Северный маршрут

Предисловие

Послушайте. Вы слышите этот звук?

Это 1955 год. Мир похож на огромные, дрожащие часы, тикающие в сторону полночи, которую никто не хочет встречать. Это время железных занавесов и свинцового неба, когда люди в комнатах без окон всматриваются в зелёные фосфоресцирующие глаза приборов, ожидая конца всего сущего. Они – стражи Пустоты, пастухи Великого Холода.

Но вдруг – чудо. Не чудо огня или грома, а чудо, пришедшее как шепот по медному проводу.

Мы часто думаем, что история пишется громкими речами и тяжелыми сапогами. Мы ошибаемся. История рождается в те мгновения, когда рука замирает над кнопкой, когда сердце решает биться вопреки ритму машины, когда солдат выбирает стать сказочником.

Это история о Красной Линии. Не о той линии, что делит народы, а о той, что связывает одинокую землю с поющими звёздами. О карте, где Северный маршрут проложен не бомбардировщиками, а смехом тысячи детей и звоном серебряных бубенцов.

Откройте эту книгу так, как вы открыли бы старые карманные часы – осторожно, чувствуя, как вращаются шестеренки. Ступите в этот снег. Услышьте гул радаров. И помните: пока хотя бы один человек находит в себе смелость поднять трубку и сказать: «Да, я вижу его», в мире никогда не наступит настоящая тьма.

Сани уже в небе. Радары захватили цель.

Верьте.

Глава 1. Ночь, которая дышала

Рождественская ночь пришла на Север тихо, почти незаметно.

Не так, как приходит буря – с воем, с грохотом, со стуком в ставни и завыванием в трубах. Не так, как приходит весна – с шумом ручьёв, с криком птиц, с запахом оттаявшей земли. Она приходила иначе. Она приходила как сон. Как воспоминание. Как то, что всегда было и всегда будет, но что невозможно удержать в руках.

Она приходила как выдох.

Полковник Генри Колдуэлл стоял у окна своего кабинета и смотрел на небо. Оно было чёрным и чистым, и звёзды горели в нём так ярко, будто кто-то проделал дырки в тёмном бархате и за ним скрывался другой мир, полный света. Он смотрел на звёзды и думал о том, что они видели. Сколько веков. Сколько войн. Сколько людей стояли вот так же, смотрели вверх и думали: что там, наверху? Что прячется в темноте между светящимися точками?

Колдуэлл не был романтиком. Он был военным. Он знал, что там, наверху, не прячется ничего хорошего. Там летают металлические птицы, начинённые взрывчаткой. Там проходят невидимые границы, которые нельзя пересекать. Там, в этой тишине, в этой пустоте, может начаться конец света.

И его работа – следить за этим.

Следить, чтобы конец не наступил сегодня.

Он посмотрел на часы. Без пяти десять вечера. Пора. Он отвернулся от окна, взял фуражку с вешалки и вышел в коридор.

Коридоры военной базы всегда были одинаковыми. Длинными. Пустыми. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет – тот серый, который не бывает в природе, который существует только в казённых зданиях, в школах, в больницах, в местах, где люди не живут, а просто находятся. Флуоресцентные лампы гудели над головой, как рой невидимых пчёл. Его шаги эхом отдавались от стен, и казалось, что по коридору идут не один человек, а много – целая армия призраков в начищенных ботинках.

Где-то далеко, за закрытыми дверями, кто-то смеялся. Наверное, в казарме солдаты смотрели телевизор. Рождественскую программу. Или фильм. Или просто сидели и травили байки, потому что сегодня был такой день, когда можно было расслабиться, забыть про уставы и просто побыть людьми.

Но Колдуэлл не мог расслабиться.

Он шёл по коридору и чувствовал, как с каждым шагом праздник остаётся позади. Смех затихает. Тепло уходит. И впереди только дверь – тяжёлая стальная дверь, за которой не бывает праздников.

Он подошёл к двери и на секунду замер.

Рождество, – подумал он. – Какое странное слово. Будто в нём что-то рождается. Будто каждый год мир начинается заново.

Но мир не начинается заново. Мир продолжается. Он вращается, он движется, и единственное, что может сделать человек, – это следить, чтобы он не остановился слишком резко.

Колдуэлл толкнул дверь и вошёл.

Штаб встретил его привычным гулом. Здесь всегда было шумно, хотя люди почти не разговаривали. Шумели машины – негромко, но непрерывно, словно кто-то огромный дышал где-то под полом. Потрескивали радиоприёмники. Мерцали экраны – десятки экранов, больших и маленьких, каждый показывал свою картинку, свой кусочек мира. Точки. Линии. Цифры. Координаты. Траектории.

Всё, что происходит в небе, сводилось здесь к светящимся точкам на тёмном стекле.

– Вечер, полковник, – сказал сержант Томас, не поднимая глаз от пульта.

– Вечер, сержант, – ответил Колдуэлл.

Он огляделся. Дежурная смена – шестеро человек. Капрал Миллер у радара. Техник Джонсон у связи. Лейтенант Харрис с планшетом в руках. Ещё трое – молодых, имена которых Колдуэлл не сразу вспомнил. Все сидели за своими местами, смотрели на экраны, записывали что-то в журналы. Работали.

Но Колдуэлл видел, что мысли их где-то далеко.

Может, дома. Может, за праздничным столом. Может, там, где горит ёлка и пахнет пирогами.

Он понимал их. Он сам думал о доме. О жене, которая сейчас, наверное, убирает со стола после ужина. О сыне, который лежит в кровати и не может заснуть, потому что сегодня такая ночь, когда дети не спят.

Но здесь, в этой комнате без окон, о доме можно было только думать.

Колдуэлл снял фуражку, повесил её на крючок и сел за свой стол. Стол был старым, деревянным, с множеством царапин и потёртостей. На нём стояла кружка с остывшим кофе – предыдущая смена не допила. Лежала стопка бумаг – рапорты, сводки, инструкции. И стоял телефон.

Чёрный телефон.

Самый обычный, какие стоят в миллионах домов по всей Америке.

Колдуэлл посмотрел на него и подумал, как это странно. Весь этот штаб, все эти машины, все эти экраны – они созданы, чтобы видеть то, что невидимо. Чтобы слышать то, что беззвучно. Чтобы поймать угрозу раньше, чем она станет реальностью.

А телефон просто стоит и молчит.

Пока не зазвонит.

Колдуэлл взял кружку, сделал глоток. Кофе был холодным и горьким. Он поморщился и отставил кружку в сторону. Посмотрел на часы на стене. Большие круглые часы с чёрными стрелками.

Двадцать два ноль пять.

Впереди была целая ночь. Длинная ночь. Рождественская ночь.

Ничего не произойдёт, – подумал Колдуэлл. – Ничего никогда не происходит в Рождество.

Но он знал, что это ложь.

Он знал, что опасность не уходит на каникулы. Что враги не празднуют вместе с тобой. Что где-то, за тысячи миль отсюда, в других штабах, в других комнатах без окон сидят другие полковники, смотрят на такие же экраны и думают те же мысли.

Мир был полон людей, которые ждали.

Ждали приказа. Ждали сигнала. Ждали момента, когда всё изменится.

Колдуэлл откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Он чувствовал усталость. Не физическую – ту усталость, которая проходит после сна. Другую. Ту, что копится годами. Усталость человека, который всю жизнь смотрит в небо и ищет там смерть.

– Полковник, – сказал кто-то.

Колдуэлл открыл глаза. Это был сержант Томас. Он стоял у стола с планшетом в руках.

– Сводка за вечер, сэр, – сказал он. – Всё спокойно. Три коммерческих рейса над Аляской. Два военных транспорта. Один метеозонд. Ничего необычного.

– Хорошо, – сказал Колдуэлл. – Спасибо, сержант.

Томас кивнул и вернулся на своё место.

Тишина.

Гул машин.

Мерцание экранов.

Колдуэлл смотрел на карту мира, которая висела на стене. Огромная карта, на которой были отмечены базы, маршруты, зоны ответственности. Он знал эту карту наизусть. Каждую точку. Каждую линию. Он мог закрыть глаза и всё равно видеть её.

И вдруг он подумал: как хрупок этот мир.

Как легко может всё разрушиться.

Одна ошибка. Один неверный сигнал. Одна точка на экране, которую кто-то неправильно прочтёт.

И всё кончится.

Он качнул головой, отгоняя мысли. Нельзя так думать. Нельзя позволять страху заползать внутрь. Страх – это яд. Он парализует. Он заставляет сомневаться. А здесь, в этой комнате, сомневаться нельзя.

Здесь можно только делать своё дело.

Следить. Ждать. Быть готовым.

Где-то в углу капрал Миллер тихо напевал. Колдуэлл прислушался. Мелодия была знакомой. Jingle Bells. Старая песня. Простая. Такая, какую поют дети.

Миллер замолчал, словно спохватившись. Покосился на Колдуэлла. Но Колдуэлл не сказал ничего. Он только кивнул – мол, продолжай, если хочешь.

Миллер не продолжил.

Тишина вернулась.

И в этой тишине, в этом гудении машин, в этом мерцании экранов было что-то странное. Что-то, чего Колдуэлл не мог назвать. Ожидание. Но не такое, как обычно. Не напряжённое, не тревожное.

Другое.

Словно ночь сама ждала чего-то.

Колдуэлл посмотрел на телефон.

Телефон молчал.

Он взял ручку и начал просматривать бумаги. Рутина. Подписи. Цифры. Работа, которая никогда не кончается. Он читал, но слова не задерживались в голове. Они проскальзывали мимо, как тени.

Часы тикали.

Стрелка двигалась медленно, словно время стало вязким.

Двадцать два пятнадцать.

Двадцать два двадцать.

Двадцать два двадцать пять.

И тогда, в этой тишине, в этом ожидании, телефон зазвонил.

Звук был негромким. Почти вежливым. Дзынь-дзынь. Не резкий, не требовательный. Просто звонок. Обычный телефонный звонок, какие случаются тысячу раз на дню.

Но все в штабе замерли.

Колдуэлл посмотрел на трубку. Чёрная трубка на чёрном телефоне. Она лежала на рычаге и молчала, но звонок продолжался. Дзынь-дзынь.

Сержант Томас поднял голову. Капрал Миллер обернулся. Лейтенант Харрис замер с карандашом в руке.

Все смотрели на телефон.

Почему – Колдуэлл не знал. Это был просто телефон. Просто звонок. Может, из другого отдела. Может, из штаба. Может, кто-то хотел уточнить данные или передать сводку.

Но почему-то все молчали.

Дзынь-дзынь.

Колдуэлл протянул руку. Его пальцы коснулись холодной трубки. Он поднял её и поднёс к уху.

– Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает, – сказал он.

Голос был ровным. Спокойным. Голос человека, который знает, что говорить.

В трубке была тишина.

Не пустая тишина. Живая. Та, в которой кто-то есть. Кто-то дышит. Кто-то молчит, не зная, как начать.

– Алло? – сказал Колдуэлл чуть мягче.

И тогда, из трубки, донёсся голос.

Тонкий. Высокий. Осторожный.

Детский голос.

– Здравствуйте, – сказал голос. – Это… это правда тут Санта?

Колдуэлл замер.

Он сидел за столом, держал трубку у уха и не мог пошевелиться. Слова застряли у него в горле. Он смотрел на экраны, на которых мерцали светящиеся точки – самолёты, спутники, всё, что летает над миром. Он видел карту на стене. Он видел сержанта Томаса, который повернулся к нему и непонимающе нахмурился.

Санта?

– Повтори, пожалуйста, – сказал Колдуэлл.

Голос в трубке стал тише, словно ребёнок испугался, что сказал что-то не то.

– Мама дала мне номер, – сказал он. – Она сказала, я могу позвонить и узнать, где сейчас Санта Клаус. Что вы следите за ним. Что у вас радары.

Колдуэлл закрыл глаза.

Конечно.

Реклама. Он вспомнил. На прошлой неделе кто-то показывал газету. Местный магазин – кажется, «Сирс» – запустил рождественскую акцию. «Позвони Санте!» Большими буквами. И номер телефона внизу. Для детей.

Только номер был напечатан неправильно.

Одна цифра. Одна маленькая ошибка в типографии.

И теперь вместо магазина дети звонили сюда.

В штаб Континентального командования противовоздушной обороны.

Туда, где следят не за Сантой, а за ракетами.

Колдуэлл открыл глаза. Он посмотрел на телефон в своей руке. На сержанта Томаса, который ждал, что он скажет. На остальных – все замерли, все слушали.

В трубке тишина. Ребёнок ждал ответа.

И Колдуэлл вдруг понял: сейчас он – первый взрослый, который может либо оставить чудо, либо уничтожить его.

Он молчал.

Молчал дольше, чем полагается.

Молчал, потому что в этой паузе было слишком многое.

Его собственное детство – зима в Миссисипи, маленький дом, утро Рождества, когда он проснулся и побежал к ёлке, а там…

Ничего.

Потому что не было денег. Потому что отец ушёл на войну. Потому что мать плакала на кухне и говорила: прости, прости, в следующем году обязательно будет.

Но чудо, однажды исчезнув, не возвращается.

Колдуэлл вспомнил, как он сидел на полу рядом с той пустой ёлкой и думал: значит, это всё неправда. Значит, взрослые врали. Значит, мир устроен не так, как он думал.

И что-то внутри него сломалось в то утро.

Что-то, чего он так и не смог починить.

А теперь, много лет спустя, он сидел в комнате без окон, держал телефон и слышал голос ребёнка, который ещё верил.

Верил, что в мире есть чудо.

Что где-то летает Санта Клаус.

Что взрослые не врут.

И Колдуэлл подумал: я могу сказать правду. Могу объяснить, что это ошибка. Что Санты не существует. Что мы здесь следим за другими вещами – за страшными вещами, о которых детям лучше не знать.

Могу сказать правду и сломать чудо.

Или…

Или могу солгать.

Но будет ли это ложью?

– Санта, – сказал полковник Генри Колдуэлл медленно, словно каждое слово взвешивал на весах, – сейчас находится… – он посмотрел на карту мира на стене, – …над Северным полюсом.

В трубке тишина стала другой.

Лёгкой.

Полной надежды.

– Правда? – выдохнул ребёнок.

– Правда, – сказал Колдуэлл. – Готовится к вылету. Проверяет сани. Олени в порядке. Всё идёт по плану.

– Он скоро прилетит?

– Очень скоро. Но тебе нужно спать. Знаешь ведь правило?

– Какое?

– Санта прилетает только к тем, кто спит. Чем раньше уснёшь – тем быстрее он придёт.

– Я сейчас! – голос звенел от счастья. – Я сейчас побегу спать! Спасибо вам! Большое-большое спасибо, сэр!

– Спокойной ночи, – сказал Колдуэлл.

– Спокойной ночи!

Гудок.

Колдуэлл медленно опустил трубку на рычаг.

Он сидел неподвижно и смотрел на телефон. Чёрный телефон. Самый обычный.

Потом он поднял глаза.

Весь штаб смотрел на него.

Сержант Томас. Капрал Миллер. Лейтенант Харрис. Техник Джонсон. Все. Они смотрели и молчали, не зная, что сказать.

Кто-то в углу тихо хмыкнул.

Потом ещё кто-то.

А потом сержант Томас улыбнулся. Не широко. Не громко. Просто – улыбнулся.

И смех начал раскатываться по комнате. Негромкий. Тёплый. Не насмешливый, а добрый. Смех облегчения. Смех, когда понимаешь, что произошло что-то неожиданное, но хорошее.

Смех, которого здесь, в этом штабе, не было уже очень давно.

– Так, – сказал Колдуэлл, пытаясь вернуть голосу строгость, но сам не мог сдержать улыбки. – Возвращаемся к работе.

Смех стих.

Но что-то изменилось.

В воздухе словно стало теплее. Легче дышать.

Колдуэлл посмотрел на телефон. Потом на экраны. На светящиеся точки, которые двигались по невидимым траекториям.

И вдруг подумал:

А может, мы и правда должны следить за Сантой?

Мысль была глупой. Нелепой.

Но она не уходила.

Снаружи шёл снег. Колдуэлл не видел его – здесь не было окон. Но он знал, что снег идёт. Тихо падает на землю. Укрывает мир белым одеялом.

И где-то там, в этом мире, ребёнок ложится спать, веря, что Санта Клаус летит к нему.

Веря, что чудо существует.

Колдуэлл откинулся на спинку стула.

Ночь дышала тихо.

И в этом дыхании была надежда.

Глава 2. Комната без окон

Штаб – это особое место.

Не такое, как дом. Не такое, как улица. Не такое, как любое другое место, где живут люди.

Штаб – это место, где нет окон.

Колдуэлл думал об этом иногда, в долгие ночные смены, когда время тянулось медленно, как мёд. Он думал: почему здесь нет окон? Официальное объяснение было простым – безопасность. Окна – это слабое место. Через них может проникнуть свет, звук, взрывная волна. Через них могут смотреть враги.

Но Колдуэлл знал другую причину.

Здесь не было окон, потому что люди, которые работают в штабе, не должны видеть мир. Они должны видеть только экраны. Только точки и линии. Только цифры и координаты.

Они должны забыть, что там, снаружи, есть небо. Что под этим небом есть города. Что в городах есть дома. Что в домах живут люди.

Потому что, если помнить об этом всё время, невозможно делать эту работу.

Невозможно сидеть и ждать сигнала, который может означать конец всего.

Колдуэлл встал из-за стола и прошёлся по комнате. Ноги затекли – он слишком долго сидел неподвижно. Он подошёл к большому экрану, который занимал половину стены. На экране светилась карта Северной Америки – от океана до океана, от Канады до Мексики. Зелёные точки обозначали свои самолёты. Белые – гражданские рейсы. Всё остальное было пустотой – тёмной, молчаливой.

– Что-нибудь интересное, капрал? – спросил он у Миллера, который сидел у радара.

– Нет, сэр, – Миллер не отрывал глаз от экрана. – Обычный вечер. Три коммерческих рейса на западном побережье. Один военный транспорт над Монтаной. Всё в пределах нормы.

– Хорошо.

Колдуэлл вернулся к своему столу. Сел. Посмотрел на часы.

Двадцать два тридцать восемь.

Ночь только началась.

Он взял папку с рапортами и начал читать. Техническое обслуживание радарной станции номер семь. Замена оборудования на посту номер четырнадцать. Запрос на дополнительный персонал от базы в Колорадо. Бумаги. Бесконечные бумаги. Армия состоит не только из людей и оружия – она состоит из бумаг, которые никогда не кончаются.

Он подписал один рапорт. Второй. Третий.

Где-то в углу негромко потрескивало радио. Чей-то голос сообщал координаты. Другой голос подтверждал. Рутинный обмен информацией. Механический, почти без эмоций.

Колдуэлл слушал эти голоса и думал о том, что все они – он, сержант Томас, капрал Миллер, все остальные – живут в двух мирах одновременно.

Есть мир снаружи. Мир, где сейчас Рождество. Где в домах горят огни. Где дети не спят, прислушиваясь к каждому звуку. Где пахнет корицей и хвоей. Где люди смеются, обнимаются, дарят друг другу подарки и верят, хотя бы на одну ночь, что всё будет хорошо.

А есть этот мир. Комната без окон. Гул машин. Мерцание экранов. Ожидание, которое никогда не кончается. Потому что опасность не уходит на праздники. Она всегда здесь. Она просто молчит, прячется, ждёт своего момента.

И люди, которые работают в штабе, стоят между этими двумя мирами. Они защищают один мир от другого. Они следят, чтобы опасность не прорвалась туда, где горят огни и смеются дети.

Но цена этого – забыть, что тот мир существует.

Закрыться в комнате без окон и смотреть только на экраны.

Колдуэлл отложил папку. Потёр глаза. Усталость была не физической – она была глубже, где-то внутри, в месте, куда не добраться руками.

– Кофе, сэр? – спросил сержант Томас.

Колдуэлл поднял глаза. Томас стоял рядом с термосом в руках. Невысокий, коренастый, с лицом, которое всегда казалось серьёзным, даже когда он улыбался. Хороший солдат. Надёжный. Из тех, на кого можно положиться.

– Спасибо, сержант, – сказал Колдуэлл.

Томас налил кофе в кружку. Горячий, крепкий. Запах был хорошим – единственный живой запах в этой комнате, где пахло только металлом, пластиком и застоявшимся воздухом.

– Странный звонок был, – сказал Томас негромко. – Про Санту.

– Да, – согласился Колдуэлл. – Странный.

– Ошибка в газете?

– Похоже на то.

Томас кивнул. Помолчал. Потом спросил:

– А вы правильно сделали, сэр. Что не сказали ему правду.

Колдуэлл посмотрел на него.

– Думаешь?

– Уверен, – Томас улыбнулся. – У меня самого двое. Дочке пять, сыну семь. Они тоже ждут Санту. И если бы кто-то сказал им, что его нет… – он покачал головой. – Не знаю. Наверное, это как снять с них что-то важное. Что-то, что им ещё нужно.

– Детство, – сказал Колдуэлл.

– Да, – Томас посмотрел куда-то в сторону. – Детство. Короткое. А потом всю жизнь вспоминаешь его и думаешь – а было ли оно вообще?

Он помолчал, потом словно спохватился.

– Извините, сэр. Заговорился.

– Ничего, сержант. Я понимаю.

Томас кивнул и вернулся на своё место.

Колдуэлл пил кофе маленькими глотками. Он думал о словах Томаса. О детстве. О том, как быстро оно проходит. Как однажды утром ты просыпаешься и понимаешь – всё, больше не веришь. Не веришь в Санту, в фей, в волшебство. Теперь ты знаешь, как устроен мир. И это знание – тяжёлое, холодное – ложится на плечи и никогда не уходит.

Его собственный сын, Майкл, уже не верил. Ему было двенадцать, и в двенадцать лет уже не верят. Но Колдуэлл помнил тот момент, когда вера исчезла. Это было года два назад. Они сидели на крыльце дома, была осень, и Майкл вдруг спросил:

– Пап, а Санта Клаус – это правда ты и мама?

И Колдуэлл не смог солгать. Он посмотрел сыну в глаза и кивнул.

– Да, сынок. Это мы.

Майкл не заплакал. Не закричал. Он просто кивнул, как будто и так знал, просто хотел услышать подтверждение.

– Понятно, – сказал он.

И больше они об этом не говорили.

Но что-то изменилось после того разговора. Что-то, чего Колдуэлл не мог назвать. Майкл стал серьёзнее. Взрослее. Он смотрел на мир другими глазами – не детскими, полными удивления, а усталыми, как будто уже успел разочароваться.

И Колдуэлл иногда думал: может, я поторопился? Может, надо было дать ему ещё год? Ещё одно Рождество, когда можно верить?

Но время не возвращают. Слова не забирают обратно.

Детство кончается, и никто не может этого остановить.

Колдуэлл допил кофе и посмотрел на телефон.

Телефон молчал.

Наверное, тот ребёнок уже спит. Лежит в кровати, закрыв глаза, и видит сны о санях, оленях, о бороде белой как снег. О чуде, которое прилетит ночью.

И Колдуэлл подумал: а вдруг он позвонит снова?

Мысль была странной. Почему он должен позвонить снова? Это был случайный звонок. Ошибка. Одна из тысячи мелких ошибок, которые случаются каждый день – неправильный номер, неверная цифра, случайность.

Но что-то внутри подсказывало Колдуэллу: это не конец.

Это только начало.

Он встал и снова подошёл к большому экрану. Карта мира светилась в темноте. Континенты, океаны, границы. Всё это было здесь, на экране, сжатое до размера стены. Можно было протянуть руку и дотронуться до Европы. До Азии. До Северного полюса.

Северный полюс.

Колдуэлл усмехнулся. Он сказал ребёнку, что Санта находится над Северным полюсом. Просто так, первое, что пришло в голову. Где же ещё может быть Санта Клаус, если не на Северном полюсе?

Но теперь он смотрел на эту точку на карте и думал: а что, если придумать маршрут?

Что, если представить, что Санта действительно летит? Откуда он начинает? Куда движется? С какой скоростью?

Глупости, – сказал он себе. – У тебя есть настоящая работа. Следить за реальными объектами. За реальными угрозами.

Но мысль не уходила.

Она крутилась в голове, как мелодия, которую не можешь забыть.

Маршрут.

Северный маршрут.

– Сэр? – позвал капрал Миллер.

Колдуэлл обернулся.

– Да?

– Всё в порядке, сэр? Вы долго стоите.

– Всё нормально, капрал. Просто думал.

– О чём, если не секрет?

Колдуэлл помолчал. Потом сказал:

– О маршрутах.

Миллер кивнул, хотя явно не понял, о чём речь.

Колдуэлл вернулся к столу. Сел. Взял ручку и лист бумаги. Начал рисовать. Сначала просто линии – бессмысленные, хаотичные. Потом линии начали складываться во что-то похожее на путь. Северный полюс. Гренландия. Исландия. Европа. Азия. Тихий океан. Америка.

Круг вокруг Земли.

Он смотрел на свой рисунок и думал: если бы Санта действительно существовал, если бы он действительно летал, если бы ему нужно было облететь весь мир за одну ночь – каким был бы его маршрут?

И вдруг он понял: это не так уж сложно.

Это просто математика. Время. Расстояние. Скорость.

Если начать с Северного полюса, когда там полночь, и двигаться на запад, по часовым поясам, используя вращение Земли…

Он начал считать. Цифры складывались в голове легко, почти сами собой. Он работал с траекториями всю жизнь. Рассчитывал скорости, углы, координаты. Это был его язык. Его способ понимать мир.

И Санта Клаус, если бы он существовал, был бы просто ещё одним объектом в небе. Ещё одной точкой на экране. Ещё одной траекторией, которую нужно отследить.