- -
- 100%
- +
Под классическую музыку хорошо думалось. Душман уже несколько раз пытался в голове проиграть все моменты встречи: что спросить, как ответить, как дать понять, что он, Рифкат, не хочет ни суда, ни войны.
Ресторанчик был приличным заведением, с хорошим статусом, разный сброд здесь не толкался, поэтому Рифката удивила одна несуразность: в дальнем углу за отдельным столиком сидел одинокий мужчина в камуфлированном костюме не первой свежести, что-то ел и очень часто запрокидывал голову, выпивая очередную порцию спиртного.
Рифкат поманил к себе официанта:
– Давно ли бомжи у вас стали столоваться?
– Это не бомж, – прошептал официант, – это чокнутый лейтенант, сторож из дома культуры. Его наш хозяин знает как-то. Один раз в месяц лейтенант приходит и поминает своих друзей, как он говорит, погибших на Кандагаре. Он не шумный, – уверил официант, – сейчас выпьет литр, спустится на свою тележку, возьмёт под козырёк и укатит. Как его хватает не упасть с неё, ума не приложу, – и парень отошёл от Рифката.
«Да какая разница, кто этот мужик, – подумал Рифкат, – правильно когда-то мне сказали: «Сам живи и другим жить давай, тогда и тебе другие жить дадут».
Вошёл гость. Рифкат поднялся из-за стола, но заискивать и хлопотать перед ним не стал. Встретил с достоинством, как равный равного.
Парни из охраны присели за соседние столики. Рифкат Рашидович, как только увидел, что по ступеням кафе поднимается Юрист в сопровождении двух телохранителей, мысленно себя похвалил за то, что взял своих ребят с собой. Пусть этот гусь из центра видит, что не с босотой разговаривает, с деловым и уважаемым человеком.
Хозяин ресторанчика сам вышел в зал, остановился поодаль от стола, и как только увидел поданный Рифкатом знак, официанты принесли первые блюда.
Выпили по рюмке водки и поели почти в молчании. Только после второй перемены Рифкат заговорил о деле. Он лаконично и чётко изложил суть проблемы и попросил Юриста как можно скорее повлиять на недобросовестного должника. Гость, мужчина худосочный и нервический, оказался куда любопытнее, чем ожидал Ибрагимов. Он задал несколько десятков вопросов, пометил что-то в своей книжечке, и потом, заказав приличную дозу коньяка, кофе и шоколад, наклонился к клиенту как можно ближе и очень доверительно тихо спросил:
– Не могу удержаться, чтобы не полюбопытствовать, почему вас мне представили таким странным…, – он запнулся, явно собираясь произнести слово «погонялом», но воздержался, и кое-как отыскал синоним, – прозвищем – Душман? Это ведь так бандитов называли. Мы с ними ещё воевали.
– Я не воевал, – откликнулся Рифкат.
– Вы, ради Бога, не обижайтесь. Ведь чем я больше о вас знаю, тем легче мне будет убедить противоположную сторону не вступать с вами в конфликт. Сначала я, не буду вам лгать, подумал, что вы очень агрессивный и ограниченный человек. Чалмы, – судья состроил улыбку, – не носите, но автомат под рукой держите. Уж хотел вашего должника пугать перспективой быть повешенным за ноги и оставленным без человеческой кожи. Я, знаете, читал, что душманы именно так с пленными и поступали. Накачивали наркотиком, потом сдирали кожу, завязывали мешком над головой и ждали, когда человек придёт в себя. Ужасная, мучительная смерть, – Юрист нервно дернулся, лицо его некрасиво перекосилось, – Отчего люди так злы, жестоки и коварны?
– Я в восемьдесят девятом окончил университет гуманитарный, – не обратив внимания на возглас судьи, заговорил Рифкат, – мне двадцать лет было. Пошел работать. Потом началось другое время. Вот я и занялся лесом. Пока у нас крутился, ничего хорошего не получалось, но встретился с москвичом, который и вывел на человека, готового помочь завязать отношения со страной, из которой мы недавно вывели войска. Я побывал в Афганистане, как бизнесмен. С тех пор прицепилось – Душман. Но, прозвище знают не многие, только те, с кем мне близко приходится общаться.
– Да, да, – гость почувствовал себя неловко и был рад возникшему перед столом мужчине на тележке.
Лейтенант внимательно посмотрел на сидящих за столом.
– Встаньте, товарищи, – глаза Лейтенанта блестели нехорошим пьяным блеском, но по речи нельзя было догадаться, что этот человек только что выпил литр водки, – помяните героев Кандагара: Пашу Зотова, Ильяса Хайретдинова и Колю Коваля. Они за вас жизнь отдали.
Охрана поднялась и двинулась к инвалиду, но Рифкат сделал предупреждающий жест.
Поднялся со стула, взглядом пригласив это же самое сделать Юриста, попросил официанта подать ещё стопку, разлил оставшуюся водку на три порции. Рюмку протянул сидевшему на тележке инвалиду.
Мужчина опрокинул рюмку. Посмотрел на Рифката и судью, вскинул руку к помятому и выцветшему берету с эмблемой ВДВ Советского Союза:
– Благодарю Вас, товарищи, – произнёс он почти торжественно, – Честь имею.
И покатил на своей тележке дальше.
– Странные всё-таки на периферии люди, согласитесь, – устраиваясь на стуле, пробурчал гость, – я немного спасовал. Уж не подосланный ли?
Рифкат мотнул головой, но фраза, высказанная между прочим, осталась в памяти.
И когда Юрист покинул кафе с обещаниями в течение недели уладить вопрос, Рифкат поделился этой мыслью с одним из телохранителей.
– Паша, ты бы узнал об этом лейтенанте поподробнее.
Паша не стал задавать лишних вопросов, только кивнул головой.
Когда господин Ибрагимов сел в машину и готов был ненадолго выбросить из головы неурядицы и заботы бизнеса, зазвонил телефон. Глянув на дисплей, Душман ответил. Сообщали, что деревообрабатывающий станок из Норвегии прошёл таможню и стал почти собственность господина Ибрагимова. Нужно было вносить залоговый платеж и забирать оборудование. Как назло семи ста тысяч рублей у Рифката пока не хватало. Это обстоятельство и память о том, что деньги киснут в сейфе у должника, расстроило Душмана до глубины души.
– Хоть бы вы Гене Сычу, шакалу паршивому, нагадили как? Пусть шайтан украдёт его душу.
2
– Господи! Господи! Ну что с ним поделаешь? – из закута под лестницей, где были свалены старые вёдра, швабры, сломанные мусорные совки, допотопная паркетная машина и другой хлам, хранившийся в каморке по причине всеобщей лени, вышла женщина лет семидесяти от роду.
Она огляделась кругом, заметила в дальнем углу коридора мужчину, пожилого электрика Семёна Григорьевича, копавшегося в настенных коробках с электропроводкой.
– Григорич! – громко позвала женщина, – Айда сюда! Опять наш Лейтенант пьянёхонек! Последне застудит на полу-то! Айда скорее!
Григорьевич оставил на полочке стремянки инструмент, спустился и направился к женщине. Его шаги гулко разносились по пустому зданию дворца культуры. Он подошёл, заглянул в камору.
На полу, раскинув руки в разные стороны, лежал мужчина крепкого телосложения. Пустые штанины распустились во всю длину, страшно скрутившись в косичку. Тележка, на которой инвалид передвигался, откатилась далеко в сторону, приткнувшись к мусорному баку.
– Вот, гляди чо! А как так же напьётся, когда тут полно гостей будет? Когда фестиваль-то?
– Да вот! Неделя осталась! Должно не напьётся. Это у него пятый день! Завтра ещё опохмелится и всё!
– Да откуда ты знаешь? Кто, вас, алкашей, вообще знает, когда у вас всё, а когда не всё. Мой, так вот и загнулся, а не остановился.
Григорьевич покачал пальцем из стороны в сторону:
– Вот обобщать не надо! Не надо нас с ним в общий котёл! Мы, между прочим, ветераны!
– Да какие вы ветераны?
– Как это, какие? – взвился Григорьевич, – Да я Амина штурмовал! Мы их, еть-перееть, за сутки уделали. Ты скажи, сёднешние так могут? Да не в жись! А Серёга! Он тоже! Ему тоже! С ним тоже… Э-эх! – Григорьевич надсадно взвалил живой обрубок на плечо, тяжело выпрямился и зашагал в самый дальний край огромного коридора, к комнате, где двадцать пять лет проживал Сергей Михайлович Грачёв, инвалид.
Откуда он взялся, никто толком не знал. За двадцать пять лет в городке сложилась легенда, что это несчастный внебрачный сын покойного советского директора Дворца культуры, получивший увечья в армии. Менялась жизнь, власти, начальство, дворец пережил реконструкции и евроремонты, упадок и новое восстановление, и только Сергей оставался в нём неизменным, вот уже двадцать пять лет ожидавший, когда ему в военном госпитале сделают протезы. Кое-кто из старожилов городка вспоминал, что в начале девяностых каждый год, в первых числах августа, к Сергею приезжало трое мужчин. Они приносили солдатский вещмешок, в котором всегда находилась новая полевая форма, консервы и несколько писем. Потом ни стало никого. Шефство над инвалидом взял местный электрик Григорьевич, шибко не вдававшийся в подробности прошлой жизни Сергея Грачёва, уловивший некий стержень общения с вечным жителем Дворца культуры и принимавший кое-какое участие в невеселой и неяркой жизни инвалида.
Утром Григорьевич пришёл в комнатку справиться, не околел ли Лейтенант.
– Сережка, живой? Ты эт, вчера, еть-перееть, чего так надрался-то? Всё умеренно, умеренно! А тут на тебе…
– Беда, Семён Григорьевич, беда! – голос у крепыша был какой-то детский, высокий и дребезжащий, – Никак не могут подогнать шарниры, Семён Григорьевич. Я ведь вчера опять ходил к врачу-то. Говорю, ну уж сколько можно? Рота меня заждалась, возвращаться надо! Рота меня там ждет. Когда капитан вернется, никто не знает. И я тут по госпиталям. А они мне: не можем, Сергей Михайлович, шарниры подогнать. Вам ведь не в кондукторы, вам на войну. И что уж так? Особенный я какой-то? Вон, Алексею Маресьеву, вмиг сделали, – Сергей кивнул на полку, где стояла одна единственная потрёпанная книга, вздохнул и продолжил, – Вот я и не рассчитал приём-то. Качусь назад, а тут наши с дивизиона, айда, говорят, командир, дёрнем наркомовских. Раздобыли, черти. Тыл, он, Семён Григорьевич, и есть тыл.
Сергей ловко спустился с лежанки, подкатился к тазу, налил в него воды и стал умываться.
Семён Григорьевич осторожно достал из кармана свёрток, положил на невысокий детский столик.
– Сергей, я тут доппаёк принёс. Хлеба белого, пару котлет, яйца. Умывайся и ешь.
– Спасибо, Григорьевич. Спасибо! Доппаёк, это хорошо! – Грачёв подкатился к столику, весело растирая себя полотенцем.
Его круглое, без морщин лицо было тщательно выскоблено бритвой. На лице играла неясная улыбка, а глаза светились неподдельной радостью. Он весело хлопнул в ладоши, положил котлету на кусок хлеба и откусил половину. За спиной зашумел чайник.
– Сейчас подкрепимся и в наряд.
Семён Григорьевич огляделся и, чтобы поддержать разговор, спросил:
– Ты никак рисовать бросил?
– Что вы? Всё на мази! Война войной, а искусство вечно! Краски купил, холст ребята принесли, рамки Клавдия Аркадьевна раздобыла. Я же говорю, тыл, он и есть тыл. Всё тут есть. Это у нас там, на передовой, духи. Только не получается что-то последнее время у меня Татьяна. Вот закрою глаза, вижу, как она по лугу к реке идёт, или как мы с ней рассвет встречаем, а начну рисовать, рука промахивается. Но я обязательно её нарисую. Как дембельнусь, так сразу к ней. Надену парадку, – он мечтательно прикрыл глаза, – парадочка у меня, закачаешься! – потом спохватился, и блаженная улыбка исчезла с лица, – Вот, только врачи, черти, ну никак не хотят мне ноги сделать. Я бы, наверное, уже сам склепал, если бы взялся.
Грачёв проглотил бутерброд, откатился от столика в угол, сдернул с картины занавеску.
На Семёна Григорьевича смотрела с полотна девушка лет семнадцати. Её русые волосы золотились под лучами невидимого солнца, глаза смотрели ясно и открыто, алые губы тронула чуть заметная нежная улыбка, которую женщины дарят самым любимым и единственным мужчинам.
Электрик время от времени, когда Грачёв бывал в запое, уносил портреты в холодный склад. Выбросить или сжечь не поднималась рука. Так они и пылились в дальнем углу, лишенные возможности показаться зрителям. А Сергей брался за новые, и рисовал, рисовал, рисовал. Рисовал только одну-единственную женщину, которую помнил из той, другой, когда-то навсегда остановившейся жизни.
– Ты сегодня как? – спросил Семён.
– Как обычно, службу тянуть надо! – весело ответил Сергей, – Денег сегодня дадут. Грех не обмыть, – он хитро прищурился, – И повод есть, Григорич. Число-то сегодня какое? А?
Семён Григорьевич машинально бросил взгляд на стену, где у Лейтенанта висел отрывной календарь.
– То-то. Танюшка у меня именинница.
И столько нежности было в этих обычных словах, что у Григорьича запершило в горле и щипнуло глаза. Но он собрался с мыслями, кашлянул в кулак.
– Тут комендант заходил, – Семён говорил медленно, подыскивая нужные слова, – сборы у нас. Салажат нагонят. Конкурс песенный. Ты бы, Сергей Михайлович, зазря-то водку не пил. Не ровен час, попадёшь кому на глаза, губой не отделаешься.
– Да что ты?
– А то, сейчас с этим строго. Запрут куда подальше.
– Так что же с жалованьем? Вроде, как традиции изменять? – удивился Сергей.
– А ты его Клавдее отдай. А как рассосутся, я тебе компанию составлю.
– Договорились!
Сергей остался доволен разговором. Семён Григорьевич тоже. В коридор вышли вместе, и только потом расстались.
3
Накануне фестиваля во Дворец культуры пожаловало высокое начальство из администрации. Маленькая круглая женщина, заместитель главы города по социальным вопросам, обошла весь дворец. За ней хвостом семенили директор, главный режиссёр массовых мероприятий, ещё пара ответственных сотрудников. И на все замечания только кивали головами, боясь что-либо возразить. В общем, всё было хорошо, пока не спустились в огромный холл на первом этаже.
– Голо! – проронила женщина-начальница.
– Так ведь тут гардероб. Разделись, поднялись, – объяснила директор.
– А кто пораньше приедет? Ему что, так в зале и сидеть? Нет! Я думаю нужно выставку организовать. Художественную.
– Но ведь… Не успеем, – понурилась директор.
– Я такого от тебя не слышала. Не слышала! – разделяя слова на слоги, произнесла женщина-начальница и затараторила дальше, не давая другим что-либо сказать, – Не успеем! Успевайте! Ещё почти сутки! Козейчика возьмите, Кузнецова! Пейзажи там всякие.
– Кузнецова на областную увезли. У нас нет ничего.
– Совсем? – было видно, как заместитель главы по социальным вопросам приходит в тихую ярость, – И на складе ничего нет? Плакаты какие-нибудь.
– Ну, уж это добро я одна не отважусь разбирать, – директор явно боялась прогадать с плакатами и картинами местных знаменитостей, забытыми в холодном складе.
А там ещё с советских времён лежали писанные на добротном холсте трехметровые фигуры рабочих и колхозников, советской интеллигенции и даже нескольких вождей, срисованных с черно-белых фотографий в пролетарско-авангардистском стиле: по белому полотнищу красной краской.
Семен Григорьевич по приказу директора вытаскивал картины и плакаты на свет божий. Женщина-заместитель смотрела на них и указывала, что возвратить назад или вообще выбросить, а что ещё послужит делу развития культуры и привлечёт внимание зрителей.
Плакатов и картин, достойных выставки, набралось десятка два. Экспозиция в огромном холле получалась куцая.
– А это что? – указала начальница на сложенные аккуратной стопочкой картины.
– Это так, – пыталась отговориться директор, – начинающие работы.
Но Семён Григорьевич уже вытащил одну.
Начальница хмыкнула, поправила на носу очки, сделала пару шагов к Семёну.
– И пусть. Очень даже ничего. Кто это?
– Сторож наш. Он у нас немного не в себе. Может, не стоит его пугать? Он во времени не ориентируется. Да вы же его знаете, Грачёв это.
– А вы его подготовьте, поговорите. Соврите ему, наконец, что-нибудь. Где он такую девку нашёл?
– Девушка? В памяти она у него. Осталась как-то. Довоенная, – Семён Григорьевич хотел ещё что-то добавить, но его перебили.
А потом и вовсе забыли за делами.
Но Семён был на седьмом небе. Он сразу увидел, что картины, написанные Серегой, начальнице понравились. Их было столько, что они могли заполнить весь холл, от начала до конца. И если внимательно к картинам присматриваться, то можно было увидеть, что ни одна из них не повторялась: героиня была одна, а настроение, с которым её изображал художник, всегда было разное. Семён Григорьевич и вылез с этой мыслью вперед своего непосредственного начальства:
– Я так думаю, наверху напишем «Настроение» и сразу несколько картин повесим. Они все разные. То грустные, то веселые! И народ пусть полюбуется. И Сережка, может, обрадуется. Никому ведь неведомо, что в душе у него творится.
– Что у него в душе творится? Дурак дураком. Сказано же – шизофрения с потерей ориентации во времени и пространстве. Контузия. Я уж и забыла, когда эта война была, а он всё воевать собирается. Мужику пять десятков, а он всё себя лейтенантом числит, – зло высказалась директор.
Но женщина из администрации грозно на неё посмотрела, и вопрос о персональной Грачёвской выставке был решён.
Сам Сергей ютился всё в той же каморе под лестницей, изредка выглядывая в холл, по которому суетливо пробегали незнакомые женщины, или та же Клавдия Аркадьевна вместе с семенившим на полусогнутых Григорьевичем. В такое время Сергей старался не показываться никому на глаза, приговаривая: «Подальше от начальства, поближе к кухне!» Когда процессия во главе с невысокой, но властной женщиной, прошествовала через коридоры и удалилась в сторону холодного склада, Сергей выкатился из-под лестницы и, с силой отталкиваясь от пола, помчался к выходу. Через несколько минут он спустился с крыльца, мощным толчком забросил своё тело на тележку и рванул к ближайшему магазину.
– Чего тебе, Серёга?
Продавщица перегнулась через прилавок, чтобы глянуть в сияющее лицо Лейтенанта.
– Бутылку без денег не дам!
– Денег пока не получил, задерживают. Может, из-за боёв. Но мне очень надо, как только получу, так сразу порученца пришлю. Тася! – повысил он голос, – Тебе десантура честью офицера клянётся. Я живой, живой буду! Меня пока не пошлют. В госпитале ноги до сих пор делают, так что я всегда на месте. Сегодня число-то какое? Сегодня у моей Танюшеньки день рождения. Давай, Тася, торт. И шоколадку давай. И пряников.
Закинув торбу за спину, Сергей покатил к себе.
Вскипятив чай, раскрыв торт, разломав шоколад, он выкатился в коридор и громко позвал Григорьевича и Клавдию Аркадьевну. Минут через пять старушка и электрик явились в комнату к Грачёву. Семён Григорьевич прихлебывал горячий чай, Клавдия Аркадьевна мусолила пряник, а сам Серёга с большим удовольствием ел торт и время от времени повторял: «Сегодня день рождения у Танечки. Она должна была позвонить! Но тут ребята из дивизиона сказали, духи нашу точку накрыли. Ну, ничего, ничего. Вот только на ноги встану!…»
– Серёжа! Я тут всё смотрю, смотрю и думаю, что ж мы картины-то твои от людей прячем? Нет, оно понятно, когда на передовой. Устав есть устав. А тут такое дело подвернулось. Салажата к нам приезжают. Сам командующий приказ отдал: организовать выставку художников. Я субординацию нарушил, про тебя доложил, – Семён внимательно посмотрел на прекратившего жевать Сергея.
А у него глаза вспыхнули, на лице появилось выражение напряженного ожидания. Он проглотил кусок торта и с надеждой выдавил:
– Взяли?
– А как же, – обрадовано закричал Семён Григорьевич, – Как же, Серёга! Да нас, десантуру! Ты же девиз помнишь: «Никто кроме нас!» Тут такая генеральша была, перебирала. « Это, – говорит, – в сторону, не актуально! Не прогрессивно! Не отражает!» А как твоё увидела, рот разинула и приказала: «Картины лейтенанта Грачёва по всему холлу развесить, чтобы все видели, как мы жить умеем! И как за эту жизнь воевать станем!» Я, Сережа, сколько мог сохранить, всё сохранил. На картинах твоих войны нет. Там Таня! Там такая, Серёжа, женщина! Она, как Родина! За неё и в огонь, и в воду! И не только ты. Мы все! Все вместе!
Сергей слушал Семёна с раскрытым ртом. Потом спохватился.
– Григорич, по дружбе прошу. Добудь мне новый тельник. Мой-то подносился. А нач по тылу черт знает где. Добудь. У тебя с каптенармусом, поди, связи имеются?
4
Теперь Грачёв спал урывками, как на фронте. Клавдия Аркадьевна велела ему стеречь чистоту, попусту народ на этажи не пускать. Поэтому после ночных обходов Сергей урывал два-три утренних часа сна, потом поднимался, умывался, влезал в свою форму, бросал тело на коляску и подкатывал к зеркалу:
– Гвардии старший лейтенант Грачёв, заступить на охрану вверенного вам объекта, – громко, словно перед строем отдавал он сам себе приказ, вскидывал руку к виску и так же четко отвечал: – Есть, заступить на охрану вверенного объекта.
Прокатываясь по крыльцу перед главным входом в дом культуры, Сергей заметил, что за ним наблюдает парень лет двадцати пяти. По виду он был свой, русский, а вот по взгляду. Аж мурашки по коже у Сереги пробежали. Он хорошо помнил такой же оценивающий взгляд американского инструктора, попавшего в плен после ликвидации одной из баз боевиков. Казалось, что американец ничуть не боится быть расстрелянным, а как-то оценивает русских солдат, прикидывает, что ли, за сколько долларов можно купить того или иного. Чего греха таить, Серега знал, что некоторые офицеры берут с духов доллары, потом ездят на базары, и товар пересылают с нарочными в Союз. Но афганцы так нарочито нагло не поступали, они совали деньги в руки шурави украдкой, как бы в знак благодарности за не разоренное жилище и сохраненную жизнь.
Сергей уже собрался катить к парню, когда тот сам оторвался от парапета и направился к Лейтенанту. Парень остановился перед первой ступенью лестницы.
– Меня к вам послали, – сказал он, – спросить, не поможете тут одного чеха завалить?
– Какого чеха?
Парень опасливо оглянулся.
– Душмана! Он тут крутого боевика строит и понты крутит. А наш командир сказал, что это дело только вам по плечу.
– Боевиков ловить дело контрразведки. А я боевой офицер. Покажете базу, с ребятами накроем.
– Какую, на хрен, базу? – парень махнул рукой, – Дебил какой-то.
И, сорвавшись с места, понёсся в сторону центральной остановки.
Сергей долгим взглядом проводил парня, не заметив, что со стороны автостоянки блеснул на солнце телеобъектив фотоаппарата.
Вечером Грачёв поделился сомнениями с Григорьевичем. Тот что-то промямлил, выпил чай и ушёл.
Сергей в эту ночь не сомкнул глаз, прокатываясь по гулким коридорам дворца. Он прятался за колоннами, внезапно выезжал из-за лестницы и из-за углов, пристально вслушивался в гулкую ночную тишину, всматривался в светлые квадраты окон на полу – разведка моджахедов себя ничем не проявляла.
5
Телохранитель и друг Павел доложил Рифкату, что Геннадий Сычов перешёл на нелегальное положение. Он в городе, никуда не уехал, но ни с Рифкатом, ни с Юристом встречаться не желает. Один из парней, отирающийся на предприятии Сыча в качестве сторожа, был замечен за беседой с Лейтенантом. Павел открыл папку и протянул конверт с фотографиями.
– Вот, не обманула меня интуиция. Этот мужик как будто заранее знал, что я в ресторане буду. И ни к кому не пристал, а около нашего столика остановился. Вот же гады! – крикнул раздосадовано Рифкат, – инвалида припрягли.
– Инвалид этот бывший офицер десантно-штурмового батальона, принимал участие в двенадцати операциях по уничтожению караванов и баз моджахедов, владеет всеми видами стрелкового и холодного оружия, обучен рукопашному бою. Имеет боевые награды. Ранен при обстреле Кабула незадолго до вывода наших войск из Афганистана. Частичная потеря памяти, неадекватно оценивает окружающую действительность, но агрессии не проявляет, для общества не опасен, – отрапортовал Павел.
Рифкат кивнул. И показалось, тут же забыл услышанное.
Он уже несколько дней искал денег. В банке висел кредит, и хотя кредитная история его предприятия была безупречной, новой миллионной ссуды банкиры давать не собирались. Приятели-бизнесмены делали круглые глаза и понимающе кивали, но потом просили их извинить.
Господин Ибрагимов скатывался к нервному срыву, уже готовый к тому, чтобы отдать приказ силой выколотить деньги из Сыча. Поданное заявление в суд принималось к рассмотрению не ранее, чем через месяц, а продавцы техники не могли ждать. Сама техника, простаивая, каждый день проворачивала колесики невидимого счётчика.
– Паша, хоть из-под земли мне Сыча достань. Где-то же он ходит. По участку своему ходит. В спальню. В туалет в ресторане не с охраной же. Я из этой шелудивой собаки сам денежки выдавлю. Сам!
6
Грянул фестиваль.
Сергей пристроился в дальнем углу на площадке парадного входа и смотрел на происходящее. Сотни людей улыбались, смеялись, встречались, обнимались. Гремела музыка, слышны были речи штатских, бегала и пищала детвора, в небо то и дело взмывали разноцветные воздушные шарики. Когда шар вырывался из рук какого-нибудь сорванца, Сергея одолевало беспокойство. Но глядя на большое скопление веселых и беспечных людей, он сдерживал себя, чтобы не испортить праздника и не нарушить приказа вышестоящего начальства.