– Верь мне

«Ты и сейчас мне врала?»

Почему-то время в этом месте шло слишком быстро, отчего казалось беспощадным. Может, поэтому днём и все эти пятнадцать тысяч человек в городке выглядели старше своих лет. Гуляя по улицам, Элиза удивлялась тому, как половина населения не жалеет времени, проживая всю свою жизнь в этом крошечном порту, не путешествуя по миру, а лишь разглядывая красочные картинки в Интернете. «Когда отец говорил мне о том, что когда-нибудь я пойму его, то, наверное, имел в виду переезд в другой город, когда в старом оставаться до невозможности сложно, а в новый перебираться до невозможности больно, хоть и смотреть на него я буду, как на восьмое чудо света», – думала она.

Бар, к которому её проводил чудаковатый Кристофер со своей мохнатой собакой Лукасом, находился в старом подвале захолустья, а к вечеру подсвечивался маленькими золотыми фонариками, как в Рождество. Вечером Карлинген будто оживал, принося улицам новых людей: вероятно, к тому времени рыба начинала ловиться, а булочки в пекарнях становились вкуснее и более хрустящими, отчего вытаскивали жителей из нор. Желая просмотреть весь город до захода солнца, Элиза катала свой чемодан в радиусе сотни метров от сегодняшнего мероприятия, поглядывала на лица прохожих, и думала о том, как время стало идти медленнее, а их внешний вид наконец соответствовал возрасту.

Некоторые продолжали здороваться с ней на французском, произнося кривое «бонжур», но, на самом деле, французов в городе она не наблюдала, отчего прибывала в ступоре, а другие же обходились своим голландским «халоу», приветливо улыбаясь.

Большая короткая стрелка двигалась к полночи, и она пошла прямиком к бару, чьё мероприятие так ждала весь день.

Вы когда-нибудь слушали песни Эдиты Пиаф? Если, как и Элиза, нет, то вам непременно стоит скупить пару пластинок с её песнями, если же да, то вы, должно быть, знаете, на что способна её музыка: вернуть вас в Париж, даже если вы в нём не были, и доказать, что этот мир невозможен без любви, – её музыку героиня услышала, зайдя в кабак, полный людей в беретах и жёлтых жилетах.

– Бонжур! – крикнула ей девушка, сидящая у барной стойки с такой же шапочкой, как у Элизы, и в пиджаке.

– Я плохо знаю французский, – подсела она к ней, положив свою правую руку на стойку и поставив рядом чемодан.

– Я тоже, – посмеивалась, отпивая алкогольный напиток из своего стакана. – Гарсон! – подозвала мужчину, вытиравшего стеклянную посуду, проговорив картавую «r». – Налейте арманьяк, – щёлкнула пальцами.

– Я не пью, – готовая встать, сказала Элиза.

– Как говорят во Франции, «мы подарили миру коньяк, а арманьяк оставили себе», – придержала её за плечо, – или вы нарушаете традиции?

– Я не из Франции, – уселась обратно.

– Тогда откуда Вы?

– Канада, – девушка хотела выпить глоток напитка, – Торонто. Почему французы оставили арманьяк себе? – но решила, что в новом городе пить с незнакомцами не стоит.

– Себе оставляют лучшее, – протянула руку. – Анна.

Вокруг нас сидели люди, которые, по всей видимости, прятались от Элизы весь день, но теперь она могла в полной мере наблюдать за ними: за их мимикой, голосом, повадками.

– Элиза, – пожала её. – В честь чего праздник? – спросила она.

– «Жёлтые жилеты»6, – указала на всех вокруг, – сегодня во Франции пройдёт новый бунт, – тогда-то Анна и заметила, как страстно бармен подслушивает их.

– Почему ты без жёлтого жилета? – перешла «на ты».

– Я не из Франции, – поправила свою светлую прядь волос с покрасневших от алкоголя щёк. – Амстердам – удивительное место.

– Ты проездом?

– Да, – усмехнулась. – Как раз в Париж: буду учиться на кинорежиссёра. А ты?

– Я?

– В чём хороша ты?

– Отлично играю на фортепиано, – решила солгать Элиза, – на прошлой неделе была в Эйндховене в филармонии, собрала все подаренные цветы и везу на могилу отца.

– И сколько там клавиш?

– На фортепиано? – задумалась. – Семьдесят восемь.

– Врёшь ты лучше, – посмеялась. – На десяток больше, – сделала глоток, чуть удержав алкоголь во рту.

– Как ты поняла, что я солгала? – нахмурила брови.

– Пальцы, – взяла её за руку и подняла вверх, – не музыкальные – мелочи выдают.

– Извини, – прикрыла глаза ладонью. – Я с детства так: неосознанно вру, а потом бывает, что прокалываюсь по глупости. Как– то раз в четвертом классе рассказала всем о том, что мой папа – король, а когда все узнали, что это неправда, то засмеяли меня.

– Засмеяли ребёнка?

– Это же дети: они не будут разбирать, сколько тебе лет и почему ты врал. Сначала в их глазах ты принцесса, а когда опускаешься на сотню рангов ниже, то кажешься и ниже их самих.

– Когда мне было восемь, мой отец беспробудно пил, а мама всегда прощала каждый его замах в её сторону, тогда я всем в школе говорила, что у меня нет отца, а когда тот, выпивший, пришёл за мной в класс, чтобы забрать домой, я сквозь землю провалилась и думала: «Это сон. Это не мой отец и не моя история», – Элиза, ослеплённая, смотрела на девушку напротив глазами ребёнка. – Никто не понимал, что за шатающийся мужчина зашёл в класс, – сделала глоток.

– Как его пропустили? – в ответ Анна пожала плечами. – И что ты сделала?

– Сидела на месте и ждала чуда, – перекинула ногу за ногу. – И знаешь, его не произошло: отец заметил меня, а затем учительница подошла к нему, желая выпроводить из класса. Он указал ей пальцем на меня – весь класс по его велению уставился на мои красные от волнения щёки.

– Все всё поняли?

– Невозможно было не понять: мы похожи как две капли воды, хоть я и была восьмилетней девочкой, а он сорокалетним мужчиной.

– Все тебя засмеяли?

– На удивление, нет, – пощёлкала пальцами, дав знак, что ей нужен ещё алкоголь, – только посочувствовали. Я училась не в той школе, где тебя спокойно могли поливать помоями, и им сходило бы это с рук, – ей налили ещё. – Мама все деньги спускала мне на образование и отцу на алкоголь или наркотики.

– Где она их брала?

– У неё их хватало, – с пальцами у рта Элиза внимательно слушала рассказ собеседницы. – Она работала в собственном кафе в центре маленького и бедного города.

– Это было не в Амстердаме?

– Дуйсберг, – убрала ресничку у глаза, – город, полный заброшенными фабриками и заводами. После него мы с матерью переехали в столицу, а там она открыла сеть кафе-ресторанов, – язык девушки начинал заплетаться.

– А как же отец?

– Мама любила его нездоровой, – закашлялась, – нездоровой любовью, поэтому и водила по больницам в поисках лекарства от бесконечного запоя. Но проще заставить лечь лошадь, чем алкоголика – бросить употреблять. Угадай: чем это всё закончилось?

– Он умер? – в ответ незнакомка спокойно кивнула головой, а та вздохнула от отчаяния. – Ты расстроилась?

– Мне было жаль маму, но внутри я была счастлива, – икнула, – счастлива потому, что никто больше не будет страдать из-за него.

– Мне тоже было больно наблюдать за мамой на протяжении всех лет, пока отец ей изменял, – Анна стеклянными глазами наблюдала за тем, как Элиза отводит свои, рассказывая историю. – Тогда она плакала каждый день, потому что знала об этом, и, листая каждый вечер старые альбомы, спрашивала у проходящей мимо меня: «Что со мной не так?»

– Что ты отвечала?

– Молчала, – крутила безнадёжно головой. – Я шла дальше, а на выходе из кухни размышляла, действительно ли что-то с ней не так или мой отец, и вправду, заново влюбился.

– Она знала об изменах и молчала?

– Как– то поздно вечером мы ехали с ней на машине с дня рождения моей подруги, тогда она остановилась у ближайшей пустой заправки и решила подлить ещё бензина в почти полный бак своими дрожащими руками. Я читала старый комикс своего брата про супергероев, пока он, маленький, спал на заднем сидении, – вытерла подтекавший нос, – но она не пошла к бензоколонке, где-то минуту втыкала в пустоту, а в один момент совсем расплакалась.

– Сколько тебе было лет?

– Я была одиннадцатилетней девчонкой с комиксом в руках, – опустила голову, – и не знала, что делают взрослые, когда кто-то плачет. Это было глупо, но я спросила: «Ты не знаешь, как заправлять машину?» – собеседница звонко рассмеялась, отчего весь бар повернулся в её сторону. – Тише-тише, – прикрыла ей рот. – Она ответила: «Элиза, – захлёбываясь, – я не знаю, как жить, – повязала меня своими руками. – У твоего отца другая женщина, а я его люблю». Мы сидели дальше в обнимку около минуты, пока она не отклеилась от меня и не побежала покупать себе кофе и заказывать бензин.

– Как ты к этому отнеслась? – Анна указала бармену на кувшин с водой, дабы тот налил ей её в стакан.

– Когда растёшь, понимаешь, что твой отец – отдельный человек, у которого есть своя отдельная от тебя жизнь: свои проблемы, свои мысли, своё окружение. И тогда я не понимала, как можно было бросить женщину, с которой у тебя двое детей и кошка. Хоть я и обижалась на него первый месяц, но он всё равно оставался моим «папой».

– А сейчас?

– Сейчас жизнь кажется не такой простой, как в детстве.

– Я бы не смогла врать человеку, которого люблю, сколько бы мне не было лет.

– Это детские замашки моего отца, – Элиза отпила глоток воды из стакана собеседницы, – а теперь и мои.

– Ты и сейчас мне врала? – девушка помотала головой влево-вправо ей в ответ.

Не желающие жалости

Копировать и вставить – когда я впервые её увидела, то подумала о том, как она похожа на мою мать в молодости: такие же прямые тёмные волосы, такие же глубокие карие глаза и такое же вытянутое лицо, но не представляла, чем она могла быть лучше её. В первое время я боялась подходить к ней ближе, чем на полтора шага, но бывало, что мне приходилось сидеть с ней на соседних креслах.

Когда отец впервые попал в аварию страшнее царапины на бампере, Хельга была рядом со мной, пока мама работала ночью, тогда я наконец смогла разглядеть её ближе: заплаканные глаза, потрескавшиеся губы, сверкающий кончик носа, пара детских веснушек и недетский беременный живот.

– Элиза, – от её прикосновений по моей руке пробегали мурашки, – если с твоим отцом что-то случится, я этого не переживу.

– Вы правда любите моего отца?

– Ты ненавидишь меня? – Хельга повернула свою голову ко мне, но я, встревоженная, продолжала смотреть в стену напротив сидения, не понимая, как можно ненавидеть незнакомого человека.

– Нет, – но я её не переваривала так же, – не ненавижу, – как и Хельгу из «Эй, Арнольд».

– Мы познакомились в кафе, и я не знала, что у него есть жена, а тем более дети.

– Вы не знали?

– Я узнала об этом пару месяцев спустя, – закашлялась, – но не от него, а твоей матери.

Взгляд, раньше кинутый на отца и вызывающий во мне чувство бурной нежности, теперь вызывал только отвращение и отчаяние. Я не знала, что хуже: быть его дочерью или сидеть с девушкой, носящей его ребёнка.

– Как? – выронила я.

– Это случайность, – выпивала свой остывший кофе из автомата, – мы встретились как– то в кафе-ресторане вечером, где я обычно работаю, сидя за столиком, а она, чуть ли не падая, зашла выпить чая, вся обеспокоенная и глазами кричащая, что никуда не успевает, – посмеивалась, – тогда я сразу поняла, что у неё есть дети, и была не против того, что она выберет мой столик среди других занятых, потому что я уже собиралась уходить.

– Она не успевала забрать меня с дня рождения?

– Твоя мама говорила: «У Элизы появились новые друзья, и она стала ходить на всякие вечеринки, с которых я не успеваю её забирать», – меня удивляло то, как хорошо она запоминает мелочи. – Я не хотела с ней болтать, потому что сама спешила, но она заставила меня остаться и послушать её. Твоя мама рассказала мне о тебе и твоём брате, а затем вовсе показала семейный снимок и после я узнала, что в этом кафе, в котором мы познакомились с твоим отцом, она впервые увидела своего уже бывшего мужа.

– И ты ей рассказала?

– Я не могла поверить в то, что разрушаю чью– то семью, – сделала глоток воздуха, – Твоя мама показалась мне хорошей, – я улыбнулась, – но тогда она вылила чай мне на брюки и убежала, не оставив и цента.

В те минуты, когда ты узнаешь близкого человека с другой стороны, кажется, что всё, что вы проходили вместе, опускается на уровень ниже и не кажется таким важным и доминирующим. Теперь и отец уже не «папа», и молодая наивная Хельга уже не «злобная потаскуха».

– Я проклинала тебя, – каялась я, – и одновременно не понимала.

– Я бы тоже не поняла, – сделала глоток, – даже в свои двадцать.

Как оказалось, она была старше меня на одного Арнольда – семь лет. Я думала о том, как она только шла в школу, в то время, как папа впервые встретил маму и думал, что влюбился навсегда. Встав со старого больничного сидения, я побежала к автомату со сладостями, желая вовсе исчезнуть. Маленькая монетка упала в щель, но мой батончик с нугой и орехами не хотел скатываться, а застрял.

– Не работает? – спросил у меня мальчик лет пятнадцати, подойдя ближе и, по всей видимости. – Жаль, – тоже хотел что-то сладкое.

– Ты лежишь здесь? – спросила я, притормозив его.

– Хожу, – прихрамывая, он отошёл на два шага назад, указав на ноги, чуть синеватые, – но последние полгода только лежал, – ударил рукой по автомату – и оттуда выпал батончик. – А ты?

– Мой отец здесь лежит.

– Ничего серьёзного? – спросил он своим писклявым голосом.

– Пара переломов.

– С этим можно жить, – его смех смешивался с хрипотой.

В тот вечер я узнала, что его зовут Вильгельм и у него цианоз вперемешку с лишней кучей болячек, из-за которых он провёл приличную часть жизни разъезжая по больницам вместе с матерью, которая уволилась с работы, лишь бы быть рядом. Тогда я и решила, что потеряла «папу», но приобрела нового друга.

– С такими людьми нужно быть аккуратнее, – сказала женщина, подошедшая ко мне после того, его позвала женщина-врач.

– О чём вы?

– Вильгельм тяжело переносит людей и переживает, когда они уходят, – позже я узнала, что со мной говорила его мама. – Ему нельзя волноваться – последствия могут быть печальными.

Таких людей, как он, я встречала только в кино: на грани между жизнью и смертью, больные и обезвоженные, но не желающие жалости.

«Ещё увидимся!»

Карлинген засыпал по мере того, как часто «французы» выходили из кабака и сколько стаканов арманьяка выпивала Анна, сидящая напротив меня, периодически перебивая привкус алкоголя водой и выкрикивая «гарсон!» со своей поддельной картавой “r”. Бармен, всё так же вытирая стекло от пыли, внимательно слушал разговоры девушек, как вдруг время само себя переиграло: в помещение вбежали двое молодых мужчин без жёлтых жилетов.

– Всем арманьяка! – крикнул один из них, изрядно заряженный. – Всем!

С порога двое приметили Элизу с Анной, таких же молодых и красивых, но девушек, отчего встали рядом и делали вид, что им негде сесть, хотя свободных мест становилось всё больше и больше.

– Некуда сесть? – игриво спросила подруга героини, опираясь о стойку.

– Мадам, – один из них был в шляпе, – верно, – после чего снял её.

Второй же точно уставился на Элизу взглядом не влюблённым, а, скорее, говорящим: “Где-то я Вас видел или слышал”, отчего она не сдержалась и спросила:

– Что-то не так?

– Нет, – помотал головой. – Вы случаем не из наших кругов?

– Я из Штатов, – ответила Элиза, забыв свою “правду”.

– Штатов? – повернула свою голову собеседница. – Разве не из Канады?

– Да, – заметно начала волноваться. – Родилась в Торонто, а приехала из Вашингтона.

В отличие от Мюнхаузена у Элизы не было усов, хотя они выступали в лет двенадцать и тут же были деактивированы, но во всём остальном их нельзя было отличить. Говорят, что мужчина никогда и не врал: у него был свой мир, где царствовала своя правда, даже если для всех она была разной.

– Не желаете прогуляться? – спросил первый, определённо менее скромный за второго. – У нас прекрасный городок! А вы, как я вижу, – указал на их чемоданы у стоек, – приезжие.

– Где Вы заселились? – спросил второй, обратившись к Элизе.

– В гостинице у Кристофера, – встав, ответила за неё Анна, – у мужчины с огромной собакой, – тогда я и узнала, что ночевать мы будем в одной гостинице за одну скидку и в соседних номерах.

– Арне Могнсен, – представился первый, чуть задрав голову.

Симон Клаусен, второй из их шайки, был совершенно другим, начиная от полоумного выражения лица и заканчивая статусом в обществе. Особенно Элизу привлекали их не голландские фамилии: “Монгсен и Клаусен не похожи внешне на нидерландцев и зовутся совсем не так”, – размышляла она, разглядывая их лица.

Недолго думая, девушки решили встать и покататься свои чемоданы по ночному Карлингену, особенно красивому, хотя и идея гулять с незнакомцами казалась Элизе чересчур глупой и небезопасной. Они шли стеной отдельными группами, разделёнными по половому признаку. Во время прогулки по улице в основном говорил Арне, временами расспрашивая девушек о прошлом, но Элиза была вынуждена умалчивать детали, где-то недоговаривать, но придерживаться действительной правды о семье, которую рассказывала ещё около пары часов после рассказа про парковку.

– А у Вас? – решила спросить она, посматривая на Симона сбоку.

– Жизнь удалась, – посмеялся он. – С детства живу с родителями в хорошем доме на окраине городка.

– Не думали уехать отсюда?

– Нет. Никогда не узнаешь, как долго мы будем ещё вместе, – шуршал лакированными ботинками по асфальту. – Каждый год, проведённый с родителями, я представляю как шанс пожить с ними немного больше.

– Боитесь их смерти? – неожиданно спросила Анна, чуть пошатываясь, из-за чего подруга держала её за руку.

– Когда Симон был подростком, их семья потеряла Ребекку, – выкрикнул Арне.

– Кто это? – поинтересовалась Элиза.

– Его младшая сестра.

– Не стоит, – Симон начинал отмахиваться руками.

– И знаете, Элиза, – первый выступил за “стену” и шёл спиной вперёд, – они до сих ищут её! Каждый вечер не обходится без того, чтобы он проходится по городу, а в особенности по порту, думая, что она может приплыть сюда.

– Вы верите, что она жива? – спросила Анна у Симона, поглядывая сквозь мою фигуру, замечая, что в ответ он кивает.

Эта бесконечная борьба за веру в то, что всё будет, как раньше, казалась Элизе безнадежной. Традиции, которые проедают до мозга костей, лица, запомнившиеся на всю жизнь, и движения, приследующие людей в виде привычек, остаются лишь в памяти. “Если Ребекка и умерла десять лет назад, то Симон зря её ищет, а если жива, то он вряд ли её найдёт”, – думала она, побоявшись произносить это вслух.

– Как вам наш арманьяк? – спросил Арне с улыбкой.

– Отличный, – ответила Анна, посмеиваясь, – жаль, что Элиза не попробовала.

– Вы не пробовали? – удивлённо спросил Симон. – Почему?

– У меня аллергия на алкоголь, – покашляла. – Как– то раз в детстве мой отец дал мне выпить вина, но оно тут же вернулось ему в бокал.

– Забавно, – ответил он. – Мои родители всю жизнь производят арманьяк, а я тоже ненавижу алкоголь и в жизни пробовал его лишь раз, но сразу же выплёвывал, – улыбнулся.

Мы проходили разные здания, чуть подсвеченные в темноте, начиная от каменной церкви и заканчивая двумя подъёмными мостами, на которых молча разошлись. Моментами Арне рассказывал что-то о пробегающих перед нашими глазами зданиях, а мы глупо кивали или делали выражения лица, говорящие о том, что мы будто бы удивлены, пока Симон в раздумиях, чуть огорчённый шёркал дорогущими туфлями.

– Ещё увидимся! – уверенно крикнул Арне в конце, ускакивая от нас по карлигенским дорожкам.

«Я потерял всё»

Отец становился одной из тех тем, о которой умалчивают, и ходила я в больницу только потому, что хотела хоть глазком посмотреть на Вильгельма – моего нового друга. Когда мы только начинали общаться, то обходились простым «кивком» головой, а затем стали пожимать друг другу руки, как вдруг заметили, что нам хватало взгляда, чтобы сказать: «Привет, я рад тебя видеть!». В один момент это стало отдельной традицией: мы закрывали на секунду оба глаза, даже если один из нас стоял через десять метров от другого, и обходились без слов – молча разговаривали.

Мне хотелось понимать его маму, ненавидевшую меня за моё присутствие в жизни Вильгельма. Куча оправданий в моей голове пролетало, когда я спрашивала её о том, в какую палату в очередной раз перевели моего друга с синими ногами, но та отнекивалась и говорила, что ничего у нас с ним не получится. И каждый раз мне приходилось наперекор матери Вильгельма искать его самой – я находила:

– Винни! – кричала я, забегая в одну из палат, в которой лежали «чересчур» больные дети, – Ты чего тут? – и тогда я не понимала, что он делает в таких местах.

Я называла его именем медведя из «Винни-пуха», потому что он был на него похож: такой же добрый недотёпа, любящий поесть, хотя далеко не вся еда лезла ему в рот.

– Лежу, – уселся на край кровати, – теперь сижу.

– У меня подарок, – протянула батончик с нугой и орехами.

– Аппарат заработал? – положил под подушку.

– Да! – радостно ответила я, хоть и купила этот батончик в супермаркете. – Тебя скоро выпишут? – все в палате уставались на меня, и я нервно убрала глаза.

– Не думаю, – посмеивался он.

– Прогуляемся? – отчаянно спросила я, спасаясь от посторонних взглядов.

Тогда Вильгельм протянул свою руку к окну, под которым стояла инвалидная коляска, и пытался схватить её за ручку, чтобы прикатить к своей фигуре. Недолго думая, я совершила ошибку: помогла ему, подтолкнув поближе.

– Я сам! – крикнул своим писклявым голосом он, вскарабкиваясь туда своим тонким туловищем, а затем подтягиваясь на сидение.

Тяжело наблюдать за тем, как люди борются за жизнь, которой ты живёшь. Пока Вильгельм около пары минут перебирал руками, пытаясь повернуть своё туловище на триста шестьдесят градусов, чтобы полноценно усесться на кресло, я с большим сожалением сдерживала себя, чтобы не поднять его, худого, и не усадить на место за долю секунды.

– Мне покатать тебя? – с улыбкой спросила я, как вдруг он сам тронулся с места, используя все свои пальцы, ёрзающие по колёсам.

– Не надо, – ответил он, бодро провернувшись вокруг себя самого, – впервые на коляске я оказался в лет одиннадцать, – выехал в проход, а за ним не поспевала и я.