- -
- 100%
- +
– Зорин, мне, по правде говоря, уже самому надоело ходить в адъютантах. Сам не знаю, чем занимаюсь. Целый день только и делаю, что приказы жены полковника Сычёва исполняю по его велению, – жалился Копылов.
– Села она ему на шею, – съязвил Зорин.
Копылов наморщил нос и тяжело вздохнув, продолжил:
– Им как Бог послал сынка под старость, так они только о нём и думают.
– Его превосходительство, Григорий Петрович последнее время потворствует Сычёву. Тот у него в фаворитах ходит, – продолжал язвить Зорин.
– Сычёву сегодня генерал вручал наградное оружие, от командования, я присутствовал на вручении. У револьвера рукоятка в перламутре с надписью памятной. Григорий Петрович конечно генерал по званию, но не командующий фронтом, а на рукояти себя поставил указом о награждении.
Зорин, рассмеявшись, подковырнул:
– Генерал Шатров авторитет. Сычов его получил награду за заслуги перед Отечеством по предоставлению фуража и провианта. Рука руку моет. Ясно. Ты, я смотрю, тоже животик распустил.
Зорин деликатно похлопал ладонью по животу Копылова и оба они рассмеялись.
– Да ладно тебе, поди, завидуешь? – отшутился Копылов.
Эпизод 8
1920 год. Лето.
Сотник Вахромей Ипатьевич подъехал к штабу верхом на конях с четырьмя казаками и, оглядев пленных, искоса приветствовал поручика Копылова кивков головы, а Зорину лично выказав благодушие, дабы часто с ним встречался по службе, произнёс:
– Здоров будешь Зорин.
– И вам почтение Вахромей Ипатьевич, – ответил Зорин.
– Голытьбу на распыл ведёшь? – пытал сотник.
– Пока под замок посажу, – осторожничал Зорин.
Сотник закрутил конём, бросил словами злобу в счёт Никифора:
– В овраге закопать их надо живыми, чтобы свет милым не казался.
Никифор смотрел на Сотника из-под бровей злобно и Сотник, разжёвывая слова, произнёс ему с угрозой:
– Что смотришь на меня злобно? Зенки твои бесстыжие. На чужой каравай рот раззявили, голытьба босоногая.
Сотник наотмашь ударил нагайкой Никифора, но тот перехватил её рукой и не отпускал, держал крепко, без страха в глазах. Казаки Сотника всколыхнулись, оголили клинки, вынув холодную сталь из ножен, с затаённой радостью на лицах.
Сотника передёрнуло телом от наглости Никифора и он, сквозь зубы процедил ему, чтобы не выдать своё негодование перед казаками:
– Смотрю больно смелый ты. Ну-ка, руки убрал прочь!
Никифор отпустил нагайку и ответил Сотнику спокойным голосом, но вызывающим тоном:
– Велика ли забота правым быть, да нагайкой охаживать тех, кто ответить не может.
Казаки Сотника засмеялись поначалу, а потом трое казаков, скаля злобно зубы, окружили верхом на конях Никифора, четвёртый отъехал к стойлу, слез с коня и привязал его к перекладине за уздечку.
Сотника зацепил смелый ответ Красного командира и что-то туманом, из далёкого прошлого накатило на него седою памятью. Но не смог он вспомнить, из-за лютой ненависти к новой Советской власти, из-за своего, хотя ещё крепкого сложения, но седого возраста, мальчонку босоногого со своей станицы, которого сам и учил владеть оружием. Не помнил Сотник лица того мальчика, который лучше всех научился на палках драться и владеть приёмами казачьего боя, стёрло время память.
Не помнил он его отца, который для сына своего поменял часть надела земли на коня, упросив тогда ещё не Сотника, а крепкого станичного казака с крестами на груди за бои, научить его сына, вместе с зажиточными пацанами наравне держать крепко клинок, чтобы сын с детства чувствовал силу, переданную от воина.
А, мальчик вырос и выбрал путь другой, пошёл с той властью, которая идеей свой поделилась с простым людом и не гнушалась бедностью. Был выбор для мальчика, ставшего мужчиной, завоевать своё место под солнцем, без классового разделения. Застила лютая ненависть глаза Сотнику и произнёс он Никифору, не помня давнего прошлого:
– Ой, ли, нагайка для тебя в самый раз, али тебя клинком рубануть, чтобы пыл твой остудить?
Никифор узнал Сотника, но даже бровью не повёл, только посмотрел по сторонам и, видя коней привязанных к перекладине стойла, решился бежать и для этого начал сам провоцировать седого, напыщенного казака на ситуацию удобную для своего замысла. Он дерзко ответил Сотнику словами, как плевком в лицо:
– Рубани, тебе ж не зазорно убивать безоружных.
– Ах, ты щень, – завёлся Сотник в ответ, тоже ища повод на драку. Он закрутил конём, а казаки его гарцевали жутью на скакунах вокруг пленных.
Зорин не на шутку заволновался, зная нрав Сотника и добро, сказал ему:
– Не затевай бучу, Вахромей Ипатьевич, пленных ещё не допрашивали. Генерал Шатров приказал не трогать красно-пузого. Ты посмотри на него, еле на ногах стоит, того и гляди раньше времени помрёт. Что я Григорию Петровичу отвечу?
Копылову было скучно и он, пожелав повеселиться, успокаивая, похлопал дружески по плечу своего закадычного дружка:
– Тебе-то чего Зорин, пусть потолкуют, а мы на комедию поглядим. И так скука зелёная. Не переживай, штабные все разъехались, остался только писарь и дневальные. Генерал Шатров с Сычёвым отмечают награждение полковника.
Скучно было всем. Казаки и солдаты, от скуки ради подходили к месту нарастающей конфликтной ситуации.
Копылов подошёл к телеге с амуницией, достал клинок из кучи скарба и, возвратившись к Никифору, протянул ему холодную сталь, подначивая ситуацию, о которой только и мечтал Красный командир.
– Бери, ты же смелый, ответь Сотнику, – с издёвкой, проговорил Копылов.
Казаки смеялись, улюлюкали над Никифором, видя состояние слабости его тела.
– Это тебе не с колокольни брехать, – злорадствовал один из казаков.
Никифор притворно, как профан, с глупым выражением лица оглядел клинок, а казаки и солдаты предвкушая увидеть балаган, раздались в большой круг.
– Это чтобы вам оправдание было, мол, я с оружием на вас напал? – уточнил Никифор.
Сотник обнажил свой клинок и сурово предупредил Никифора:
– Не базлай. Назвался груздём, полезай в кузов.
Один из казаков Сотника, Макар подначивал Никифора:
– Хорош титьки мять, вояка.
Белогвардейцы смеялись от души, когда ещё выпадет счастье почувствовать на отдыхе радость от злобы к комиссарам, просто и без напряжения.
Казак Сотника Ефрем нервно сказал Никифору:
– Бери железо, покажи себя.
Кто-то из толпы зубоскалил: – Он только языком молоть умеет, – и Никифор взял клинок в свои руки.
Казаки продолжали гоготать, шлёпать себя по ляжкам ладонями от смеха и Ефрем обратился к Сотнику, где каждое его пророненное слово отдавало лютостью:
– Дозволь мне Вахромей Ипатьевич окропить кровушкой комиссарской пыль дорожную.
Казаки Сотника разъехались на три стороны от Никифора, а Сотник вложил клинок в ножны, слез с коня и, ведя его в поводе, подошёл к лестнице штаба, встал рядом с Зориным.
Пленный Красноармеец Петров тоже отошёл в сторону, чтобы в этой буче его не зацепили ненароком.
Ефрем вынул свой клинок из ножен, играл им как соломинкой, со свистом рассекая воздух сталью.
– Ну, что воин? Помолись своему Красному вождю, – предупредил он Никифора.
Глаза Никифора впились в привязанных коней к перекладине стойла, он искал момент добраться до них сквозь толпу солдат и опустил руки с клинком вниз, провоцируя словами казаков на свой план побега:
– Да где ж мне вас достать, вы все на конях.
Ефрем, раздосадованный подковыркой Никифора, сплюнул в дорожную пыль, спешился с коня и бросил нервно словом своему соратнику Дугарю:
– Дугарь, прими коня.
Казак Дугарь подошёл к Ефрему и, взяв под уздцы его коня, с неохотой пошутил:
– Ефрем, чего ты с ним завязался? Он окромя прокламаций в руках ничего не держал. Посмотри на него, плюнешь, переломится.
– Погодь Дугарь, дай душу отвести, – дышал злобой Ефрем.
Дугарь отошёл в сторону с конём в поводе. И сошлась в поединке лютая ненависть Золотых погон против Советской власти. Ефрем вертел клинком играючи и Никифор понимал, что любая оплошность перед таким противником будет цена его жизни и глумлением над идеей за которую он не щадил своей крови. Ещё он понимал, что нельзя ему никого убивать до того момента, пока он не оттеснит эту, может быть последнюю свою драку кровавую до стойла с лошадьми, чтобы ветром вольным уйти от Золотых погон на быстром скакуне. А, жить он хотел и жену свою хотел увидеть и хотя гордость давила, что он потомственный казак, а под Смоленском жил примаком у жены из села Студёного родом, он переборол своё самолюбие для достижения своей цели.
Никифор выставил на вытянутой руке клинок вперёд перед собой, залюбовался Смертью на конце острия. Красный командир чувствовал силу внутри себя и, хотя видел умелого воина перед собой, но в грош его не ставил, потому, что судьбу свою, как он думал, держал в своих руках крепко.
Ощерив клинок клыком волка, Никифор был уверен в удачном завершение своего плана, потому, что не видел равных себе в бою.
Ефрем пошёл медленно на Никифора, играя клинком в круг себя. Чей-то голос из рати казачьей, подначивал:
– Покажи ему Ефрем «Кузькину мать».
Ефрем произвёл выпад, нанёс удар клинком сверху вниз наискось, слева на право, в ответ на что Никифор, даже не сдвинувшись с места, лишь кистью руки с клинком своим отвёл удар противника в сторону. Ефрем насторожился, отступил на шаг, назад продолжая вертеть клинком. Затем казак нанёс удар сбоку, но Никифор таким же «Макаром» парировал.
Казаки затихли, а Сотника давила жаба, видя, что удары не приносят пользы его казаку, потому, что движения Никифора напоминали Сотнику его собственный стиль ведения боя.
Пробы Ефрема на прочность своего противника вызвали нетерпение в рядах Белогвардейцев, и они шумно негодовали. Не выдержав подначки соратников, Ефрем ринулся от злобы на Никифора и нанёс удар сверху, на что Красный командир, отбил его клинок вправо, шагнул к Казаку вплотную с разворотом спиной и, чуть присев, протянул свой клинок через свою подмышку, уперев остриё в живот противника и, застыл, глядя на Сотника.
Казаки ахнули. Ефрем камнем стоял, с поднятым в руке клинком и капля холодного пота страхом окончания жизни застыла на кончике его носа.
Щемящей тоской отозвался этот приём у Сотника в сердце, и он скрепя зубами отвернулся в сторону.
Тут казаков и понесло. Двое казаков Макар и Волчан спешились с коней. Сверкнула злобно сталь.
Никифор ударил пяткой в колено Ефрему и тот, припав на ногу, рубанул по Никифору, на что командир среагировал молниеносно, отпрыгнув в сторону и подставив свой клинок за свою спину, где сталь Золотых погон лишь скользнула по лезвию Красной власти.
Толпа отодвинулась кругом в сторону коней, и Никифор почти был у цели. Казаки сами ему помогли, взяли его в круг, раздав толпу зевак, так, что Никифору оставалось лишь сделать рывок к коням.
Макар бодрил Ефрема:
– Шустрый он больно от того, что ему от страха голову повредило.
Казаки хорошо бились, но у них не было того куража и мастерства, что вложил Сотник маленькому мальчику из прошлого, любя его, как самого лучшего ученика. Сотник уже уверен был, что когда то знал Никифора, только лица не мог вспомнить.
Никого из казаков не лишил жизни Никифор, только работая клинком сверх человечно, в страшной, неравной схватке отражал их удары настолько искусно, что слеза горечи пробила Сотника, за то, что нет в его рядах этого орла, отчаянного и дерзкого.
Никифор был уже у цели и посёк насмешливо Ефрема последним ударом по щеке лезвием своего клинка. Изловчившись, он рванулся к коням, вскочил в седло гнедого жеребца, клинком рубанул по привязанной уздечке и вдарил пятками в бока своей удаче.
Конь встал на дыбы и понёс Никифора сквозь толпу казаков к дороге спасения. Казаки и солдаты взялись за оружие и начали бес толку палить по Никифору. Пролетая на полном скаку мимо Сотника, Никифор рубанул Макара клинком по спине. Казак охнул и осел на землю. Стволы винтовок были направлены на Никифора и Сотник, сам не зная, почему не смог допустить смерти этого отважного человека. Седой казак вскочил в седло своего коня, выдернул из кобуры наган и с локтя выстрелил в коня под Никифором. Конь завалился на бок, казаки и солдаты налетели вороньём на Красного командира.
Петров трясся телом от увиденного ужаса, когда Белогвардейцы терзали тело Никифора. Они его били ногами, молотили прикладами, но видно небеса управляли жизнью Никифора.
Сотник въехал в толпу озверелых белогвардейцев, выстрелил несколько раз в воздух и крикнул гортанным голосом казакам:
– Осади! Осади, кому говорю!?
Белогвардейцы остановились, Сотника уважали, да и боялись его нрава лютого.
Никифор лежал в дорожной пыли, как пельмень, обваленный в муке. Лица не было видно, одно месиво, вся одежда сплошная кровь, но он был жив и приподнявшись на локоть своей руки, посмотрел с усмешкой израненных губ на Сотника.
Сотник, проглотив ком боли проговорил – Никому не трогать его, так сказал генерал Шатров, – затем посмотрел на Никифора и с надеждой спросил: – Ты орёл сам-то случаем не из казаков будешь?
Никифор собрал свои силы последние и, сплюнув кровавую слюну, ответил, еле выговаривая слова:
– Нет, я из Питера.
Эпизод 9
1920 год. Лето.
Белогвардейцы отволокли Никифора, находившегося в состоянии беспамятства в сарай, стоявший недалеко от здания штаба и бросили на солому. Петров шёл сам, дёргаясь от жалости к командиру нервным тиком. Белогвардейцы закрыли их на засов и оставили сторожить под началом солдата бывалого, не в молодых годах.
Тихо, по-летнему на город опустился вечер. Духота спадала, и первая ночная прохлада остужала израненное тело Никифора. Петров суетился возле командира.
Им оставили воду в ведре, и Петров смочил в нём кусок материи, оторванной от своей гимнастёрки, обтёр лицо Никифору. Слёзы счастья, что Никифор жив, капали на лицо командира из глаз его ординарца, молодого, неопытного, но преданного солдата.
* * *Стемнело.
Никифор очнулся, открыл глаза и Петров тихим голосом проговорил ему:
– Жив. Ты командир не держи на меня зла. Главное ты жив. Я тебе там ничем не смог бы помочь.
Никифор улыбнулся, скривив от боли губы, приподнялся на локте. Петров помог ему сесть, поддерживая его в спину.
Сильный был Никифор. Петров дал ему напиться воды из ведра и сел на солому рядом с командиром, обняв его за плечи.
– Ну, ты как себя чувствуешь? – не к месту задал вопрос Петров, видя израненное тело Никифора.
– Хорошо я себя чувствую, лучше, чем покойник в гробу, хотя бы говорить могу. Ты мне лучше ситуацию обрисуй, – стонал Никифор.
Петров оживился, начал говорить на ухо Никифору приглушённым голосом:
– Стережёт нас не казак, солдат. Щели в двери руку просунуть можно. Замка нет, только засов с той стороны. Сидит рядом с дверью на чурбаке и не спит зараза, курит часто. Беляки успокоились. К часовому подходили казаки, слышал я, хотят за Макара посчитаться с нами, ну которого ты рубанул, когда удирал.
– Я не удирал, а с боем прорывался сквозь ряды противника, – ответил задетый словом Никифор.
Петров замахал руками в знак согласия, лишь бы командир не нервничал:
– Да, я это и хотел сказать, когда ты с боем убегал от противника, а я всю обстановку запомнил.
– Послал мне Бог ординарца, – спокойным тоном проговорил Никифор.
Петров, состроив обиженную гримасу лица, продолжил:
– Причём здесь Бог? Меня вы сами к себе назначили ординарцем, – перешёл на вы Петров, – да и в Бога вы не веруете.
– Кто тебе сказал, что я не верую? – спросил Никифор.
– Так партия и сказала, что только Красный командир для бойцов и царь и Бог.
– Пустомеля ты, – сплюнул Никифор.
– С чего я пустомеля? Может быть, у меня тактика такая была. Я знал, что сорвётся побег с боем сквозь ряды противника и сберёг основные силы нашего отряда, то есть меня.
Никифор засмеялся, отдаваясь из лёгких кашлем с кровавой слюной, затем приказал:
– Значит так. На дворе уже темно. Казаки точно в ночь придут к нам, могут и порешить нас, от злобы за своего дружка. Помоги мне встать.
Петров молча, помог встать Никифору на ноги. Командир постоял немного, размял ноги. Видно было, что он превозмогал свою боль в теле. Затем Никифор медленно подошёл к двери и посмотрел на улицу сквозь щель досок.
Часовой достал кисет, вынул из него полоску бумаги и начал сворачивать цигарку. Никифор отошёл от двери, прислонился спиной к стене. Петров встал рядом с ним и спросил:
– Ну, что, как прошла разведка?
Никифору было смешно, он не мог понять дурак его ординарец или хитрый. Вроде парень служил исправно, но при всём этом иногда вёл себя непредсказуемо.
Никифор говорил шёпотом:
– Ведро сейчас на бок завалишь, сядешь на него и сомнёшь. Понял?
Петров вылил оставшуюся воду из ведра, сел на него и смял, потом взял за ручку и поднёс его Никифору со словами:
– Задание выполнено товарищ командир.
Никифор, как смог ухмыльнулся, взял за ручку ведро и подошёл к двери сарая.
Часовой курил, смачно затягиваясь самосадом. Никифор посмотрел через щель в двери на часового и вполголоса обратился к нему:
– Послушай браток…
– Тебе чего надобно? – ответил грубо часовой.
– Мне бы по нужде сходить, – канючил Никифор.
– У вас там ведро стоять должно для нужды вашей, – ответил часовой.
– Что и пить и справлять нужду в одном ведре? – удивлялся Никифор.
– Как угодно тебе, так и делай. Хватит разговоры разговаривать, – сказал часовой.
– Да это разве ведро? Сам посмотри смятое, как блин. В него не только по нужде не сходишь, даже плюнуть нет возможности, – не унимался командир.
– Можешь справлять свою нужду на пол, недолго вам осталась, не велено с вами разговаривать, – злясь на Никифора, заладил часовой.
– Ну что теперь лопнуть что ли? – натужено, произнёс Никифор
– Прекратить разговоры, – закончил часовой.
Петров подошёл к двери, заглянул сквозь щель досок на улицу. Часовой положил руку с цигаркой на колено, выпустил струйкой дым вверх, прикрыл от удовольствия глаза. Петров жестом показал отойти в сторону Никифору, а потом расстегнул свои штаны и от души опорожнил содержимое своего мочевого пузыря на цигарку часового сквозь щель в двери.
Часовой вскочил и выругался злобно:
– Ах ты, язва, да я тебя сейчас прикладом то по зубам…
Часовой открыл засов двери сарая. Никифор встал сбоку от двери, держа за ручку смятое ведро. Часовой распахнул дверь и замахнулся прикладом на Петрова.
Тот в свою очередь прикинулся испуганным и попятился спиной от часового, закрывая лицо руками.
Часовой вошёл в сарай со словами:
– Ах ты, пакостник.
Никифор наотмашь ударил часового по лицу ребром смятого ведра, да так, что белогвардеец не смог даже «ой» сказать, а просто завалился на солому. Петров затащил недвижимое тело вовнутрь сарая и прикрыл дверь.
* * *Весь город спал под ночным покрывалом. Вокруг штаба лишь тявкали собаки и порой были слышны подвыпившие крики казаков. Петров, переодетый в форму белогвардейского солдата осторожно выглянул из двери сарая, махнул рукой Никифору. Никифор вышел, тяжело переступая ногами и под покровом ночи они, неспешно прошли кустарником вдоль сарая, покинули расположение Белогвардейского войска.
Глава 2
Эпизод 1
1920 год. Лето.
Открытый экипаж, запряжённой серой в яблоках парой лошадей двигался не спеша по едва заметной накатанной дороге вдоль кромки леса. Правил ими кучер Гордей, холоп барина Анохина, долговязый, крепкий на вид молодой парень.
На заднем сиденье по ходу движения развалился барин Анохин Егор Кузьмич. Лицо его откровенно рисовало картину всех его пройденных пороков. Решил он жениться в свои шестьдесят лет, надеясь, что даст ему судьба наследника и жену хозяйку. Советская Власть добралась тогда уже и до Урала, и Егор Кузьмич понимал, что в итоге отберёт у него всё новая власть, как бы он не сопротивлялся. Не глупый был.
Когда в доме есть жена под старость-то и жить-то легче самому. Золотишко он на «чёрный день» для себя схоронил в месте затаённом, но без хозяйки трудно обходиться под старость. Платить, кому-то за заботу о себе не хотелось, так, что лучше всё сразу в одном желанье решил он приобрести.
Напротив него сидел его ключник Лазарь, по возрасту, как пень старый, но шустрый до жути. Говорливый был и хитрый, но служил барину исправно, хоть и подворовывал по-тихому у него. С Лазарем сидел рядом Фома, вёл на гармошке музыку тихую и мелодичную.
Анохин поковырял в своём носу мизинцем и выдал Лазарю мнение:
– Сомнения меня берут Лазарь, а как вдруг Анна своенравной окажется?
Лазарь говорил, как поп на распев:
– Нет, Егор Кузьмич, она смирная, набожная. Всё больше молчит, но девка она работящая. Вам такую и надобно хозяйку, чтобы за домом приглядывала, да меньше о нарядах думала. Возраст всё-таки у вас солидный, о наследнике подумать в самый раз.
– Да, что-то я время упустил, загулял. Теперь свататься, как-то не очень удобно. Староват я для этого дела, – грустно произнёс Анохин.
– Да вы ещё в соку Егор Кузьмич. Я ваше сомнение понимаю. Тревожно сейчас в дом к себе привести чужого человека. Народ нынче своевольный стал. Революция эта всех людей с панталыка сбила. Горлопаны из Питера и к нам добрались. Отобрали всё добро у людей, что век наживали, – усердствовал Лазарь.
Фома встрял в разговор с ухмылкой на веснушчатом лице:
– Но наши-то им тоже задницу надрали так, что Большевики теперь, ходят, оглядываются.
– Работать не хотят босяки. Сподручнее на чужой каравай рот раззявить, – подчеркнул Анохин.
Фома, как пёс чувствовал дых хозяина и заголосил частушку, сменив музыку:
– Коммуняки спать ложатся, меж собою баб кладут, чтоб стыдом не облажаться образами печку жгут. Бабы общие плодятся, дети общие растут. Революцией гордятся, что посеют, то пожнут.
Лазарь раздражённо осадил Фому:
– Хорош горло драть Фома.
Фома, посмеиваясь, сменил тему музыки на плавный перебор, а Анохин достал табакерку и взял пальцами толстыми щепотку табака нюхательного, пытался протолкнуть его себе в нос, при этом рассуждая:
– Метсиев молодец. Спрятался на своём хуторе в глухомани. Туда и дороги то никто не знает, так, накатали телегой тропинку и живут себе в стороне от всех.
Лазарь «пел» ему в тон:
– А, что ему? Хозяйство добротное. Корова, козы. Масло своё, молоко. В лесу вона картошку насадил и продаёт с сыновьями. Телегами возит на привоз. Жадён очень. Дочку выдаёт и то из-за выгоды.
Экипаж свернул в лес и по ухабистой тропинке, скрепя рессорами попрыгал к мечте Анохина.
Эпизод 2
1920 год. Лето
Метсиев Григорий Фадеевич был зажиточным мужиком и поэтому слыл для новой власти кулаком. Но, так, как он жил на хуторе в лесу, где и место называлось «Глухомань» и куда дорогу-то только охотники во время промысла знали, его никто не беспокоил.
Детей у него было трое: Никола двадцати пяти лет, Денис двадцати двух годов и дочь Анна, набожная и скромная девушка двадцати лет. Жена Метсиева покинула семью, уйдя в мир иной, как раз после того, как и родила ему девочку в дом.
Тащила Анна на себе весь груз домашней хозяйки. Обстирывала, кухарила, жильё содержала в должном порядке, но ласки от отца и братьев так и не почувствовала. Все трое мужиков только и занимались, что прибыль в дом тащили. То картошку сажали, продавали кур, корову держали с лошадью, даже кроликов держали, а в свободное время пили, да по женскому полу кобелями хаживали. В дом к себе Метсиев никого не водил. Жадный был и сыновья под стать ему были. Табака никто не курил из них, но пили жуть как.
* * *Экипаж Анохина вкатил на двор дома Метсиева в открытые настежь ворота. Кучер Гордей остановил пару напротив крыльца дома с мансардой.
Метсиев полдня стоял на крыльце дома своего, всё ждал Анохина, когда тот приедет на смотрины. Договорились они уже, как с неделю назад на сегодня вот Метсиев и нервничал. Очень уж ему хотелось Анну отдать за Анохина. Лишний рот ему не нужен был. Злой он был. Рядом с ним на ступеньке сидел сын его старший Никола, лузгал семечки, а сын младший Денис ковырялся с хомутом у сарая.
Гордей слез с козел, Фома выпрыгнул на землю, и встали они оба по сторонам выхода из экипажа. За ними чинно вышел Лазарь, размял ноги. Анохин смотрел с прищуром глаз на двор Метсиева. Все молчали.
Лазарь одёрнул сюртук и начал разговор с Метсиевым:
– Доброго вам здравия хозяин
– Ну и что дальше? – буркнул Метсиев.
Анохин встал, облокотился руками о плечи Фомы и Гордея, поздоровался с Метсиевым: