- -
- 100%
- +
Пролог
Сегодня накрыли позже обычного. На белоснежную скатерть, выглаженную безупречно, поставили три столовых прибора, кофейник, молочник, сахарницу, блюдо с печеньем.
Я не люблю кофе. Мне больше по душе обычный травяной чай из зверобоя, тимьяна, чабреца и липового цвета. Этот запах, этот вкус – они напоминают мне о доме.
Моём доме под открытым небом.
Мой генерал сидит, закинув нога за ногу, в плетёном кресле, и курит сигару. В его руках свежий выпуск газеты, который с утра доставляет почтальон. За отдельную плату к восьми ноль-ноль. Он с важным видом читаёт её, выпуская кольца дыма прямо в гостиной, а я в это время смотрю в окно и мечтаю о птицах.
Этой ночью они особенно хорошо пели. Я не могла спать. Вышла на балкон, открыв дверь настежь. Впустила прохладный воздух в спальню. Генерал спит в пижаме и под двумя одеялами. Жалуется на холод. Наверное, это старость. Я каждый раз ему об этом говорю, но он и слушать не желает.
Его выбор.
Мне, наоборот, жарко. Я выхожу в одной сорочке с босыми ногами и с удовольствием подставляю лицо ветру. Если генерал простудится, в этом буду виновата я. Его скверный характер не позволит вести правильный образ жизни, вовремя принимать назначенное врачом лекарство и почаще отдыхать. Но я не настаиваю. Быть может, так он скорее сойдёт в могилу, и я, наконец, получу свободу. Я слишком долго о ней мечтаю, чтобы отказаться.
Наверное, это плохо – желать кому-то смерти. Особенно своему ближнему. Но этот человек, с которым я делю постель, за столько лет не стал своим. Мы всё так же чужие друг другу, и смерть одного из нас станет для другого освобождением.
Мне хочется выйти в сад, пройтись босиком по мокрой траве. Там слышно птиц ещё лучше. Там можно убежать, спрятаться – туда, где он меня не найдёт. И я свешиваюсь через перила, готовясь к прыжку, но потом сама себя останавливаю. В соседней комнате спит Даня, и ради него я не могу сейчас уйти. Генерал всё точно рассчитал. Он знает, что я никуда не денусь, пока мой сын здесь, на его территории. И я остаюсь здесь, в его роскошной резиденции, в своей золотой клетке. Я ненавижу и этот дом, и его хозяина. Я никогда не прощу его за то, что он со мной сделал. И если бы у меня в руках сейчас был бы нож, я с удовольствием вонзила бы ему в самое сердце. Если знать наверняка, что оно у него есть.
Есть люди – птицы. Певчие, перелётные. Летают по свету, собирают знания, питают себя и других. Они живут под солнцем и каждый новый день встречают радостной трелью.
Я тоже птица, но с обрезанными крыльями. Мне нельзя летать высоко. Моё место – возле хозяина. Того, кто завладел мной против воли. Он получил всё, что хотел, кроме моего сердца. И что бы ни делал генерал, оно никогда не будет ему принадлежать. Его я разделила на двоих. Одну половину отдала своему сыну, вторую – …
Вторая слишком далеко и, кажется, потеряна безвозвратно.
А птицы поют и поют. И мне хочется думать, что они делают это ради меня. Я закрываю глаза и улетаю вместе с ними. Туда, где ещё можно быть счастливой. Туда, где снова взойдёт солнце.
Моё кхаморо.
Глава 1
– Надия, этот генерал глаз с тебя не сводит.
Бойкая рыжеволосая Джонка (Джофранка – полное имя) толкнула меня локтем и зашептала:
– Представительный. И одет хорошо.
Мельком взглянув в его сторону, я заметила:
– У него лысина пробивается. И волос седых полно.
– Ну и что с того? Говорят, если мужчина волосы теряет, значит, оставляет их на любовном ложе.
Я фыркнула в ответ.
– Интересно, сколько лож он посетил?
– Вот сама и спросишь. Генерал в этот вечер к тебе подойдёт и заговорит первым. Я это точно знаю. Джофранка – лучшая гадалка. Любому может судьбу предсказать! – и в доказательство она подняла вверх два указательных пальца, скрестила их и поцеловала.
– Вот и предсказывай ему, – посоветовала я. – А мне ничего знать не нужно.
Джонка придирчиво осмотрела меня и заявила:
– Ты недовольна чем-то, Надия. Посмотри – у нас сегодня праздник. Люди веселятся.
– Не у нас, а у тех, кто по ту сторону. Мы на этом празднике даже не гости.
– А ты бы по-другому хотела? – Джонка заулыбалась. – То-то я смотрю, генерал тебе покоя не даёт. А ты станцуй для него, Надия, и он нас всех золотом осыплет. Сразу душа начнёт радоваться.
– С таким – не начнёт, – хмуро ответила я. И, оставив Джонку, скрылась за ширмой.
Мне не по душе такие гулянья. Когда собирается толпа зевак, желающих поглядеть выступление нашей труппы – это дело привычное. Свист, улюлюканье, аплодисменты, а позже – отбивание ритма музыки ногой в такт. Мы – свободные люди, нам приятно выступать на улице, на площади, в поле – да где угодно, лишь бы не в четырёх стенах. А здесь – почти что клетка.
У генерала юбилей. Ровно пятьдесят. И отпраздновать он решил в своей летней резиденции на берегу Черного моря. Я знаю, это такая мода – зимой квартировать в городе, летом приезжать сюда. Генерал давно вышел в отставку. Накопил много денег. Он не работает и может себе позволить жить как угодно. Ну, а мы, кочуя из одного места в другое, вот уже третий год вынуждены жить здесь. Наш театр обеднел. На переезды денег не хватает. Баро продал половину имущества, что у нас было, арендовал земли. Ромалэ построили дома и вместе со своими семьями перебрались туда. Здание старого театра отдали нам. Всё равно им никто давно не пользуется. Крыша прохудилась, фасад покосился. Держится на честном слове. Но пока ещё стоит. И усилиями цыган восстанавливается.
Я всегда мечтала выступать в театре. Настоящем, большом. В детстве мама, заплетая косы, говорила: «Вырастешь, Наденька, будешь великой артисткой. Будут тебе рукоплескать зрители и кричать: «Браво!»
Потом мамка ушла. Сбежала с каким-то военным. Оставила в таборе дочку. Мне было лет семь или восемь, не помню точно. Баро взял под своё покровительство, запретил всем обижать сироту. А как я сиротой вдруг стала при живой матери, я тогда не понимала. Мне старая цыганка объяснила:
– Мать твоя сама себя прокляла. Роду своему изменила, с гаджо сбежала без благословения. Теперь не будет ей счастья ни в чём. И тебя её проклятая судьба коснётся. Хоть от матери ты отречёшься, всё равно после её смерти крест за ней подберёшь и будешь нести. И так до тех пор, пока не вымолит чистая душа у Бога прощения за твой грех.
Мне тогда сложно было понять весь ужас материнского проступка. Ясно одно: за грехи родителей отвечать будут дети. И с того самого дня, как мать моя сбежала (считай – для табора умерла), я на себя её грех приняла. И стала душа моя чернеть. Но поскольку осталась я сиротой, то Баро взял меня под свою защиту. А это значило, что никто не смеет мне вред причинить, пока я из девичьего возраста не выйду. Такие порядки были в таборе.
* * *
В небо полетели залпы. Яркими цветами расцветал салют. Они напомнили мне брызги шампанского на чёрном куске материи. Иоска поднёс мне бокал, и я, даже не взглянув, выпила его залпом. Странное совпадение, на вкус это и было шампанским. Кисло-сладкая гадость.
– Надия, сколько нам ещё осталось?
Иоске, как и мне, в резиденции генерала было неуютно. Он мог бы остаться в таборе со всеми, но решил пойти со мной. Друг детства. Не отстаёт ни на шаг. Точно привязанный. Цыганки шепчутся между собой: «Заговорённый!»
А мне совершенно ни к чему. Я в его красивые глаза смотрю и ничего не чувствую. Было время, Иоска, когда ты мог меня в жёны взять. А теперь опальная цыганка такому бравому ромалэ не нужна.
Не пара я тебе, друг Иоска. Не пара.
Джофранка помахала рукой, позвала снова на сцену. Вот она – мечта моя. Почти сбылась. Генерал распорядился организовать всё так, чтобы как настоящий театр выглядело. И сцену поставил, и ширмы. Музыканты по разным углам расселись, девушки замерли, платками окутанные.
Мой выход. Финальный танец.
От первых аккордов шампанское в голову ударило. Помутнел разум, ноги сами собой танцевать стали. Тонкое шёлковое полотно ярко-кровавого цвета обвилось вокруг стана. Волосы чёрные, похожие на змеи, лицо закрыли. Откинула прядь со лба, глаза широко открыла и… столкнулась с генеральским взглядом. А он, как коршун, не мигая, смотрит, голову наклонив набок, и не отводит взгляд ни на секунду. Так и вперился, словно почуял запах настоящей крови. Ох, у него и глаза! В такие один раз заглянешь – больше смотреть не захочешь. Вроде узенькие щелочки, серовато-голубые над кустистыми бровями (видно, в брови весь рост ушёл, а на голове уже мало что осталось). А сколько в этих щелочках всего намешано – и злоба, и жестокость, и какое-то больное желание всем обладать. Не нравится мне этот человек, ужасно не нравится! Вот назло тебе – получай!
И я расхохоталась ему в лицо своим заливистым смехом. А после – отвернулась и продолжила свой танец.
Не знала и даже не почувствовала тогда, что генерал за этот мой смех крепко ухватился. И сам себе обещание дал: цыганку строптивую с небес на землю вернуть, оглушить, а после на колени перед собой поставить.
Джофранка что-то нашептывала себе под нос, но я её не слушала и слов не разбирала. Мне какая разница, что у неё в голове происходит? Я своё дело сделала. Генеральских гостей позабавила. За этим нас и позвали сюда.
– Хороша цыганочка! – крикнул в толпе кто-то. – А ну давай ещё.
Не для тебя, хотелось ответить мне. А пока льётся эта музыка, которую я безумно люблю. Тогда и буду танцевать. Как только она прекратится, так и я уйду. Либо куда глаза глядят, либо куда ветер унесёт.
Глава 2
– Вилор Давыдович Сурков, – чинно представился он. Выправка, надо признать, знатная. Брюшко ещё не успел отрастить, хотя намеки на это есть. Ну, если будет и дальше так хорошо жить, то ждать недолго.
Без малейшего стеснения смеряю его насмешливым взглядом. Пусть думает, что думает. Мне ли бояться его недовольства и гнева?
– Может, и ты своё имя назовёшь? – спрашивает, не дождавшись ответа, генерал.
– А зачем оно тебе?
– Чтобы знать, как к тебе обращаться.
– А как ты хочешь? Можешь любое имя себе сочинить. Ну-ка, к какому я больше подхожу? Мария, может быть? Нет, оно слишком чистое для такой, как я. Лизавета? Нет, тоже не пойдёт. Ласковое. Мне бы что-то такое…
– Дерзкая ты, – сжав губы в тонкую линию, произносит генерал. – Правду твой хозяин сказал.
Я моментально закипаю.
– У меня нет хозяина, генерал. Мы – вольный народ. А рабство давно закончилось.
– Так ли? – теперь усмехаться стал он. – Некоторые добровольно в кабалу лезут. И ты, наверное, не святая.
– Куда уж мне? Смотри: кожа вся почернела от копоти. Это потому что я каждую ночь провожу у костра, глаз не смыкаю. А знаешь почему? Всё мне мерещатся чудеса. То из огня демон выпрыгнет и поглотит меня. То из кустов злой колдун вышмыгнет и с ножом кинется!
Я нарочно издала громкий вопль, и генерал, отшатнувшись, вздрогнул. Перекрестился, испуганный, собака. А потом, увидев пляшущие искорки в моих глазах, сплюнул с досады:
– Ведьма проклятая! Всё бы тебе дурачиться.
Развернулся и – вон из шатра.
Я долго смеялась ему вслед, пока шаги не затихли. Грудь тяжело вздымалась. Я положила на неё руку, нащупала под косынкой крестик нательный, достала его.
– Господи, какими путями ты меня ведёшь. К себе ли, а может, в обратную сторону – не знаю.
Тяжело быть такой бесчувственной. Мне Иоска об этом часто говорит:
– Ты, Надия, совсем никого не жалеешь. Как будто одна в целом мире. Но также нельзя, чтоб других людей не замечать и не признавать. Ты – дочь табора.
Я поправляю его безжалостно:
– Не то говоришь, Иоска. От табора я давно уж отбилась. Сам знаешь эту историю. Здесь кто только ни проклинал бедную Надию. Каким злым словом ни бросался. А я вовсе не бедная, Иоска, слышишь? Я очень-очень богатая!
Раскидываю руки в стороны. Платок шейный падает с плеч и тело обнажает. Иоске бы в страхе зажмуриться, а он не может. Против воли, но зато по собственному желанию смотрит. И не нарадуется.
– Что, Иоска, нравлюсь я тебе? – с вызовом спрашиваю я, всё ещё по пояс обнажённая.
– Очень нравишься, Надия!
Глаза у него загорелись, и руки ко мне потянулись. Но тут я волосами закрываюсь и мигом на другой стороне шатра оказываюсь.
– Смотреть, Иоска, смотри, только руками не трогай. Тебя Баро за это казнит. Из табора изгнать может за то, что на честь мою покусился.
– Так ты ж сама… – лепечет в панике Иоска.
– А ты поди докажи, – и выставляю бедного парня вон.
Вот так мне с каждым хочется позабавиться. А больше всех смешит генерал. На шестой десяток, а всё туда же. Ну, зачем ты мне сдался такой?
Старый.
Я ведь молодых люблю.
Любила когда-то… Пока от сердца не оторвали. И где он теперь мой сокол? Покоится в сырой земле. Там, говорят, холодно. И все чужие рядом. Он ради меня от близких своих отвернулся, законы семьи предал. Невесту оставил, мать-отца забыл. А я взамен ему обещала любовь вечную и неделимую. Да как-то всё неправильно вышло.
Побег под покровом ночи, степь одна сплошная. Там даже укрыться было негде. Настигли быстро. И отобрали. Меня в табор вернули, его – на казнь. Разве это справедливо? Один только Бог может судить нас. Бог, но не человек. Почему же мы, направо и налево крича о законах божьих, сами их же нарушаем?
Прости меня, мой Саша. За твою потерянную жизнь мне никогда вину не искупить. Крест материн – мне по наследству. И чёрная дурная кровь.
* * *
Я и не думала, что генерал будет меня искать. Что в табор самолично придёт. Узнала от Джофранки, что он сначала своих людей посылал. Те расспросили, что им нужно, и ушли. Ко мне даже не сунулись. А всё потому что им было сказано: «Если генералу с ней говорить надо, пусть сам сюда приходит. У нас гостя никто не тронет. Но если она откажет – тогда и шагу он сюда не ступит».
Потом Баро позвал меня и спросил:
– Известно ли тебе, что сам генерал Сурков к тебе в гости напрашивается?
– А что ему понадобилось? – беспечно отвечаю я.
– Ты – Надия, – Баро напустил на себя строгость. – Говори: когда успела его обольстить? На празднике?
– Даже не думала. Он старый, мерзкий, и меня от него тошнит.
– Врёшь, – Баро стукнул кулаком по столу. – Цыгане всё рассказали, как ты перед ним танцевала.
– Я там была не одна. И другие девочки со мной.
– То – девочки, а то – ты. И зубы мне не заговаривай. Я твою душонку хорошо знаю. Зачем генералу голову вскружила? Он теперь от нас не отстанет.
– Да ладно, – машу рукой. – Придёт сюда ещё пару раз, получит отворот-поворот, и отвадится.
– Надия! – Баро встаёт так резко, что задевает стол. И тот падает к его ногам. Я вздрагиваю, потому что знаю: в гневе он страшен. Сейчас за косы меня будет таскать, а потом прикажет в погреб посадить, чтоб охладилась там. – Тебе язык отрезать надо, чтоб не молола что попало. Какая ж ты, всё-таки, глупая. Или не понимаешь, чем нам недовольство генерала грозит?
Сердце забилось отчаянно. Баро шутить не любит. Значит, дело может быть серьёзнее, чем я думала.
– Сурков тут всеми землями владеет. И в Петербурге у него сила и власть. А ещё в самой столице связи. Если он захочет, то с лица земли нас всех сотрёт.
– Не может быть, чтобы у простого человека были такие длинные руки.
– У простого – нет. У генерала – да. Ничего ты, глупая женщина, не знаешь. Зачем только на свет родилась? Одни беды людям приносишь.
– Это ты у моей матери спроси – зачем. Сходи в степь, могилу её отыщи, вырой и задай вопрос. Вдруг она тебе ответит?
Я тряхнула волосами и вышла из его дома. А в спину мне неслись угрозы и проклятия.
Не привыкать.
Глава 3
Просидев ночь в холодном погребе, к утру я застучала зубами. Одеяла мне никакого не оставили. Соломы тоже не постелили. Я нашла камень и села на него. Так и просидела, не вставая, всю ночь. Холод до костей пробирал. Из отверстия я видела пляску огня. Таборные развели костры и согревались. Ночи стояли холодные. Лето никак не желало приходить. Но я терпела, стиснув зубы, потому что знала: попрошу о помощи – значит, признаю себя побеждённой.
Не хочу.
А на следующий день крышку погреба откинули, и я увидела протянутую ко мне руку.
– Выходи уже. Баро распорядился, чтоб долго тебя не студили.
Я раскланялась.
– Спасибо драгоценному за щедрость и доброту.
Стоял бы Баро рядом и слышал, что я говорю – влепил бы пощёчину. По счастью, его не было.
– Ну, что ты такая вредная, Надия? – спрашивал мой «караульный». – Чем тебе люди не угодили, что ты со всеми грызёшься? Над всеми насмехаешься.
– А это не я сама. Это кровь моя кипит. Понимаешь, я ведь проклятая ещё с малых лет. Сначала из-за матери своей. Потом – из-за собственной слабости. Не могу по-другому жить. Всё у меня не так получается. Мать гулящая и я гулящая. Натура такая. Так зачем мне хорошей быть?
Баро выглядел ещё более хмурым, чем вчера. Садиться мне не разрешил. Смотрел, как я дрожу от холода, который ночью мне под кожу проник, а потом спросил:
– Одумалась? Если нет – обратно посажу.
– Может, сразу меня из табора выгонишь, чем мучить напрасно?
– Ишь, что придумала! Чтоб я тебе вольную дал? А ты потом меня перед всеми людьми опорочила? Нет уж, сиди здесь. Пока я жив, за тобой присматривать буду.
– Так я уже совершеннолетняя. Сама могу.
– Не можешь, – отрезал Баро. – Душа твоя слаба и плоть. Ты однажды совершила грех. До сих пор отмыться не можешь. Второй раз я тебе этого сделать не позволю.
– Ну, тогда посади меня на цепь. А что ещё остаётся для бешеной собаки?
– Нет, Надия. Ты человек и жить должна по-человечески. Садись теперь и слушай.
В этот раз я не стала перечить.
– Сегодня снова приходил твой генерал. На этот раз ко мне. Сказал: театр собирается выкупить и всю землю нашу, на которой табор стоит. Местные власти ему не откажут. А это значит, что в ближайшее время придётся нам своё имущество собрать и пешими уйти отсюда.
Я поняла, что Баро не шутит. Представила себе масштабы этого переезда и… тихо ужаснулась.
– Мы понесём огромные потери. Табор совсем развалится. Ромалэ ничего не останется, как воровать. Цыгана на работу никто не возьмёт. А жить на что-то надо. Ты понимаешь, дочка?
Он очень редко меня так называл. Только в минуты особенного волнения.
– Нельзя тебе было над ним смеяться. Генерал злопамятный.
– Может, удастся как-то его уговорить? – нехотя спросила я.
– Может, и удастся, – также нехотя ответил Баро. – Только для этого тебе самой придётся к нему идти и прощения просить.
– Что?! – я рванулась было, но Баро удержал крепкой отеческой рукой.
– Остановись. Послушай. Это не я придумал. Это генерал так сказал. «Хочу, – говорит, – чтоб она ко мне в дом пришла и поговорила. А после – прилюдно извинилась».
– Прилюдно – это как?
– Перед всем табором. Чтобы каждый слышал.
Извиниться перед этим…?
– Я не смогу этого сделать. Лучше – смерть!
– Сможешь, Надия, сможешь. Ты не одна в этом мире. И уходить из жизни тебе никак нельзя.
На мальчика намекает. Тут всё понятно. Что ж, Баро… Не мытьём, так катаньем ты своего добиваешься. На то и вожак табора.
– Ладно, схожу я к этому генералу. Поговорю с ним.
– И не забудь извиниться.
– Хотела бы забыть, да не получится.
* * *
Ограда вокруг резиденции генерала высокая, каменная. Так просто не заберёшься. И камеры повсюду расставлены. Подготовился к вражескому наступлению, ничего не скажешь. Со всех сторон забаррикадировался. От людей, что ли, прячется? Или за годы службы совсем очумел?
Не нравится мне это место. Каким-то холодом веет. И вроде всё красиво, ухожено, но слишком уж… дорого. Для одного человека зачем столько нагромождений? Чтоб потеряться там и себя не отыскать больше?
Ворота заперты наглухо. Я несколько раз нажимаю кнопку вызова. Сквозь щель вижу, как открывается входная дверь, и на веранду выходит кто-то.
– Чего надо? – отзывается неласково.
Мне нужно набрать побольше воздуха, чтобы ответить так, как заповедовал Баро. «Не смей, Надия, с ними ругаться. Эти люди не простые. Могут на любое слово обидеться. И потом за него припоминать тебе будут».
– Я к генералу.
В щель выглядывает один глаз. Смотрит косо, подозрительно.
– А ты кто такая?
И это те самые «интеллигентные люди»?
– Надия меня зовут.
Глаз по ту сторону, наконец, разглядел меня. И после этого раздался крик:
– Цыганка?! А ну пошла отсюда, грязная попрошайка! Сейчас полицию вызову.
Вот и поговорили, ваше высокоблагородие.
Плюнув в ворота, я развернулась и ушла прочь. Ноги моей здесь больше не будет.
А вслед неслось причитание: «Я тебе плюну, зараза! Ещё только раз сюда подойди!..»
Больно надо. Я своё обещание выполнила. К дому генеральскому пришла. Выслушать его хотела. Даже извиниться собралась. Но ничего не вышло. Либо его дома нет, либо он так посмеяться надо мной решил. Если последнее – то быть ему проклятым до самой смерти.
Не прощу.
А только чувствую, как по спине холодком чей-то взгляд прошёлся. Не той женщины, что у ворот меня встретила. Этот взгляд мне незнакомый. Он кому-то другому принадлежит. Тому, кто издалека за мной наблюдает. И почему-то сразу не по себе от этой мысли становится.
Я останавливаюсь, оборачиваюсь. Но за оградой ничего не видно. Только торчат вверх башенки этого пустого дворца. А в них затемнённые окна. Ничего не разглядеть. Но я знаю, я это чувствую, что за одним из этих окон притаился кто-то, кто за мной наблюдает. И от этого шорохом мурашки по всему телу бегают.
Не генерал. Кто-то другой. Я пока ещё его не знаю.
Мамка в детстве говорила: «Держи ухо востро, глаз зорко и будь всегда настороже. Охотников до тебя будет много. От каждого отбиваться придется. С кем-то хитростью, уговорами, лаской. С другим – проклятьями и руганью. На всякого своя управа найдётся. И только однажды не сможешь ты противостоять. Когда настоящее чувство к тебе придёт. Подберет ключик к сердцу, откроет двери и тебя даже спрашивать не будет. Войдёт и останется. Потому что настоящее чувство, Наденька, с годами не блекнет и с памяти не стирается».
Как же права ты была, мамка, когда так говорила!
И сейчас, когда по мне ещё блуждает взгляд наблюдателя, своего Сашко вспоминаю. Перед глазами стоит он, улыбается. И руку протягивает. Зовёт с собой: «Надия, Надия…»
Но я не приду к нему. Я здесь останусь.
Глава 4
Вечером зажглись костры, и таборные высыпали из своих шатров. Сели вокруг – кто на траву, кто на циновки расстеленные. Огонь остывшую за зиму землю согревает. Дождь её влагой питает. И скоро она снова начнёт плодоносить. Люблю землю, и ветер, и дождь, и чистый воздух. Как же на воле человеку хорошо!
– Гляди, Надия, кто к нам пожаловал! – Джофранка тут как тут. Шустро ко мне подсела и прямо указывает. – Никак твой генерал?
– Ему-то что тут делать?
Не хотелось верить в это. Но Джонка оказалась права. Генерал Сурков снова заявился. Да не один, а с конвоем. И, кто бы мог подумать, верхом на гнедом жеребце! Уж не свататься ли? Я тогда точно со смеху помру.
– Те авен бахтале! – приветствовал всех генерал, не слезая с коня. – Добрый вечер, ромалэ. Баро, – заметив вожака, кивнул ему. – Пригласишь к костру?
– Отчего же не пригласить доброго человека. Садись, Вилор Давыдович. Мы гостям рады.
– Все ли рады, Баро? Или есть такие, кто недоволен?
Джофранка толкает меня в бок. А я застыла, словно каменная. И дураку ясно, куда клонит генерал. Всему табору со вчерашнего дня известно, как я его отшила. А после – он меня. Интересно, что на этот раз ему надо? Ясно же, не с хорошими намерениями пришёл. Если бы был один, то куда ни шло. Но с вооружёнными солдатами…
– А ты, Вилор Давыдович, оружие бы убрал, – посоветовал ему Баро. – У нас в таборе это не принято. Или воевать хочешь? Так здесь не поле для битвы. Мы никому зла не желаем.
– И мы не желаем, – я отметила, что генерал себя на «вы» называет. Велико у человека самомнение.
– Тогда с коня слезай и садись подле меня, – приглашает его Баро. – Слыхал я, у тебя был праздник.
– Да, – генерал спустился. Вроде, уже в летах, а двигается бойко, я бы сказала, смело. – Большой праздник, юбилей. И от твоего театра я получил поздравление. Целое представление на моей сцене твои артисты разыграли.
– Понравилось?
Баро, наверное, шутит. Ох, не нравится мне эта игра. Сейчас один из них расколется, и быть беде. Я подтягиваю к себе колени и голову в них прячу. Напрасно только. Генерал меня уже заметил.