Клинок Смерти. Осколки

Эпизод 2

1920 год. Осень.

Бронепоезд Золотых погон стоял под парами на станционном разъезде. Белогвардейцы отступали после полного разгрома их войска отрядами Красной армии. Штабные суетились у генеральского вагона. Военные что-то таскали, перекладывали, занятые были все.

Полковник Сычёв под чьим руководством находился Копылов, суетился во главе состава бронепоезда и отдавал последние распоряжения. Копылова он оставил около пассажирского вагона в конце состава ожидать его жену с маленьким сыном, которых должен был доставить его денщик на повозке с ценным скарбом семьи.

После пассажирского вагона бронепоезда была прицеплена платформа, с установленным на ней орудием и Копылов прохаживался около неё. Напротив последних вагонов бронепоезда на песчаной насыпи стояли под расстрелом трое красноармейцев; Белобородов, мужик в годах, Хабаров, лет тридцати пяти, весь побитый и Антошин, молодой парень. Одежда на них была порвана, сапог на ногах не было. Гимнастёрки Красноармейцев были перепачканы запёкшейся кровью от полученных ран.

Напротив красноармейцев, шеренгой мялись солдаты новобранцы, примкнувшие к белогвардейскому движению по собственной воле; кто Красных не жаловал, кто по глупости убеждения влился в ряды Золотых погон.

Солдаты стояли с винтовками за плечами в шеренгу. Людей они раньше никогда не стреляли, да и воевать, честно говоря, не умели. Командовал ими юнкер по фамилии Бышев. Фуражка на ушах лопоухих, мундир весь в пыли, но рука крепко держала револьвер, скорее от страха, чем от уверенности.

Рядом с юнкером стоял прапорщик Марзанов и по-отечески, в полголоса отчитывал юнца:

– Учиться надобно милейший, быть самостоятельным, выполнять возложенные приказы старших по званию. А, вы голубчик всё мнётесь, в бирюльки играете. Решительности надобно по более вам, – и, отходя в сторону к офицерам, стоявшим у телеги, громко, на обозрение приказал: – Командуйте, приводите приказ в исполнение.

Офицерам цирк нравился. Они курили, лузгали семечки, ждали финала представления кровавого.

Юнкер поднял револьвер над своею головой, замер, потом сорвавшимся голосом пропищал солдатам:

– По врагам Отечества, пли!

Новобранцы, так и не поняв, что от них требовал их лопоухий предводитель, стояли, молча, не шелохнувшись.

Красноармеец Белобородов плюнул сквозь зубы и с усмешкой произнёс:

– Понабрали, сопляков. Молоко на губах ещё не обсохло.

– Ты Марзанов юнкера на потеху поставил командовать что ли? – «ткнул носом» прапорщика Копылов.

Прапорщик, усмехаясь, ответил:

– Алексей Павлович, пусть поучиться голубок. Может статься, другого случая у него не представится.

Офицеры рассмеялись. Красноармеец Хабаров бросил злобно, словом в сторону офицеров:

– Скоро вас всех передавят, как тараканов.

Красноармеец Антошин, с безысходностью в голосе продолжил:

– Жаль не придётся увидеть нам, как кровушка их прольётся голубая.

– Ну, ну, поговорите напоследок, – посмеялся прапорщик.

– Чего изгаляешься над мальчишкой? У него, небось, от страха портки все мокрые, – пожалел лопоухого юнкера Белобородов.

– А, ты откажись от своего Ленина. Встань на коленки, перекрестись, как полагается у православных людей и скажи, что больше не поднимешь свою руку против истинной власти в России, – ёрничал прапорщик.

Белобородов, как-то вдруг ожил, втянул ноздрями шумно воздух и ответил белогвардейскому прапорщику со всей честностью своего сердца перед неизбежностью уготованной участи:

– Ты ваше благородие, наверное, не понял о нашей власти ничего, если предлагаешь мне на коленках елозить перед тобой. Мне Ленин свободу дал от таких вот, как ты, кровососов. Власть наша рабоче-крестьянская и свобода наша, кровью завоёванная и не тебе сволота золото погонная марать её своими гнусными сомнениями. Тебе не понять этого.

Копылов наблюдал спокойно за всей этой горькой сценой и, подустав смотреть на напряжённое лицо юнкера, достал из кобуры револьвер, подошёл к солдатам, усмехнулся:

– Ну, что стоим? Хватит душу мытарить, какие ни есть, а люди они. Давай-ка полководец командуй и делу конец.

Копылов прокрутил барабан револьвера, а юнкер от насмешек вообще растерялся и, тряся губами от волнения, спросил в ответ глупо:

– А, как?

Копылов отошёл на шаг в сторону, взвёл курок револьвера и спокойно, разжёвывая слова, довёл действия до новобранцев:

– По команде «Товсь» винтовочки с плеча снимаем, досылаем патрон в патронник винтовки с помощью затвора и прицеливаемся в троих, лютых врагов нашего Отечества. По команде «пли» производим выстрел путём нажатия спускового механизма с названием курок указательным пальцем. Всё понятно?

Солдаты, молча, кивнули головами. Копылов равнодушно продолжал, обращаясь к юнкеру:

– Теперь, если страшно, глаза закрой полководец и командуй.

У юнкера застрял комок в горле, свело судорогой от нервов руку с револьвером и лицо камнем застывшим кричало «не хочу».

Копылов вместо юнкера произнёс солдатам команду – Товсь, – продолжил хладнокровно после их выполнения его команды, отмерив, время жизни Красноармейцев: – Пли!

Последним мгновением отведённой черты жизни, наведённые стволы винтовок «детям» на «отцов» треснули залпом.

Алыми пятнами на гимнастёрках красноармейцев положила кровавая печать безысходности свою резолюцию на их жизни, которые уходили из тела душою к небу. Тела их скатились по насыпи, превратившись в бездыханную плоть.

Для верности Копылов израсходовал на каждого красноармейца по патрону, затем, как ни в чём не бывало, вложил револьвер в кобуру и, отходя к вагону, скомандовал юнкеру строго:

– Полководец, теперь дай команду солдатам убрать расстрелянных за насыпь, чтобы не портили обозрение.

Эпизод 3

1920 год. Осень.

Паровоз бронепоезда пыхтел клубами пара. Белогвардейцы заканчивали погрузку. Копылов, увидел подъезжающую повозку, управляемую денщиком, с сидящими в ней; женой Сычёва, её сыном Алексом и Ульяной. Он снял фуражку, заправил пятернёй руки волосы на своей голове и, водрузив на место свой головной убор, шагнул к ним навстречу.

Денщик остановил лошадь, спрыгнул с повозки, обращаясь к Копылову:

– Здравия желаю господин поручик.

Копылов не обратил на его слова внимания и, подойдя к жене Сычёва, помог ей сойти с телеги, доложил по уставному правилу:

– Адъютант полковника Сычёва поручик Копылов.

– Мой супруг прибыл? – нервно пытала Кира Александровна.

– Так точно-с прибыли. Сейчас находятся в головном вагоне состава. Прикажите доложить?

– Не стоит его тревожить, у Леонида Аркадьевича и так забот хватает. Посодействуйте, пожалуйста, господин Копылов денщику погрузить вещи в вагон.

– Слушаюсь, – ответил Копылов и, развернувшись к солдатам новобранцам, окликнул юнкера: – Полководец, пришли ко мне солдата!

Юнкер устало приказал одному из солдат новобранцев:

– Шантырёв, беги к поручику.

Солдат подбежал к Копылову.

– Помоги денщику вещи в вагон загрузить, – приказал Копылов.

Шантырёв и денщик начали сгружать вещи с повозки на землю. Беременная Ульяна уточкой слезла с повозки, оглянулась по сторонам, а Копылов, снимая корзину со скарбом жены Сычёва, язвил бурятке в полголоса:

– Ай да сюрприз. Вот тебе и тихоня. Что прижало тебя? Бежишь за генералом.

Ульяна тихо спросила:

– Где Григорий?

– Тебя на дух к нему не подпустят. Даже не думай дурёха. Это он для тебя Григорий, а для всех его превосходительство.

– Где генерал Шатров? – настаивала Ульяна.

– Что ты хвостом всё бегаешь за генералом? Не возьмёт он тебя никуда с собой. Глупая ты баба, беги пока не поздно отсюда. Нужна ты ему «как рыбке зонтик».

Ульяна облокотилась о телегу рукой и, просверлив Копылова взглядом, ответила с вопросом:

– Я тебя спросила не о том, нужна я кому-то или нет, а спросила где Григорий?

– Ну, иди тогда в начало бронепоезда.

Ульяна довольно шустро для своего положения посеменила в начало состава вдоль вагонов.

Красные отряды заняли посёлок и теперь двигались на станцию. Красноармейцы артиллеристы установили орудие на опушке рощи, нацелили его на бронепоезд Золотых погон. Бойцы приготовились к стрельбе. Красный командир с помидорного цвета щеками скомандовал:

– Заряжай!

Боец дослал в казённую часть орудия снаряд, закрыл замок и ждал.

– По врагам Советской власти, огонь! – приказал командир.

И пошло дугой, рассекая воздух со свистом, смертельное жало к бронепоезду Золотых погон, решением отпустить вражьи души к небесам.

Шантырёв, разгружая повозку с вещами Киры Александровны, неудачно поставил корзину на землю. Звякнуло стекло и денщик, нравоучительно наказал новобранцу:

– Что колотишь? Чай не своё? Корзину с посудой аккуратнее неси.

Сынишка Киры Александровны, сидя в повозке на вещах грыз леденец и ныл, а мать его копалась в корзине с вещами, внимательно оглядывая содержимое. Копылов поднял с земли отстрелянную гильзу, обтёр её носовым платком и дунул в неё. Получился свист. Алекс засмеялся и Копылов дал гильзу мальчонке.

Из рощи, выпущенный из орудия выстрелом красноармейского артиллерийского расчёта, с нарастающим шелестом приближался снаряд, и разорвался за насыпью недалеко от бронепоезда. Следующий снаряд разорвался рядом с вагонами, прицепленными в конце бронепоезда.

Копылов бросил на землю вещи и крикнул жене Сычёва:

– Оставьте вещи Кира Александровна, бегите с Алексеем в вагон!

Кира Александровна присела на корточки от взрыва, около колеса телеги, обхватив от страха голову одной рукой, а другой прижимала к своей груди ридикюль.

Копылов вынул револьвер из кобуры. Белогвардейские солдаты заметались по станции, полезли в вагоны. Двери в бронепоезде быстро закрывались и оставшихся на стороне солдат, ждала, малоприятная ситуация. Копылов сплюнул с досады. Они находились у гражданского вагона, и прятаться в нём не было смысла, надо только было бежать в лес или к бронированным вагонам, из которых доносился скрежет закрываемых засовов дверей.

Кира Александровна рванулась к плакавшему сыну, но споткнувшись, упала, ударилась головой о заднее колесо телеги, лишилась сознания. Алекс кричал громче разрывов снарядов, с лицом, перекошенным от страха и выпученными глазами.

От рощи, клубя пылью, неслась ураганом Красная сотня. Клинки наголо, на папахах красные звёзды, с алым кумачом знаменосца и бантами цвета крови на груди кавалеристов.

Впереди всех на вороном коне шёл Никифор с поднятым клинком, с сжатыми губами на искалеченном лице от прикладов белогвардейцев.

Копылов выбежал к насыпи с наганом в руке и скомандовал белогвардейским солдатам:

– Занять оборону цепью, примкнуть штыки! Первая цепь, лёжа, вторая на колено, третья стоя! Залп с первой цепи! Выполнять!

Эпизод 4

1920 год. Осень.

Шатров стоял в проёме двери третьего вагона бронепоезда. Рядом с ним, на откидной подножке, держась рукой за поручень, находился его адъютант Сухтинов, когда они услышали первый разрыв снаряда.

Шатров отдал приказ Сухтинову:

– Дайте команду к отходу бронепоезда.

Сухтинов спрыгнул с подожки и крикнув во весь голос – По вагонам! – побежал к паровозу в начало состава.

Ульяна в этот момент, добежав до двери вагона, в которой стоял Шатров, окликнула генерала:

– Григорий!

– Ульяна! Быстрее в вагон! – не веря, что видит свою любовь, закричал Шатров.

– Нет! Разреши сыну твоему носить фамилию Шатров!

Григорий сделал шаг вниз по ступенькам и протянул Ульяне руку вне себя от ужаса за неё, умолял:

– Давайте руку!

– Нет, я не пойду за тобой!

– Ульяна сейчас не время упрямиться, – молил генерал.

Бронепоезд дёрнулся вагонами, и состав медленно пошёл. Снаряды ложились уже точнее и попадали в бронированные вагоны бронепоезда

Шатров хотел спрыгнуть со ступеньки к Ульяне, но тут подбежал его адъютант, запрыгнул на подножку вагона, уцепился руками за поручни и закрыл собою генералу путь к его любви с криком:

– Ваше превосходительство, пожалуйте незамедлительно в вагон!

Ульяна поддерживая руками, живот неистово закричала:

– Ты не ответил мне!

Шатров заорал на Сухтинова:

– Дай дорогу шельма!

– Зарубите меня, не пущу! – пытаясь затолкнуть Шатрова в вагон, говорил Сухтинов.

Шатров сопротивляясь, сорвал со своей груди наградной крест и бросил его Ульяне с криком раненой птицы:

– Разрешаю! Назовите Иваном! Я люблю вас Ульяна!

Взрывной волной от снаряда Ульяну сбило с ног, но она доползла до креста Шатрова, подняла с земли «слово офицера» и положила памятью в свою дамскую сумку.

Эпизод 5

1920 год. Осень

В занесённом над головой клинке, сжатым крепкой казацкой рукой, играл отблеск солнца, пробегающий по жалу железа Никифора напоминанием боли смертельной раны раздела дворянской крови и простого народа. Жужжали пули осами из винтовок Белогвардейцев, пулемёты косили Красных всадников Революции, но видно было, что и в этот раз Судьба решила отсрочить Никифору смерть. Петров, его ординарец, с красным бантом на груди, с глазами сверкающими лютой злобой с криком – Руби их на смерть! – по ходу рубанул клинком денщика промеж глаз.

Денщик упал на землю, а Петров летел дальше соколом, нанося урон противнику.

Копылов закатился под телегу, припал к земле. Патроны у него закончились, стрелять было нечем, и поручик загнанным волчонком таращил глаза из-под телеги на копыта коней.

Шантырёв, солдат новобранец пытался штыком ткнуть коня Никифора. Поднял на дыбы своего друга вороного Никифор в пылу ярости боя и куража от крови отрубил голову Шантырёву. Тело обезглавленное рухнуло на Киру Александровну и она, очнувшись, приподнялась на колено, выхватила из своего ридикюля памятный револьвер своего мужа Сычёва с перламутровой рукоятью и хотела выстрелить в Никифора.

Красный командир Никифор, с криком: – Развалю сучье племя! – клинком разрубил её лицо и поскакал, не оборачиваясь дальше уничтожать белогвардейских солдат. Кира Александровна припала к колесу телеги, лицом к лицу с Копыловым и поручик, читая в её угасающих глазах мольбу матери, услышал из её предсмертных уст имя:

– Алекс.

Копылов на четвереньках быстро вылез из-под телеги, нагнулся к Кире Александровне, схватил с земли револьвер её мужа Сычёва. Маленький Алекс, сидел под телегой забытый взрослыми истерично закричал, да так громко, что Никифор обернулся и повернул коня обратно к повозке. Копылов схватил на руки ребёнка, который от испуга заикался, успокоил малыша:

– Не робей Алёшка!

Никифор замер на мгновение, глядя на Копылова, произнёс вслух:

– Лицо больно знакомое.

Рванулся Никифор на коне своём с места в карьер к Копылову, занёс свой разящий клинок над его головой, но так и легло неизвестностью, что хотел предпринять Никифор, кого хотел лишить жизни, потому, что Копылов выстрелил из револьвера в коня, а затем в голову всадника.

Конь под Никифором завалился на землю, придавив ногу Копылову, скинув раненого Никифора на землю. Нога Копылова хрустнула под крупом животного. Поручик, с трудом оттолкнулся другой ногой о круп и вытащил сломанную ногу, держа на руках заикающегося ребёнка, поднялся через силу, скрипя зубами, и поковылял к последней платформе отъезжающего бронепоезда, ободряя малыша словами:

– Сейчас Алёша, доберёмся до вагона, и всё будет хорошо.

Из-под брезента на платформе показалась голова подпоручика, с испуганным выражением на лице. Он увидел ковыляющего Копылова с ребёнком на руках и, протянув к нему руки, закричал:

– Быстрее, давайте ребёнка!

Цель уходила, набирая ход и Копылов, теряя сознание от боли рванулся к платформе. Из последних сил он швырнул Алекса на платформу в руки подпоручика. Алекс свалился на грудь молодого офицера, вскрикнул. Взрывом снаряда оглушило Копылова. Поручик упал на землю и угасающим взором смотрел на уходящий в неизвестность бронепоезд Золотых погон.

Эпизод 6

1920 год. Осень.

Емеля, двадцатилетний предводитель местной малолетней шпаны в Чите, сидя в кустарнике, на поваленном дереве у края рощи ел яйцо варёное с хлебом. За поясом ремня его штанов был заткнут наган. Емеля наблюдал всю картину боя у бронепоезда на разъезде Даурия от начала, в надежде после схватки разжиться оружием. Веня его дружок сидел на корточках рядом, точил нож о камень и грыз морковь. Емеля доел яйцо, прикурил папиросу и, пыхтя дымом, обратился к Вене:

– Вот скажи Венька, что им неймётся? Теперь власть Красные возьмут, старые деньги без надобности народу, в нужник придётся положить.

Веня, протирая лезвие ножа краем пальто, буркнул:

– Чего класть? И денег-то нет.

За спиной у Вени раздался хруст веток и, обернувшись, пацан увидел своего дружка Сашку Кучерявого. У него фамилия такая была Кучерявый, по ней его и звали дружки. Кучерявый много гонора имел, но трусоват был. Сашка вёл впереди себя Ульяну, держа нож у её спины.

Ульяна шла в забытьи, прижимала к груди дамскую сумку.

– Стой тётка, пришли, – приказал Кучерявый Ульяне.

Она остановилась, присела от усталости на край пустого ящика, на котором стояла бутылка с самогоном, и лежал кусок хлеба.

– Кучерявый, – обратился к нему Емеля, – ты зачем сюда тётку привёл?

– Так сумка у неё в руках, – ответил парень.

– Забрал бы и всё, что бабу сюда тащить, глаза лишние, – возмутился Емеля

– Так она сумку держит и не отпускает, – продолжил Кучерявый, – вырвать не смог, руки у неё скрючило, не разожмёшь.

Емеля встал, подошёл к Ульяне, посмотрел на её сжатые кулаки.

– Надо было по зубам ей дать, – с философским видом посоветовал Емеля.

– На сносях она, – жалостливо ответил Кучерявый.

Емеля выплюнул окурок и, хитро прищурив глаз, сказал Ульяне:

– Ну, девка от тебя никакой радости. Что в сумке зажала? Покажи.

Ульяна встала с ящика и попятилась назад от Емели, но Кучерявый упёр нож ей в спину и сказал, как лошади:

– Тпру.

Веня подошёл к Ульяне, посмотрел на её руки сжимающие сумку и, состроив грозный вид лица, потрясая ножом, погрозил:

– Ты девка не ерепенься, отдай сумку, чтоб я грех на душу не взял. Сейчас ноги задеру тебе здесь, и будешь белугой выть. Пожалей ребёнка своего.

Ульяна молча, отдала сумку пацану и тот деловито начал перетряхивать содержимое. Он вынул крест Шатрова, повертел в руках и вложил его в руку Ульяны со словами:

– Крест наградной, белогвардейский, носи. Приколи его себе на сиськи и саблю повесь на пузо, будешь генеральшей.

Трое ребят засмеялись, а Ульяна вытерла рукавом пальто набежавшую слезу.

– Не бойся, не тронем тебя, – сопел Веня, вынимая из сумки завёрнутый узелком платок, деньги и фотографию генерала Шатрова. Сумку и фотографию он отдал ей, затем развязал узел платка, увидел серьги и браслет змейкой, подарок Ульяне от Шатрова, присвистнул и с радостью воскликнул – Спасибо мадам за нечаянную радость!

Уже совсем стемнело. Ещё раздавались в дали одиночные выстрелы и завывание бездомных собак, которые ночными пугающими звуками только подгоняли её идти быстрее. Ульяна шла в город, спотыкаясь о коряги на редколесье, остановилась перевести дух, приложила руку к груди, расстегнула ворот пальто, нащупала рукой висевшую подвеску на своей шее и поцеловала её, потом вынула из сумки крест Шатрова и, положив его за пазуху, сама себе вслух проговорила:

– Сама не знаю, что от страха делаю. Хорошо, что деньги отца не взяла с собой.

Ульяна пошла по направлению в город. Дорога жизни её, с нескончаемыми радостями и горестями пролегала в будущее, в котором она ценила прошлое до конца своей долгой жизни.

Эпизод 7

1920 год. Осень.

Копылов оторвался от Красных. В городе суматоха происходила. Красные расстреливали Белых, наводили порядок. Жители попрятались. В этот же вечер Копылов снял одежду с убитого красноармейца, переоделся, одел на голову себе фуражку с красной звездой. В вещевой мешок положил револьвер Сычёва, высыпал из сумки его жены, Киры Александровны покойной драгоценности с деньгами в тухлые портянки, припрятал на дно к оружию и сверху натолкал окровавленную рубашку и кальсоны убитого красноармейца. Копылов успокоился, затем, забросив мешок за плечи, поковылял в город в Красноармейский госпиталь.

В госпитале он сказал доктору, что получил перелом на станции, документы потерял из-за того, что бил нещадно Белых гадюк. Ему наложили на ногу повязку с привязанной палкой и он, ковыляя, пошёл к Бронштейну, в надежде, что тот ещё не удрал из города и поможет ему с документами.

Бронштейн знал Копылова ещё по торговым своим махинациям в корпусе генерала Шатрова. Поручик ему золотые коронки продавал, с убитых офицеров. Дружить не дружили и отношения свои не афишировали, но деньги оба жаловали. Бронштейн мастер был документы подделывать. У него на все случаи жизни в запасе все бланки с печатями были наготове. Тогда спрос был немалый на предмет, следы замести.

Копылов сидел за столом на стуле в доме Бронштейна, а хитрый умелец Самуил Яковлевич при свете керосиновой лампы раскладывал перед поручиком бумаги его будущей личности. На дворе стояла ночь, окна были зашторены плотно и Бронштейн, погладив рукой документы, заявил с уверенностью Копылову:

– Всё сделал, как вы просили господин Копылов. Не одна комиссия не подкопается. Фамилию вам изменил, имя и отчество оставил вам прежние, как вы изволили пожелать. Теперь, вы Щемилов, бывший боец Красной армии. Можно было бы год рождения изменить, конечно, для верности.

– А, документ о моём ранении? – спросил поручик.

Бронштейн указал пальцем на выписку из госпиталя, с уверенностью в голосе:

– Вы получили ранение от белогвардейской сволочи в бою при станции Даурия. Комиссованы из рядов Красной Армии по состоянию здоровья, отправляетесь на излечение.

Копылов забрал документы, произнося с печалью:

– Фамилию свою до смерти помнить буду. Премного вам благодарен господин ювелир. Документы надеюсь, точно надёжные?

– Можете не сомневаться, – потирая свои ладони, авторитетно заявил Бронштейн, продолжая чваниться, – Мне тридцать лет, из которых я три года посвятил изучению составления подобного рода документам среди авторитетных людей, прежде чем стать честным ювелиром.

– Убедительный довод, – ответил, улыбнувшись Копылов.

– Ну и куда же вы теперь мой дорогой Пролетарий? – пошутил ювелир.

– Подальше отсюда. Батюшку моего расстреляли, генерал укатил, подамся куда-нибудь, – ответил Копылов

– Я, в Смоленск, – протирая руки носовым платком, заявил Самуил Яковлевич.

– Что ж вы там забыли уважаемый коммерсант? – подтрунил поручик.

Бронштейн вздохнул и, глядя в пол, проговорил с нежностью:

– У меня в Смоленске семья, жена и две дочери. Я их отправил туда полгода назад. Здесь я оставался по неотложному делу. Вам повезло, что вы застали меня, порядочного человека, и я счёл своим долгом вам помочь.

Копылов добродушно засмеялся, понял намёк Бронштейна и, достав из кармана узелком завязанный носовой платок, положил его на стол со словами извинения:

– Ну, да, извините, запамятовал. Благодарю вас за помощь.

Бронштейн развязал узелок платка, осмотрел золотые побрякушки и, завернув всё обратно в платок, положил его в карман своего пиджака.

Самуил Яковлевич уже хотел проводить Копылова на улицу и стоял с ним, прощаясь в прихожей своей квартиры, как в дверь входную раздался тихий, но продолжительный стук.

Эпизод 8

1920 год. Осень.

Емеля и Кучерявый долго шныряли по городу, занятому Красногвардейцами, узнавали через знакомых барыг к кому выгоднее пойти скинуть украшения Ульяны. В золоте они не разбирались, молодые были, глупые к тому же, неопытные и жадные. Опросив всех своих знакомых, настойчивость молодости привела их поздней ночью к дому Бронштейна.