь. – Эрих мягко улыбнулся. – Нужно просто знать, что делать со своим страхом.

– И что же делать?

– Принять его. Позволь ему быть. Не пытайся его задавить. Представь, что твой страх – это не враг, а испуганная птичка, которая сидит у тебя на плече и дрожит. Ты не можешь его выгнать, но ты можешь не дать ему управлять тобой. Дыши глубже. Смотри не в темноту, а на звезды. Они ведь никуда не делись. – Эрих указал рукой на просвет в облаках. – Страх – это реакция тела. А твой разум, твоя душа – они свободны. Не позволяй телу диктовать им условия.

– Ты и, правда, идеальный. С ума сойти.

– Не выдумывай. – Эрих снова улыбнулся и потрепал Йозефа по волосам.

Утро началось с приказа, который зачитал по роте капитан: «Получен приказ о наступлении. Цель – охват и сковывание французских сил у Меца. Выступаем в шестнадцать ноль-ноль. Получите усиленный паек и боеприпасы». В землянке тут же воцарилась тишина, и она была тяжелее и гуще любых криков. После минуты давящей и отвратительной тишины поднялся гул голосов, напоминающий пчелиный улей перед грозой. Следующие несколько часов стали похожими на бесконечный и лихорадочный поток обязанностей, лишь бы занять руки и мысли, чтобы не думать о грядущем вечере. Больше всего времени заняла чистка оружия, с которой у Йозефа и так были натянутые отношения. Но теперь нужно было подойти к этому особенно тщательно. Каждый патрон проверялся на осечку, а стволы винтовок чистились с особым рвением. Эрих наблюдал за тем, как Йозеф чистил винтовку, чтобы он точно все сделал правильно, и небольшая ошибка не стоила ему жизни. Все лишнее – письма, фотографии, личные безделушки – упаковывалось и складывалось в вещмешки, которые должны были остаться в обозе. На себе оставляли только необходимое: оружие, патроны, штык-нож, плащ-палатку, флягу, котелок и сухой паек. Самым тяжелым оказалось сесть и написать письма домой. Многие солдаты сели писать свои последние письма, и даже грубый вальхакер, который любил посмеяться над Йозефом, с особой нежностью выводил слова карандашом. Йозеф просидел над бумагой дольше положенного, но все казалось ему до ужаса абсурдным. Как ему описать все, что происходило и что будет правильным сказать? Когда пришло время заканчивать, Йозеф все-таки написал несколько строк:

«Идем в наступление. Беру твой оберег с собой. Надеюсь, сработает. А если нет, прости, что не сдержал обещание. Если вдруг не напишу тебе следующее письмо, скажи родителям, что я умер тут по глупости. Придумай, что меня завалило землей в землянке. Не говори про наступление. А пока я еще жив, жди меня, пожалуйста».

Гул артиллерии на горизонте стал ближе и громче. Теперь это были отдельные, четкие раскаты, иногда сливающиеся в короткую канонаду. Через их позиции начали двигаться другие части: кавалерийские разъезды, артиллерийские батареи, занимающие новые позиции. Лица у всех были озабоченные, сосредоточенные, больше не было никаких шуток. К привычным запахам лагеря добавился резкий запах жженого пороха, который ветер доносил с передовой. И Йозеф снова поежился.

Ровно в четыре часа прозвучала команда: «Построиться! Рота, на выход!». Солдаты, как один, тяжело поднялись. Звякнули затворы винтовок – последняя проверка. Ранцы с грохотом надели на спины. Они построились в колонну. Йозеф встал рядом с Эрихом. Он дышал часто и поверхностно, сердце колотилось где-то в горле, а рука, сжимавшая винтовку, была мокрой от пота, и снова начало невыносимо тошнить. Йозеф сжал в нагрудном кармане маленький камешек Фриды и медленно выдохнул. Фрида странная и причудливая. Ее оберег должен был сработать. У чудаков все работает.

Колонна тронулась. Они шли походной колонной, друг за другом, сначала по проселку, потом свернули на разбитую дорогу. Справа и слева тянулись поля, уже тронутые приближением осени. В обычной жизни это был бы красивый вечер. Но сейчас красоты не существовало. Была только спина впереди идущего солдата, грохот сапог по щебню и тот самый, нависающий гул, который становился все громче. Но даже так Йозеф задержал взгляд на полях, думая о том, что если вернется живым, то обязательно что-нибудь нарисует. Даже если руки не будут слушаться. Даже если не останется рук. Йозеф шел, уставившись в серую шинель Эриха перед собой. Внезапно Эрих, не оборачиваясь, протянул назад руку с открытой флягой.

– Глотни. Только немного.

Йозеф взял флягу, сделал глоток. Ром обжег горло, но помог прочистить голову.

– Спасибо, – прошептал он.

– Дыши ровно, – так же тихо ответил Эрих, все не оборачиваясь. – Считай шаги. До тысячи, а потом снова. Мы просто идем на прогулку. Все остальное – потом.

Это был их последний островок нормальности, друг, идущий впереди, и счет шагов, который должен был отгородить их от того ада, что ждал впереди, у стен Меца. Йозеф сосредоточился на спине Эриха и начал считать: «…сорок три, сорок четыре, сорок пять…». Это был его единственный якорь, спасающий от паники и отвратительной тошноты.

***

Их рота залегла на краю поля, изрешеченного воронками. Как только раздалась команда «Огонь!» начался настоящий ад, и Йозеф решил, что умрет в самом начале от страха и ужаса, который сковал его тело. От шума заложило в ушах, и стало не просто громко, а физически больно слышать треск собственных винтовок, сливающийся со звуком французских шаспо, и визг артиллерийских снарядов. Этот визг заставлял инстинктивно вжимать голову в плечи, пока не раздастся грохот разрывов, от которого подкашивались ноги. Все вокруг было в дыму, и казалось невозможным разглядеть хоть что-то дальше десяти шагов. Йозеф видел перед собой только силуэты и частые вспышки выстрелов, мигающие вдали. Он замер от ужаса и прижал винтовку ближе к себе. Йозеф не мог стрелять, и его пальцы окоченели на холодном металле, не мог сделать шаг и даже пошевелиться, словно этот безликий механизм, пожирающий жизни людей, уже загипнотизировал его и приготовился сожрать.