– Верь мне

Никогда не верьте осени: она обманчива

Я выбегаю с курткой на плечах и школьным портфелем в руке, огибаю улицу за улицей, стряхивая с лица капли слёз, сажусь на первый же знакомый мне транспорт, чтобы не опоздать на «семейный ужин», оплачиваю проезд и просто еду как можно дальше отсюда.

Вечерний город кажется уже не таким и живым, а все усмешки вне автобуса вовсе не слышатся. Он, еле-еле наполненный людьми, ехал по кочкам и лишний раз напоминал мне о том, что в школе нам так и не рассказали, куда уходят налоги, если не на животных, инвалидов и дороги. Но зато нам предлагали читать глупую литературу, никак не совпадающую с нашим временем, но дающую понять, чем жили люди раньше: как рождались, в кого влюблялись и зачем умирали – постоянное напоминание о неминуемой кончине и существующем времени, потраченном на чтение страниц в двадцатилетней оболочке.

Примкнув к окну с портфелем в обнимку и чувствуя под собой треск, я ждала конечной остановки, на которой мне пора выходить, а затем вовсе заснула.

– Девушка! – меня потрясли за плечо. – Вставайте, – я, вскочив, мигом выбежала из автобуса. – Вырастили наркоманов, – покрутив голой, выдвинулся в свою кабину водитель.

Воздуха не хватало, мои лёгкие не могли полноценно дышать, а сердце колотилось так, будто я выбежала не из автобуса, а из горящего дома.

Сзади послышался звук ускользающих колёс, а я села на тротуар в окружении жилых домов и считала стоящие машины, чей цвет не могла разглядеть: пара чёрных, семь тёмных и одна серая. «Как же тускло», – подумала я, наконец насытив свою кровь кислородом. Недолго думая, я схватила ручку своего рюкзака и понеслась домой, дабы снова услышать мамины расспросы о том, где я была и почему я в новой форме, неподходящей мне по размеру.

Сотни мыслей пролетали тогда у меня в голове – ни одной хорошей и только пара о вкусной домашней еде, ведь я так и не приняла торт внутрь: «может, «повторить чей-то успех», звучавшее от Вильгельма, было лишь якорем, а не предназначением; может, он не так сильно желал этого, сколько мысль о возможном случившемся оставила бы его здесь; а может, он хотел, чтобы люди перестали видеть в нём инвалида?»

Если бы в тот день я не потеряла его, он, вероятно, дал бы мне силы идти дальше, хотя сам всегда говорил, что я «позволяю ему чувствовать себя снова девятилетним», но я так и не сказала Вильгельму о том, что он «заставляет меня чувствовать себя живой».

Провернув ключи в дверном проёме и зайдя внутрь, меня встретила наша кошка, тёршаяся о мои широкие брюки, а затем и мама:

– Где ты была? – спросила, выглядывая из кухни.

– Бег, – покашляла я.

– А форма? – насторожилась она.

– Свою я порвала – дали новою, – сдерживая слёзы и снимая грязную от луж обувь, ответила я.

– Порвала? – испугалась мама.

– Да, – снимала куртку, – такая глупость, – наигранно посмеялась.

– Ты упала?

– Да, – повесила на вешалку.

– У тебя всё в порядке?

– Всё хорошо, мам, – не так уж и уверенно ответила я. – Мне нужно в ванную, чтобы смыть с себя всё.

– Аккуратнее Элиза: я беспокоюсь, – ушла обратно к себе, пока я с горем пополам поднималась по лестнице.

Говорят, что все проблемы решаемы, но моя голова, в то момент забитая сплошными неудачами, кричала мне, что всему пришёл конец: и долгой подстроенная дружбе, и отношениям с отцом, державшимся на волоске, и школьной шаблонной жизни. Тогда, пройдя по недлинной коридору, заглянув в комнату Арнольда, сидящего в отцовских наушниках и слушавшего его любимые песни на плеере, я прошла чуть дальше и очутилась в злополучной ванной, которую крепко закрыла на замок.

Наконец отпустив крайнюю слезу, я закинула свои уши музыкой и, раздевшись, посмотрела в зеркало: бледная, местами проскакивают подростковые прыщи, большие глаза и кривой нос, несуразная форма лица и его аристократический оттенок. Стала набирать горячую ванную, а с ней и искать в маминой аптечке таблетки снотворного, которые, похоже, она уже выпила, но зато откопала баночку валерьянки, что выхлебала в первую минуту, и с мыслью «как же мне жаль» легла в наполнявшуюся водой ванную.

Крайний раз глянула на своё детское полотенце, пару раз посмотрела на свои ладони, что мама раньше сравнивала со своими большими, которые я уже переросла, глянула на лампочку, вкрученную на потолке, свет которой никогда не менялся, и заснула с целью захлебнуться.

Настенный календарь остановился на первом четверге октября. Я, пережив вчерашний ужин, проснулась с больным горлом и раздирающим моё горло кашлем. Почти восстановившийся Арнольд прокричал: «Я заразил тебя бешенством!», а затем убежал собирать свои вещи перед отъездом к отцу, пока мама, пришедшая утром с ночной смены, досыпала свой последний сон.

– Ты точно не едешь? – спросил у меня мой брат, носившийся по своей комнате в поисках комиксов.

– Что мне там делать? – присела на его кровать.

– Это из-за болезни? – наивно спросил он.

– Ты дурак, – хрипев, ответила я, – меня там не ждут.

– А меня?

– Тебя? – озадачилась. – Я бы тебя ждала.

– Правда?

– Самая чистая.

Та поющая осень разбудила нас карканьем ворон и звуком улетающих отсюда на зиму птиц. Она была точно жёлтой с отблеском оранжевого цвета. Тогда осень была особенной – я запомнила её такой.

– Думаешь, – отвернулся от своего маленького портфеля с вещами Арнольд, – отец подарит мне новые плеер и наушники?

– Не-а, – стала крутить кольцо на пальце. – Зря ты едешь с надеждой на то, что что-то да получишь от него.

– Я ему верю, когда он что-то обещает.

– У тебя ещё есть время разочароваться, – посмеялась с кашлем я.

– Ну и ладно, – плюхнулся ко мне на кровать, положив свою голову мне на колени. – Я всё равно буду всем и всегда верить.

– Ты чудной, – улеглась всем своим телом на кровать и я, потрепав брату волосы, – лучше всех вокруг.

– Мне страшно, – скомкался в клубочек.

– Почему?

– На следующей неделе снова в школу – меня там ненавидят.

– Говорят, ты лез под мяч, – сказала я.

– Лез, – чуть прикрикнул он, – но нельзя же бить меня им.

– Ты не заслуживаешь боли Арнольд, но сам же её и провоцируешь.

– И что мне делать?

– Гуляй с ребятами своего возраста и не лезь к старшакам, – вытерла слезливые из-за болезни глаза.

– Арнольд, – постучавшись, открыла дверь мама, – я выпью кофе – и мы поедем.

– Хорошо, – вскочил с кровати, случайно ударив меня по животу головой.

Выйдя из комнаты и оставив Арнольда наедине со своими игрушками, я пробежала по лестнице в сторону кухни, на которой за барной стойкой сидела мама и заваривала себе кофе.

– Зачем ты ездишь к нему? – наконец задала я этот вопрос.

– Ты же знаешь, Элиза, – засыпала пакетик, – его новая жена не может ставить ему уколы после давней аварии, а я медсестра.

– Ты до сих пор любишь его? – спросила я, стояв у входа и опираясь о стену.

– Нет, – залила кипятком кофе, – у меня же есть Ричард.

– Ты про чай? – неловко пошутила я.

– Завтра он работает в ночную, а в пятницу обещал, что мы все вместе посмотрим «Назад в будущее».

Я не понимала, врёт ли мама, когда говорит о том, что отпустила отца, но знала, как же нас всех любит её новый мужчина Ричард, постоянно присылающим нам подарки и желающий встретиться. Как– то раз вне удалось поговорить с ним по телефону, пока мама принимала ванную, и тогда я почувствовала то, что должен чувствовать каждый ребенок – необходимость близкому.

– Он хороший, – присела рядом с ней.

– Думаешь, он заменит Арнольду отца? – шёпотом спросила она.

– Да, – кивнула головой, – и мне тоже.

– Я наконец спокойна.

Мы наивно посмотрели друг на друга, и в её морщинистых глазах, на которые моментами падали жёлтые лучи, бегающие по всей кухне, я наконец прочитала «счастье». Она снова обрела его. Это было чудо, о котором снимают фильмы и пишут книги.

Даже если его, на самом деле, не существует, а мы решили называть им ту самую доброту, что получаем в ответ. Чудо.

Вечером, когда солнце собрало впереди себя всевозможные тучи, а погода предвещала град, я проснулась от сухости во рту и спустила вниз в полную темноту попить воды, но мои уши тут же заполнились неприятным звуком от пищащего звонка на домашний телефон.

Я, сонная и бледная от болезни, подняла трубку, отчего тут же её повесила. «Элиза Броер?» – «Да» – «Ваша мать и ваш брат попали в автокатастрофу – они скончались на месте».

Из глаз тут же потекли слёзы, жидкости во рту совсем не осталось, а рот был прикрыт моими двумя ладонями – я кричала в себя, присев на холодный пол, но затем резко выбежала на улицу, на которой только начинал идти дождь и невтерпёж выпустила из-за своего рта все те злость и обиду, что испытала. Ливень начался – я промокла насквозь.

Никогда не верьте осени: она обманчива.

«Удачное совпадение»

– Не корми собаку мучным, – сделала замечание Элиза «маме».

– А что будет? – улыбнулась людям вокруг. – Она располнеет? – все рассмеялись.

– Не надо, – со злобой сказала ей девушка.

– Пускай съест, – выкрикнул кто-то из жителей.

– Давай малыш, – достала булочку в белой обёртке, как друг Элиза ударила «маму» по руке и забрала её. – Да как ты смеешь? – оттолкнула «дочь» в сторону.

– Вот смешные, – приезжие стали шептаться. – Пойдём отсюда.

– Постойте! – крикнула им в след женщина. – Мы же шутим, – улыбнулась, но так и не смогла их остановить. – Кристофер! – позвала она уже знакомого Элизе мужчину и указала на двери.

Карлик с лицом ребёнка выбежал из-за барной стойки и, заперев выход, встал на проходе.

– Кристофер? – узнала его девушка.

– Элиза, дорогая! – неловко засмущался. – Как поживаешь?

– Немедленно все оставайтесь на месте, – женщина обратилась ко всем.

– А то что? – дерзко спросил один из приезжих парней.

– А то что? – зашла за барную стойку и достала бутылку. – Мои люди здесь вольют тебе это в горло – и через полчаса ты, – подошла к нему впритык, – в лучшем случае, ослепнешь, – поставила на один из столиков с доской для шахмат. – Так что усаживаемся и играем.

Все, напуганные до мозга костей и не очень, нервно подходили к своим столикам, пока весёлый Кристофер рассматривал цифры на своих наручных часах.

– Начинаем, – сказал оратор и велел всем запускать шахматные часы.

Мозг думал туго. Мысли были не о том. Всё шло не по плану.

– Она правда всех напоит? – испуганно спросил у Элизы усач.

– Правда, – пробормотала она ему в ответ, – она может.

– Падение флажка! – крикнул ведущий парню, с которым «мама» играла в шахматы.

– Побоялся парень, – чуть вспотев, сказал мужчина.

– И я боюсь, – вдохнула Элиза, – но вы проигрываете.

– Неизвестно, что она ещё сделает с победителем – все сейчас начнут сбегать, – шептал он.

– Вы выиграли, – ведущий поднял руку девушки. – Мужчина может отходить в сторону, – покрасневший усатый убежал.

Никакой музыки – звуки стекающего пота и тикания часов. Следующие партии проходили быстро оттого, что никто больше не желал играть, а думал о том, как бы побыстрее узнать, что будет дальше. Последняя игра проходила между Элизой и «мамой». Женщина больше не смотрела на девушку как на «дочь», но была уверена, что та поддастся ей во имя семейности.

Пара пар минут – и «мама» начинает задыхаться: её лёгкие набирают большое количество воздуха, а кислород наполняется алкоголем – на последнем ходе она теряет координацию и падает со стула.

– С вами всё в порядке? – подбежал Кристофер.

– Чертовка! – крикнула она Элизе из-под лба. – Помоги встать, – как вдруг вовсе набросилась на «дочь», сбив шахматную доску со стола.

– Отпусти! – кричала она, носясь с ней по всему бару, пока Кристофер их разнимал.

Корзинка с ядовитыми булочками опрокинулась от того сумасшествия, которое вытворяла эта семья, а всё содержимое выпало на пол – собака накинулась на них.

– Лукас! – закричала Элиза, оттолкнув женщину, но не успела предостеречь животное, умирающее от капли яда.

Жуткий лай, а зачем скул раздался на весь бар: пёс перевернулся на спину, качался на ней, а потом вовсе закрыл глаза.

– О нет, – женщина кинулась к собаке, оставив «дочь», – мой малыш.

Воспользовавшись моментом, Элиза, растерянная от смерти собаки, подбежала к Кристоферу и стала насильно забирать у него ключи, как вдруг все находящиеся, кроме жителей, стали ей в этом помогать, придерживая мужчину. Она, быстро открыв дверь, кинулась убегать, но её тут же остановил долгий вой собаки с ещё чуть открытыми и смотрящими на неё глазами, лежавшую рядом с хозяйкой.

Десяток приезжих пулей вылетел из бара, оставив там жителей вместе со своей «королевой».

– Убегаем! – кричал ей усатый, но картинка впереди неё расплылась, а звук вовсе пропал. – Беги! – схватил её за руку, пока было ещё время.

За что-то приходилось платить натурой, за что-то – деньгами, а за свою свободу Элиза отдала чужую и даже чуть более ценную, чем человеческая, жизнь. Девушка, откинув в сторону руку мужчины посреди дороги, решила, что не даст пропасть и своей знакомой Анне, до сих пор сидящей со своим суженным на лавочке, прямо держа спину.

– Уходим, – подбежав, схватила она её за запястье.

– Куда? – озлобленно спросил Арне и, встав, оттолкнул Элизу.

– Не губи её!

– Она останется здесь.

– Мне здесь нравится, – сказала Анна девушке.

– Как же так? – пустила слезу. – У тебя же в голове была другая жизнь, – встала на колени. – Прошу: оставь его!

– Мне нравится здесь, – ответила девушка.

– Ты врёшь! – встала с земли и ударила девушку по щеке, но та и глазом не повела.

– Побежали, Элиза, – уговаривал её усатый.

– Беги Элиза, – с усмешкой сказал Арне.

Франция потеряла очередного талантливого режиссёра в виде Анны, встретившейся одним вечером героине в баре. Из живой и сверкающей девы, мечтающей снимать фильмы и бестолково знающей французский, она превратилась в тусклую и кем-то слепленную пустышку.

Собрав ноги вместе и краем глаза увидев «маму», выбирающуюся на коленях из бара, Элиза вместе с усатым мужчиной побежала в сторону особняка Клаусенов, чтобы забрать Мону.

– К порту! – крикнул, притормозив, усач.

– Нет, я не могу, – запыхавшись, сказала девушка.

– А куда?

– Мне нужно «отобрать» подругу у сумасшедшей семейки, – указала пальцем в сторону, – она там.

– А дальше?

– У неё лодка – уплывём.

– Я могу помочь, – амбициозно предложил, вероятно, влюблённый в Элизу мужчина.

– Не надо, – повертела головой вправо-влево, – уплывай как можно дальше и раньше, – чуть отдохнув, побежала дальше, пока усач остался стоять на месте.

Подбежав к высоченному забору, Элиза столкнулась с проблемой в виде закрытой калитке, которая тут же решилась: Мона, увидев девушку через окно, выбежала открывать ей ворота.

– Где все? – обняв её, спросила Элиза.

– «Папа» в саду, а Симон – в маяке, но я не знаю, сколько у нас есть времени, – взяла девушку за руку и потащила за собой. – Лодка, старая и деревянная, уже в гараже – можем бежать.

– Я не могу, – остановила на входе в дом её Элиза. – Мне нужно найти свои старые вещи.

– Старые вещи? – с усмешкой спросила Мона. – Они вот– вот вернутся!

– Лодка стоит, все заняты – у нас есть время! – уверяла её девушка. – Ты знаешь, где они?

– Вероятно там, где и подписанные пакетики для булочек, – они побежали дальше в сторону тайного подвала.

Зайдя в дом, они тут же встретили «папу», умывавшегося после работы с виноградными полями.

– Где «мама»? – обратился он к Элизе.

– Она завела меня сюда и пошла дальше играть в шахматы.

– Ты проиграла? – отчаянно спросил он.

– Да.

– Не расстраивайся, – постучал левой рукой по её плечу.

«Татуировка в виде маяка, тонкие обветренные губы и улыбка в форме луны – первая любовь», – рассказывала «мама».

«И, видимо, последняя», – подумала Элиза, увидел символ на левой руке мужчины.

– Мона помогает мне найти шарики для игры в гольф, – сказала девушка «папе».

– Хорошо, – настороженно посмотрел на служанку. – И зовите, когда будете играть! – посмеявшись, пошёл в гостиную.

Конура, как у собаки, через которую они лезли, уже сыпалась от старости и создавалось впечатление будто вот– вот обрушится вместе с домом. Пролезая внутрь и закрыв за собой дверь, послышался мотор от машины – кто-то приехал.

– Удачное совпадение, – сказала Мона, спускаясь по лестнице.

«Карлинген»

Эта пустошь в голове, пока ты подходишь к яме, в которой раньше хоронил лишь мёртвых жаб, смотришь вниз и натыкаешься на красный бархатный гроб, который выбирала с новым мужчиной матери пару дней назад, резко наполняется мыслями о том, насколько неуловимо и жадно время: оно не дало мне и минуты, чтобы попрощаться.

Я вспоминаю мамины признания, что оставила без ответа, подхожу к Ричарду и зарываюсь в его тёплую куртку, пока на улице мороз. Кто-то сравнивает боль от кончины близкого человека с разрывом сердца, кто-то другой – с болью под рёбрами, но я бы рассказала о пустоте внутри, через которую несётся стая лающих собак в беззвучном режиме, если бы не старалась врать самой себе.

Он был таким, каким я представляла его всё это время: статный мужчина с красивой бородой и добрыми глазами, прячущимися за круглыми стёклышками очков. Его любви не было придела: Ричард жил со мной до самой зимы, а затем вовсе предлагал продать свой дом, чтобы мы жили вместе, ведь всё здесь напоминало ему о любимой женщине, а мне – о матери. Но мы выкинули все вещи: и старую одежду, и подаренные на Дни рождения игрушки, и лопатку, которой мама переворачивала блины, и комиксы Арнольда о супергероях, и кассету с фильмом «Назад в будущее».

За всё время видела я своего отца лишь дважды: на похоронах и у нас дома перед тем, как он проиграл все свои деньги в покер и не стал выпивать по вечерам, а затем и не был уволен с его стабильной и, как ему казалось, вечной работы. Но и его мы решили выбросить.

Я всегда думала, что лучшим лекарством от боли станет время. И я ждала, хотя меня постоянно меня вопросы: «Сколько ещё ждать? Сколько мне ещё мотать этот срок?» Самое страшное заключается в том, что в нас не встроены часы: мы не знаем, как долго будем по-настоящему любить, сколько скучать, как часто будем вспоминать и будем ли вообще.

Время текло, но легче не становилось. Каждое утро начиналось со школы, в которой я постоянно спала, местами слушая извинения моих старых друзей за содеянное, а каждый осенний вечер – с пробежки до дома Вильгельма, которого я вечно искала и заканчивался вкусной домашней едой Ричарда, что он готовил, отвлекаясь от остальных забот.

В тот день наконец за долгое время выпал запоздавший снег – канун Рождества – меня вызвали к директору перед тем, как впопыхах выгнать из школы на улицу в метель. Бродя по коридорам, украшенным яркими звёздочками и тёмно-зелёными ёлками, я ждала, пока директор выйдет из своей ложи, а его бухгалтерша не позовёт меня внутрь.