Халцедоновый Двор. Чтоб никогда не наступала полночь

Халцедоновый Чертог, Лондон,

17 сентября 1588 г.

Отраженное от полированных каменных стен, эхо тихого ропота вперемежку с нечастыми взрывами леденящего душу резкого смеха уносилось вдаль, скакало среди филигранных панелей из хрусталя с серебром, заполнявших собою пространство меж сводчатыми арками. Холодные огни озаряли целое море фигур, высоких и низкорослых, уродливых и прекрасных. Нечасто ко Двору собирались такие толпы, однако сегодня все ждали неких событий. Каких? Этого никто не ведал (хотя слухов, как обычно, хватало), но ни один из тех, кто только мог прийти, пропустить их не пожелал.

Итак, дивные жители Лондона, собравшись в Халцедоновом Чертоге, циркулировали среди черно-белого мрамора флорентийских мозаик огромного приемного зала. Дабы попасть сюда, придворным быть не требовалось, и посему среди лордов и фрейлин имелось немало визитеров с окраин, по большей части – в том же будничном платье, в коем они ходили каждый день. На фоне их монолитной серости изысканные туалеты придворных сверкали ярче обычного. Платья из паутины и дымки тумана, дублеты из розовых лепестков, наложенных друг на дружку, точно чешуйки брони, драгоценные украшения из света луны и звезд, прочая эфемерная роскошь – ради великого приема при дворе дивные, звавшие Халцедоновый Чертог своим домом, принарядиться не поленились.

Принарядились, собрались, и теперь ожидали. Пустовало лишь возвышение у дальней стены приемного зала – то самое, на коем стоял трон. Его затейливое кружево из серебра и самоцветов могло показаться паучьей сетью, дожидавшейся возвращения своей прядильщицы. Никто не взирал на трон королевы открыто, но каждый из дивных, собравшихся в зале, нет-нет да и косился на него краешком глаза.

Каждый… а Лу́на – чаще всех. А если нет, то бродила по залу – безмолвная, одинокая. Слухи и шепотки разносятся быстро; пожалуй, о том, что она уже не в фаворе, стало известно даже живущим за пределами Лондона. Впрочем, возможно, и нет: из опасений, простиравшихся от вполне обоснованных до откровенно абсурдных, провинциальные дивные всегда старались держаться подальше от придворных. Но, в чем бы ни состояла причина, подол ее сапфирово-синих юбок лишь изредка касался чьего-то еще. Казалось, королевская немилость окружает ее незримой непроницаемой сферой.

И вот с дальней стороны зала загремело, зарокотало, точно удары волн о скалистый берег:

– Грядет! Грядет повелительница всех дивных Англии, от белых скал Дувра до камней древней стены! Дорогу королеве, владычице Халцедонового Двора!

Море дивных всколыхнулось внезапной приливной волной: все собравшиеся пали ниц. Самые скромные (и самые робкие) простерлись на черно-белом мраморе, отвратив лица в стороны и накрепко зажмурив глаза. Луна прислушалась. Вот мимо мерно, уверенно прогрохотали тяжелые шаги. За ними последовал призрачный шепот юбок. По залу пронеслось хладное дуновение – скорее воображаемое, чем ощутимое.

Минута, и двери в приемный зал с грохотом затворились.

– По повелению госпожи вашей поднимитесь и предстаньте пред ее очи! – пророкотал громоподобный голос.

Охваченные дрожью, придворные поднялись на ноги и повернулись к возвышению.

Недвижно восседавшая на троне, Инвидиана могла бы сойти за собственный портрет. Хрусталь и черный агат, украшавшие ее платье, составляли рельефные узоры, прекрасно гармонировавшие с узорчатой филигранью трона, в то же время являя собою резкий контраст с балдахином над возвышением. Безупречный лик королевы в обрамлении высокого, окаймленного бриллиантами воротника не выражал никаких чувств, но Луне казалось, что там, в глубинах ее холодных темных глаз, таятся искорки веселья.

Оставалось надеяться, что в сем она не ошибается. Не испытывая веселья, Инвидиана нередко впадала в гнев.

Размышляя об этом, Луна старалась не встречаться взглядом с особой, стоявшей подле королевы. Кавалерственная дама[7] Альгреста Нельт застыла, как каменный столп – ноги широко расставлены, руки сцеплены за могучей спиной. Казалось, тяжесть ее взгляда пригибает к полу. Где только Инвидиане удалось отыскать Альгресту и двух ее братьев? Об этом не ведал никто. Где-то невдалеке, на севере, хотя некоторые говорили, будто прежде они жили за морем, в землях альвов, пока за некие неизвестные преступления не отправились в изгнание. Так или иначе, за право возглавить личную гвардию Инвидианы троице великанов пришлось сойтись пред королевским троном в решительном бою, и Альгреста победила. Благодаря не росту, не силе, но жестокости, и Луна прекрасно знала, что великанша сделала бы с нею, будь на то ее воля.

Гибкий, точно змея, дивный в изумрудно-зеленом дублете, сидевшем на нем, точно вторая кожа, поднялся на две ступени ближе к трону, склонился перед королевой и повернулся лицом к залу.

– Дивный народ! Добрые феи и эльфы, – возвысив вкрадчивый до елейности голос, заговорил Валентин Аспелл, – сегодня мы принимаем гостей – сородичей, понесших трагическую утрату.

По слову лорда-распорядителя двери в приемный зал распахнулись. Опершись ладонью об острые грани колонны, Луна вместе со всеми повернулась навстречу гостям.

Ну и жалкий же вид имели вошедшие дивные! Грязные, изнуренные, простые одежды изорваны в клочья… Проковыляв в зал, все они замерли в благоговейном ужасе сельских жителей, впервые столкнувшихся с холодным великолепием Халцедонового Чертога. Придворные попятились в стороны, освобождая дорогу, но вовсе не уважение немедля открыло гостям путь к Инвидиане – напротив, на лицах многих отразилось деланное, ехидное сострадание. Дело было в ином: за чужаками, точно пастух за стадом, следовал брат Альгресты, сэр Пригурд. С терпеливой целеустремленностью подталкивая пришельцев вперед, он подвел гостей к подножию трона. Тут вышла недолгая заминка, прерванная раскатившимся по залу рыком Альгресты. Крестьяне, как один, встрепенулись, задрожали и бросились на пол.

– Вы преклонили колени пред королевой Халцедонового Двора, – допустив некоторую неточность (двое из незнакомцев вправду опустились на колени, но остальные попадали ниц) объявил Аспелл. – Поведайте ей и собравшимся здесь первым лицам ее королевства о постигшем вас горе.

Один из двоих преклонивших колени, коренастый дух-домовой, заметно утративший бодрую, жизнерадостную тучность, повиновался приказу первым. По счастью, ему хватило здравого смысла не подниматься.

– Ваш-вашество, блаародное величество, – начал он, – мы тут, тово… все потеряли, значить.

Последовавший за сим рассказ излагался на практически непостижимом сельском диалекте, и вскоре Луна оставила все попытки вникнуть в его подробности. Впрочем, общий смысл оказался достаточно ясен. Рассказчик-домовой служил некоему семейству с незапамятных времен, но вот недавно смертных вышвырнули прочь с их земель, а дом их сожгли дотла. Мало этого, подобные несчастья постигли отнюдь не его одного. Осушив окрестные топи, землю с пожарищем и всем остальным отдали под какое-то фермерское хозяйство нового вида, а крохотную деревеньку соединили дорогой с другой, покрупнее, в результате чего погиб местный хозяин дубовой рощи, а курган некоего дивного из малозначительных сровняли с землей.

По завершении рассказа снова возникла заминка. Тогда домовой пихнул локтем изрядно побитого жизнью, жалкого вида лесного духа, пака, дрожавшего на полу рядом с ним. Пак нервно, пронзительно вскрикнул и вынул откуда-то грубый холщовый мешок.

– Ваш-вашество, – повторил домовой, – мы тута вам гостинцев кой-каких принесли.

Аспелл выступил вперед, принял у домового мешок, один за другим вынул из него принесенные дары и передал их Инвидиане. Первой на свет появилась роза с рубиновыми лепестками, за нею – веретено, что вертится само собой, резная чаша из огромного желудя и, напоследок, небольшая шкатулка. Подняв крышку, Аспелл повернул ее к королеве. В зале поднялся шорох, половина придворных вытянули шеи, дабы взглянуть, что там, внутри, но содержимое шкатулки так и осталось для всех секретом.

Так ли, иначе, дарами Инвидиана осталась удовлетворена. Взмахом белоснежной руки отослав Аспелла прочь, королева впервые за все это время разомкнула уста.

– Мы выслушали повесть о ваших утратах, и дары ваши радуют наш глаз. Не бойтесь, новое жилье вам непременно подыщут.

Ее холодные, бесчувственные слова положили начало целому шквалу поклонов и расшаркиваний со стороны деревенских дивных; домовой, не поднимаясь с колен, вновь и вновь припадал лицом к полу. Наконец Пригурд поднял просителей на ноги, и гости с немалым облегчением, радуясь своему счастью, а также возможности наконец-то убраться с глаз королевы, засеменили к выходу.

Луне их было жаль. Злосчастные глупцы, несомненно, отдали Инвидиане все свои сокровища – и много ли им с того проку? Несложно догадаться, кем и какими средствами было затеяно сие благоустройство сельских угодий! Вопрос только, чем дивные из этих мест ухитрились так разгневать королеву, что та в отместку уничтожила их дома?

Хотя, возможно, все это – не более, чем средство достижения иной цели.

Инвидиана окинула взглядом придворных и снова заговорила. Возможно, прежде какой-нибудь оптимист и сумел бы различить в ее тоне едва уловимый намек на добродушие, но теперь от него не осталось ни следа.

– Когда ушей наших достигли вести о сих бедствиях, мы поручили нашему преданному вассалу Ифаррену Видару разузнать обо всем.

Тощий, точно скелет, Видар стоял на видном месте, у подножия трона, и в этот миг на губах его заиграла самодовольная усмешка.

– И что же? Верный слуга поведал нам нечто совершенно возмутительное – такое, что нашим скорбящим сельским собратьям и пригрезиться не могло.

Сдержанная любезность ее тона леденила кровь пуще всякого гнева. Охваченная дрожью, Луна прижалась спиной к острым граням колонны. «Луна и Солнце, – подумала она, – пусть это меня не коснется!» Разумеется, в тех возмутительных событиях она не участвовала и даже не знала, что произошло, однако это ровным счетом ничего не значило: в искусстве фабрикации обвинений по мере нужды Инвидиана с Видаром были отнюдь не новичками. Неужто королева уберегла ее, Луну, от Альгресты Нельт только затем, чтобы устроить ей эту ловушку?

Если так, ловушка столь хитроумна, что и не раскусить… История, изложенная Инвидианой, несомненно, была шита белыми нитками – один из дивных якобы решил отомстить другому, уничтожив земли собрата, – однако замешанной в ней особы, некоего мелкопоместного рыцаря по имени сэр Торми Кадогант, Луна почти не знала.

Обвиняемый сделал единственное, что мог бы предпринять на его месте любой. Не явись он ко двору, пожалуй, имело бы смысл бежать. Конечно, попытку найти убежище среди французских, шотландских либо ирландских дивных сочли бы изменой, но все же, сумев пересечь границу, он оказался бы спасен. Увы, он пребывал здесь, а посему, протолкавшись сквозь толпу, бросился ниц перед троном и с мольбою простер руки к королеве.

– Простите меня, Ваше величество, – с самой что ни на есть неподдельной дрожью в голосе взмолился он. – Не следовало мне так поступать. Признаюсь: да, я совершил преступление против ваших прав суверена, но сделал это лишь из…

– Молчать! – прошипела Инвидиана, и рыцарь осекся на полуслове.

Что ж, возможно, жертвой этой затеи действительно был Кадогант. А может, и нет. Без сомнения, он невиновен, однако сие не говорило Луне ни о чем.

– Подойди ко мне и преклони колени, – велела королева.

Дрожа, как осиновый лист, Кадогант взошел на возвышение и пал на колени перед троном.

Длинные пальцы Инвидианы скользнули к корсажу платья. Брошь, украшавшая центр низкого выреза на груди, отделилась от ткани, оставив среди затейливой вышивки зияющее черное пятно. Инвидиана поднялась с трона, и собравшиеся вновь преклонили колени, однако на сей раз взгляды всех, от Аспелла с Видаром до нижайшего безмозглого духа, были устремлены вверх – все знали: им надлежит видеть то, что последует далее. Оцепенев от страха, смотрела в сторону трона и Луна.

Драгоценная брошь даже по меркам дивных являла собою сущий шедевр ювелирного мастерства. Безукоризненно симметричная ажурная оправа из серебра, совлеченного на землю с самой луны, заключала в себе настоящий черный бриллиант – не из тех крашеных, что носят люди, но камень, таивший в себе темное пламя. Самоцвет окружали жемчужины затвердевших русалочьих слез вперемежку с бритвенно-острыми осколками обсидиана, но средоточием, источником силы, служил именно он.

Нависнув над коленопреклоненным Кадогантом, словно воплощение неумолимой жестокости, Инвидиана простерла руку вперед и приложила брошь ко лбу дивного, в точности между глаз.

– Прошу тебя, – прошептал Кадогант.

В мертвой тишине слова эти достигли самых дальних уголков приемного зала. Сколь бы ни храбр был сэр Торми, перед лицом королевского гнева, в надежде на чувство, заменявшее Инвидиане милосердие, он молил о пощаде.

Ответом ему был тихий щелчок, с коим из бриллианта выдвинулись, впившись в кожу рыцаря, полдюжины игольно-острых паучьих когтей.

– Торми Кадогант, – холодно и официально провозгласила Инвидиана, – сим налагаю на тебя запрет. Отныне в пределах Англии не носить тебе титулов и благородного имени. Не скрыться тебе и в чужой земле. Отныне бродить тебе по градам и весям, не проводя в одном месте более трех ночей, не высказать и не написать никому ни единого слова, вовек оставаться немым, безгласным изгнанником в собственных землях.

Почувствовав, как бриллиант полыхнул колдовской мощью, Луна прикрыла глаза. Подобные проклятия она видела не впервые и кое-что знала об их природе. Нарушение запрета влекло за собой только одно.

Смерть.

Не просто изгнание, но и невозможность общаться… Должно быть, Кадогант замышлял какую-нибудь измену. А кара – намек для его соратников, настолько тонкий, что адресаты поймут все вмиг, тогда как несведущие даже не заподозрят о существовании заговора.

Дрожь вновь прокатилась волной по всему телу. Такая же участь могла постичь и ее, разгневайся Инвидиана на ее неудачу хоть сколько-нибудь сильнее.

– Ступай! – прорычала Инвидиана.

Луна не открывала глаз, пока неверные, шаркающие шаги не стихли вдали.

Но вот Кадогант ушел, а Инвидиана садиться не торопилась.

– Что ж, с этим делом покончено… до поры, – сказала она.

Ее слова несли в себе зловещий намек на то, что Кадогант, может статься, отнюдь не последняя жертва. Но, что бы ни случилось дальше, случится оно не сейчас. Собравшиеся вновь опустили взгляды к полу, королева стремительно покинула зал, и когда двери за ней, наконец, затворились, все дружно перевели дух.

Словно бы порожденная ее уходом, под сводами зала зазвучала меланхолическая, траурная мелодия. Бросив взгляд в сторону трона, Луна увидела светловолосого юношу. Вольготно расположившийся на ступенях, музыкант покачивал флейтой и перебирал клапаны ловкими пальцами. Подобно всем смертным игрушкам Инвидианы, он получил имя, взятое из преданий древних греков, вовсе не без причины. Незатейливая музыка Орфея не просто напоминала о горестях сельских дивных и о падении Кадоганта. Кое-кто из злорадствовавших нахмурился, и взоры их исполнились раскаяния. Некая темноволосая фея начала танцевать, ее стройное тело заструилось, точно воды ручья, придавая музыке облик. Дабы не угодить в силки Орфея следом за нею, Луна поджала губы и поспешила к дверям.

В дверях, привалившись плечом к косяку, скрестив на груди костлявые, туго обтянутые шелком предплечья, стоял Видар.

– Понравилось ли вам представление? – спросил он все с той же самодовольной ухмылкой на губах.

Как же Луне захотелось ответить на это какой-нибудь великолепной остротой, сбить с него спесь и посмотреть, твердо ли он уверен, что пребывает в фаворе у королевы, а она, Луна – нет! В конце концов, дивным нередко случалось впадать в немилость, а после оказывалось, что это – лишь часть некоей сложной интриги. Однако ее, не защищенную никакими интригами, остроумие подвело. Видар ухмыльнулся шире прежнего. Молча протиснувшись мимо, Луна покинула зал.

Слова Видара – а может, судьба Кадоганта, или же бедных, горемычных сельских пешек – встревожили Луну до глубины души. Оставаться у всех на глазах и воображать, будто все сплетники вокруг смакуют ее опалу, было просто невыносимо. Вместо этого Луна со всей поспешностью, какую только могла себе позволить, направилась сквозь лабиринт коридоров к себе.

Затворенная за собою дверь даровала иллюзию убежища. Обставлены обе комнаты были роскошно и куда мягче, уютнее общедоступных залов Чертога: пол покрывал толстый слой камыша, на стенах висели гобелены со сценами из мифов о величайших дивных. С ее появлением в мраморном камине, озарив покои теплым сиянием, вспыхнул огонь, и по полу протянулись длинные тени пары стоявших у камина кресел. Пустых, разумеется: в последнее время гостей Луна принимала нечасто. Дверь в дальней стене вела в спальню.

По крайней мере, эти покои, ее убежище, еще оставались при ней. Возможно, она и впала в немилость, но не настолько ужасно, чтобы ее выставили прочь из Халцедонового Чертога бродить в поисках новой обители, подобно тем злосчастным ублюдкам. И уж тем более не настолько ужасно, как Кадогант…

При одной мысли об этом по телу вновь пробежала зябкая дрожь. Расправив плечи, Луна прошла через гостиную к столику у дверей в спальню, на коем стоял хрустальный ларец.

Зная, сколь жалкое зрелище ее ждет, крышку Луна подняла не сразу. Внутри хранились три лакомых кусочка, три ломтика хлеба невесть какой давности, однако для Луны – такого же свежего, как в ту минуту, когда какая-то крестьянская женка выложила ковригу на порог, в дар дивным созданиям. Три ломтика хлеба на случай, если произойдет самое худшее – если Луне велят покинуть Халцедоновый Чертог, удалиться в мир смертных.

Впрочем, надолго эти три ломтика ее не уберегут.

Захлопнув крышку ларца, Луна смежила веки. Нет, этому не бывать. Она найдет способ вернуть себе милость Инвидианы. Возможно, на это понадобятся годы, но, пока суд да дело, достаточно всего лишь не навлечь на себя нового гнева королевы.

И не предоставить Альгресте повода явиться по ее душу.

Пальцы на гладкой поверхности крышки ларца задрожали – возможно, от страха, возможно, от ярости, как знать… Ясно одно: просто сидеть сложа руки и ждать удобного случая нельзя. Так при Халцедоновом Дворе не выживешь. Удобный случай нужно изыскивать, а еще лучше – создать самой.

Вот только как это сделать, будучи столь ограниченной в средствах? Три ломтика хлеба здесь не помогут, а большего Инвидиана опальной придворной не пожалует.

Однако же пищей смертных можно разжиться не только у королевы…

Тут Луну вновь охватили сомнения. Для этого придется покинуть Халцедоновый Чертог – то есть использовать один из оставшихся ломтиков. Либо отправить письмо, что будет еще опаснее. Нет, рисковать нельзя: за пищей придется отправиться лично.

Молясь о том, чтобы щедрость сестер оправдала ее ожидания, Луна вынула из ларца ломтик хлеба и поскорее, дабы не передумать, устремилась к дверям.

Ричмонд, затем Лондон,

18 сентября 1588 г.

«Так вот она какова, жизнь придворного», – мрачно подумал Девен, неловко накрывая крышкой стульчак.

Казалось, правое плечо состязается с головой, споря о том, что сильнее болит. Накануне вечером новообретенные братья по Отряду благородных пенсионеров учили его искусству теннисной игры в покоях с высокими стенами, возведенными специально для этой цели в саду. Непременная плата за вход заставила внутренне содрогнуться, но, едва оказавшись в стенах теннисного ристалища, он взялся за дело с энтузиазмом, пожалуй, значительно превышавшим меру разумного. За этим последовала выпивка и карты – до поздней ночи, так что Девен почти не помнил, как оказался здесь, в кровати Вавасора, тогда как их слуги улеглись на полу.

Только неотложная надобность в облегчении и заставила Девена подняться, Вавасор же продолжал мирно похрапывать под одеялом. Протирая глаза, Девен поразмыслил, не последовать ли примеру товарища, но не без сожаления решил провести время с большей пользой. Иначе он проспит до полудня, а после его вновь подхватит и закружит хоровод светской жизни, а затем уезжать будет поздно, и посему придется остаться здесь еще на ночь, и так далее, и тому подобное, пока в один прекрасный день он не уползет прочь со двора, окосевшим от пьянства и дочиста разоренным.

Впрочем, проверка кошелька побудила исправить последнее соображение. Судя по вчерашнему везению за карточным столом, возможно, и не разоренным, однако подобными выигрышами жизни при дворе не оплатить. Хансдон был прав: придется влезать в долги.

Подавив желание застонать, Девен принялся трясти Питера Колси. Лакей, развлекавшийся накануне в обществе прочих слуг, пребывал едва ли в лучшем виде, чем он, но, к счастью, по утрам был неразговорчив. Поднявшись с матраса, слуга ограничился лишь устрашающим взглядом на туфли обоих, хозяйский дублет и все остальное, имевшее наглость требовать его заботы в столь ранний час.

В это время дня лицо дворца оказалось совсем иным. Вчера утром Девен, целиком поглощенный предстоящей аудиенцией, этого и не заметил, но теперь, пытаясь мало-помалу проснуться, принялся оглядываться по сторонам. По коридорам спешили слуги в королевских ливреях и в ливреях различных знатных семейств. Снаружи донеслось кудахтанье кур и голоса, спорившие о том, кому сколько должно достаться. Затем во дворе загремел конский топот, но вот перестук копыт резко утих: очевидно, то прибыл гонец с известиями. Девен готов был поставить весь свой вчерашний выигрыш на то, что Хансдон и прочие главы Тайного Совета уже на ногах и заняты государственными делами.

Колси принес ему кое-чего съестного на завтрак и вновь удалился – распорядиться седлать коней. Вскоре оба под чрезмерно ярким утренним солнцем отправились в путь.

Первые несколько миль проехали молча. Только остановившись затем, чтоб напоить коней, Девен заговорил:

– Что ж, Колси, сроку нам – до Михайлова дня. Затем я обязан вернуться ко двору, а до того времени мне приказано приодеться получше.

– Выходит, пора мне выучиться чистить бархат, – проворчал Колси.

– Да уж, пора, – согласился Девен, оглаживая шею вороного скакуна, дабы успокоить животное. Конечно, ездить на боевом коне каждый день глупо и неудобно, однако необходимо для поддержания видимости, будто Благородные пенсионеры – все еще военная сила, а не вооруженная банда, в которую волею случая затесался кое-кто из военных. Три коня, двое слуг… Хочешь не хочешь, придется подыскать в помощь Колси еще одного, но даже это обстоятельство не уберегло Девена от сердитых взглядов лакея.

После полудня дома, мимо которых лежал их путь, начали ближе и ближе тесниться друг к дружке, сгрудились плотной шеренгой вдоль южного берега Темзы, вытянулись вдоль дороги, ведущей к мосту. У одной из саутуаркских таверн Девен остановился освежиться кружечкой эля, а затем устремил взгляд к небу.

– Что ж, Колси, для начала – Ладгейт. Посмотрим, как быстро мне удастся оттуда выбраться, а?

Колси хватило здравого смысла воздержаться от предсказаний – по крайней мере, вслух.

На Лондонском мосту путь их значительно замедлился: здесь жеребцу Девена приходилось едва ли не протискиваться сквозь толпу, а самому Девену – крепко держать поводья да глядеть в оба. Путники вроде него двигались через мост шаг за шагом, смешиваясь с покупателями из заведений, устроенных вдоль моста: чего доброго, с боевого коня станется кого-нибудь укусить!

Немногим лучше обстояли дела и на том берегу. Смирившись с медленным шагом, конь Девена плелся на запад, вдоль Темз-стрит, пользуясь каждой открывшейся брешью в толпе, а Колси, едва поспевая за ним на своем пегом кобе[8], сыпал не слишком-то приглушенной руганью. Наконец они прибыли в перестроенные окрестности Блэкфрайерс, к дому и лавке Джона Девена.

Что бы там Колси ни предполагал касательно продолжительности их визита, Девен не сомневался: в гостях придется задержаться. Отец был очень рад известию о его успехе, но, разумеется, одним лишь результатом не удовлетворился: ему захотелось подробно узнать обо всем – от одежд придворных до убранства Приемного зала включительно. Сам он бывал при дворе всего несколько раз, а уж в августейшем присутствии – никогда в жизни.

– Возможно, когда-нибудь я и сам все это увижу, а? – заметил он, лучась беспардонным оптимизмом.

Затем, конечно же, обо всем пожелала услышать и мать Майкла Сусанна, и его кузен Генри, взятый родителями в дом после смерти младшего брата Джона. Надо сказать, сие обернулось к лучшему для всех заинтересованных сторон: Генри занял в семье то самое место, которое иначе пришлось бы занять Майклу – место подмастерья при Джоне под покровительством Почтенной компании торговцев канцелярскими принадлежностями, благодаря чему Майкл оказался волен избрать иной, более многообещающий путь. После этого разговор перешел к деловым материям, ну, а затем, разумеется, сделалось так поздно, что Майкл был вынужден остаться и на ужин.