Мне хорошо, мне так и надо…

Сейчас, когда с той прогулки прошло более полувека, Наташа помнила стужу, свои скрюченные пальцы в тёплых варежках, шарф надвинутый на нос, гудящие от усталости ноги, но о чем они тогда с Линой разговаривали не припоминалось. Совсем. Девочки, близкие подруги приходили и уходили из её жизни, оставалась только Маша, которая ни за что свой 39-й автобус не пропустила бы.

Наташа считала себя взрослой, детские забавы типа Тарантеллы или акробатического этюда с Лидой Коняевой её давно не привлекали. В школьный эстрадный театр она бы поступила, но не решалась, считала себя неталантливой и не слишком красивой. Что бы она могла театру предложить?

Впрочем, Наташа вовсе не считала себя каким-то малозначительным человеком, пустым местом, наоборот: в её семье была тайна, о которой знала одна Маша. Никто не подозревал, что Наташа была настоящей княжной Львовой. Ни больше ни меньше. Кое-что Наташа узнала от бабушки, но мало. Мама тоже была на эту тему неразговорчива. Однако, то, что Наташа знала, ей нравилось, даже наполняло гордостью, да и мама намекала, что было бы глупо о таких вещах рассказывать посторонним.

Наташин прапрадед был, оказывается, декабристом. Совсем молоденьким двадцатилетним офицером он стоял на Сенатской площади. Целая толпа: более восьмисот человек солдат лейб-гвардейского московского полка, плюс Гренадерский полк, Гвардейский морской экипаж, около 3000 человек… и где-то там среди них был их предок князь Львов. Наташа часто представляла себе, как это было: вот он стоит перед своими солдатами, молодой, красивый, усы, чёрная короткая шинель с простыми погонами, на голове треуголка, на боку шпага. Стоят долго, он очень замёрз и устал… Князь Львов был подвергнут публичной гражданской казни, лишён дворянства и чина, а потом его сослали в Сибирь, где он прожил 50 лет, был женат на простой женщине, мама так и говорила «простой», у них был сын, прадед. Даже деду не разрешали вернуться жить в Петербурге, и он поселился в Твери, где у семьи Львовых когда-то было имение. Дед закончил Духовную семинарию, а потом юридический факультет Казанского университета. Ну да, дедушка Николай, пузатенький, глухой старичок, в серой толстовке подпоясанной тонким ремешком, был судьей. Об этом бабушка как раз Наташе рассказывала. Сама бабушка закончила Высшие женские курсы в Москве и стала учительницей математики. Жила семья в Горьком. Там и бабушка с дедушкой до сих пор жили с семьей маминого брата. Наташа своих горьковских родственников очень любила, была бы готова у них жить до бесконечности, но папа был из Москвы, вернее из Железнодорожной, бывшей Обираловки. Про папину семью Наташа думала меньше. Прадед вроде был небогатым прибалтийским дворянином из немцев, а по женской линии… «простые» женщины.

Странным образом пионерка Наташа, росшая в СССР, осознавала своё немодное дворянство. Сначала она просто гордилась своим романтическим в чём-то революционным происхождением, а потом гораздо позже, она стала действительно ощущать свою генетическую сословную принадлежность. Вспоминая сдержанную, строгую, малоразговорчивую, плохо сходящуюся с людьми маму, Наташа остро осознавала их с мамой и бабушкой «особливость», несмешиваемость с толпой, разборчивость, невозможность опуститься до определённого уровня, опроститься, уронить своё достоинство, поступиться каким-то твёрдым принципом, унизиться. Это даже не было высокомерием, неприятной сословной спесью, но ни мама, ни сама Наташа никогда не забывали, что они всё-таки Львовы.

Хотя… Как же мама пошла под отцовскую руку, под руку хама, постоянно её унижающего? Почему? Наверное, она его любила. Иначе Наташа не могла себе объяснить мамино молчаливое терпение, смирение перед отцовским быдловатым самодурством. Папа был плебеем, с претензиями, амбициями, но всё-таки плебеем. Горьковчанка мама так никогда и не нашла себе в Москве верных друзей, жила в одиноком моральном затворничестве, воспитывала дочек, работала, неловко принимала гостей, убирала, стирала, много читала. Во время ссор, частой оскорбительной ругани мужа, который никогда ничем не был доволен, мама не опускалась до грубостей, она просто спокойно смотрела на него близорукими глазами из-под очков и молчала, пережидая очередную бурю в стакане воды, зная, что возражениями она только усугубит его плохое настроение.

А вот Наташа с отцовским хамством смириться не могла. Маленькой она к нему ластилась, пыталась обратить на себя его внимание, завоевать любовь, но отец уделял ей и сестре очень мало времени, постоянно за что-то ругал, укорял, журил, читал мораль. Его назойливый громкий голос лез в уши, отец никогда не знал, когда нужно остановиться, оставить девочек в покое. Он кричал на жену и детей, вымещая на них свою усталость и страх перед начальством и неприятностями. С посторонними он, впрочем, был милым, умел петь, читать стихи, считал себя поэтом и художником. У них в столовой висел карандашный мамин портрет, который он когда-то нарисовал, совсем, кстати, неплохо. С годами Наташа стала лучше отца понимать: чувствительный человек с претензиями на принадлежность к искусству, занимающийся нелюбимым делом, желающий нравиться, привлекать к себе людей, скучающий в семье, собирающий книги, которые он никогда не читал, неудовлетворенный, вероятно, жизнью, довольно посредственный в сущности человек, несостоявшийся ни в семье, ни в профессии, но считающий, что ему недодано.

Сейчас Наташа всё это про отца, которого уже давно не было на свете, понимала, но всё равно его не прощала. Он был перед всеми ними виноват: перед мамой, перед сестрой, и, главное, перед нею самой. Она считала, что он отравил ей детство и раннюю юность. Она не любила бывать дома, не приводила к себе друзей, ни на одну минуту не расслабилась в его присутствии, научилась скрывать свою жизнь, навсегда дома прикусила язык, закомплексовалась, замкнулась в себе, чувствовала себя непонятой, несчастной, загнанной… И это всё из-за него – шумного, крикливого, неумного, неглубокого, вздорного папаши, которого окружающие любили только потому, что совсем его не знали.

Такими Наташа родителей и запомнила: тонкую, умную, образованную, чуть отстранённую, не такую уж счастливую, любящую их маму, и хамоватого, эгоистичного, простецкого папу, сотканного, как сейчас говорят, из одних понтов, и озабоченного только собственным «я».

67-летняя Наташа, сидящая на людной автомобильной парковке в Вирджинии, тяжело вздохнула. Вспоминать отца ей было до сих пор тяжело. Она ничего ему не забыла. И хоть Наташа старалась никогда об этом не думать, но в том, что произошло с её 23-летней сестрой Татьяной, она тоже винила отца. Может не прямо, а косвенно, но это случилось из-за него. С той поры прошла целая жизнь, и видит бог, Наташа всегда гнала от себя неприятные воспоминания и мысли, но сегодня ей всё почему-то вспомнилось, хотя уже нечётко, словно сквозь дымку.

Таня встречалась с молодым человеком Виталием. По вечерам её никогда не было дома, и Наташа понятия не имела, где сестра была. Она училась на вечернем отделении Института тонкой химической технологии им. Губкина и работала на химическом заводе в лаборатории. Больше Наташа о ней ничего не знала. Химия её саму совершенно не интересовала. Зато Таня приносила домой какие-то песенники с переписанными её рукой самодеятельными песнями, которые они пели в походах, Наташа их тоже переписывала в свои тетрадки и считала себя через старшую сестру, которую она уважала, причастной к молодёжной культуре. Молодой человек Виталий приходил к ним очень редко, но Наташа его несколько раз видела и мнения не составила: ни плохой, ни хороший, ни рыба, ни мясо. Худой, угловатый, не очень-то красивый. В глубине души Наташа считала, что Таня была достойна большего. Потом Таня с Виталием поженились и стали жить у его матери. «Повезло Таньке, ушла из дома. Вот бы и мне так», – Наташа сестре завидовала. Вокруг женитьбы что-то происходило: то ли папе не нравился Танин муж, то ли Таня не поладила со свекровью, то ли у них с Виталием начались нелады? Наташа ни во что не встревала и не задавала взрослым вопросов. В те времена она всё ещё считала себя ребёнком, а их взрослыми. Впрочем, какой толк задавать вопросы, на них всё равно никто бы не ответил. У них в семье с Наташей на серьезные темы не разговаривали, наверное, считали глупой и незрелой, или просто оберегали от жизни. Таня приезжала домой к матери, когда отца не было дома, они о чем-то за закрытой дверью разговаривали, Наташа слышала возбужденный Танин голос, мать пыталась её успокоить, в чем-то убеждала. Из обрывков разговоров Наташа поняла, что Тане плохо, мама уговаривала её вернуться домой, но сестра отказывалась: «Нет, мам, нет… ни за что. Прекратим этот разговор! Нет, я не могу», – доносилось из-за двери. «Естественно, она не вернется. Ещё чего! – тут Наташа была с сестрой полностью согласна. – Ничего, немного осталось потерпеть. Я тоже уйду… Быстрее бы уж», – в такие моменты Наташа ненавидела свои 16 лет.

В этот день она пошла в школу попозже, к девяти. Дождливая, тусклая осень, среда, не обычный учебный день, а так называемое производственное обучение. Наташа была в группе радиомонтажников. Они сидели в особом классе с паяльником в руках и терпеливо лудили крохотные детали электрических цепей в радиоприемниках. Получалось так себе, небрежно, но кого это волновало? Радиомонтажницей Наташа быть не планировала. Они только что пришли с первой перемены, как дверь класса открылась, и Наташа увидела завуча по производственному обучению Владимира Абрамовича. «Наташа, иди сюда». Лицо у учителя было каким-то странным. Интересно, что им от неё надо. «Наташа, поезжай домой, у вас в семье несчастье», – тихо, но настойчиво сказал ей Владимир Абрамович. Наверное, надо было спросить «какое несчастье, что случилось?», но Наташа не спросила, и быстро одевшись, в каком-то странном оцепенении, поехала на автобусе домой. Хотя был разгар рабочего дня, родители были дома. Мама встретила её в коридоре, бледная, неестественно спокойная, и сразу сказала: «Таня пыталась покончить с собой, она выпила на работе дихлорэтан. Сейчас она в больнице». Наташа прошла на кухню и опять ничего у мамы не спросила. «Мы с папой поедем в больницу, а ты побудь дома». Тут Наташа заметила, что мама была в плаще. Она только кивнула. Родители уехали, потом отец поздно вечером вернулся, а мама осталась в больнице. Наташа так и просидела одна, ей никто не звонил. Отец ушёл спать, даже чаю не пил. Что же он ничего не говорит? Наташе про Танино состояние ничего не объяснили, но почему-то она точно знала, что всё очень плохо, а будет ещё хуже. В чём будет это «хуже» она не решалась даже подумать, все её чувства как будто выключились, Наташе было ни больно, ни страшно. Мама не приехала и утром, отец ушёл то ли в больницу, то ли на работу, ничего ей не объяснив. Он был какой-то пришибленный, молчаливый, и всё время прочищал горло, как будто ему там что-то мешало. А ей самой как быть? Вспомнив, что у них контрольная по геометрии, Наташа стала собираться в школу, но тут пришла тётя Ася и с порога заплакала: «Наташенька, какое горе, Танечка наша умирает. Хоть бы уже быстрее, бедная, отмучилась». Увидев, что Наташа стоит в школьной форме, она прервала свои стенания и по-деловому сказала, что ни в какую школу ей сегодня идти не надо. «Не ходи никуда. Будем ждать». Ждать пришлось ещё два дня. Мама, изможденная с чёрными кругами под глазами, приезжала из больницы. Родители закрывались в спальне, Наташа слышала мамины рыдания, папин тихий голос, что-то ей говорящий. При Наташе мама не плакала. На третий день она вернулась из больницы довольно рано: «Всё, Таня скончалась. Сегодня рано утром. Всё кончено. Ничего нельзя было сделать», – она тяжело дышала, и Наташу поразило мамино выражение лица, безразличное, какое-то замороженное. Мама легла спать, а папа звонил родственникам, в похоронную службу, на работу себе и маме. Суббота и воскресенье прошли как во сне. В квартире толпился народ, вездесущая тётя Ася разливала всем суп, какие-то другие тётки ездили на рынок, готовились к поминкам. На похоронах Наташа не была, слышала краем уха, что похоронили в Железнодорожной на Саввинском кладбище. Мёртвой сестру Наташа так и не видела и очень этому радовалась. Страшное, ужасное зрелище. Одно дело – Грушин из бараков в гробу, а другое дело её Татьяна. Нет уж, как хорошо, что её не взяли, она же ещё маленькая, она бы этого не вынесла. В день перед похоронами, Наташа видела через дверь плачущего на родительской кровати Таниного мужа Виталия, сестра называла его Виталька. Он лежал на смятом зелёном шёлковом покрывале, громко некрасиво с икотой рыдал, плечи его сотрясались, однако Витальку никто не успокаивал. Он тогда был в их доме в последний раз.

Наташа пошла в школу, ребята и даже Маша ни о чём её не расспрашивали, считали неудобным. Мама серьёзно заболела. У неё открылся застарелый плеврит, она месяцами лежала в больнице, сделали операцию и ей полегчало, хотя и не сразу. Жизнь вошла в своё русло. Наташе нужно было поступать в институт, и родители нашли ей репетитора по французскому языку. Куда поступать Наташа не знала и решила пойти в Иняз. Решение далось ей легко, в этот институт шла Маша.

Сейчас, когда Наташа думала о Таниной смерти и обо всём, что последовало за ней, ей было не больно. Ужас тех дней давно иссяк. Белые пятна давних тайн проступали в её умудрённом опытом сознании, хотя вряд ли кто-то точно знал, что там в Татьяниной жизни происходило на самом деле. Кое о чём Наташа могла только догадываться. С Виталькой всё, конечно, было неладно. Вряд ли Татьяна вообще его сильно любила, она скорее всего просто убедила себя в этом, чтобы согласиться на брак с ним и уйти наконец из дома. Уйти из их опостылевшей квартиры, от отцовских придирок, от его мелочных претензий, от хамства и бесконечных раздраженных криков. У Татьяны не было в маленькой квартире своего угла. Она спала в одной комнате с маленькой сестрой, отец рывком открывал в их комнату дверь и начинал визгливо и подолгу читать ей мораль. Он пытался не позволять ей встречаться с Виталием, орал про девок, которые приносят в подоле. Это из-за него она, такая способная, пошла на вечерний, чтобы зарабатывать свои деньги, он же всё чаще и чаще попрекал её куском хлеба, что она «живёт у него в доме и должна жить по его правилам». Как ей это надоело! Мама всё видела, но сделать ничего не могла. Со свекровью у Тани не заладилось сразу: почему не убрала, не сварила, не вымыла, не погладила, не подумала… Все её бесконечные «ты бы лучше то… ты бы лучше сё…» Виталий всегда почему-то брал мамину сторону, а если и не брал, то просил «не обращать внимания и не делать из мухи слона… и вообще, мама – пожилой человек». В свои 23 года Таня была довольно неопытной максималисткой. Со свекровью она жить не желала, Виталик стал ей противен, вернуться домой к собственным родителям и услышать отцовское «я тебе говорил», казалось невозможным. Поскольку Виталий папе не нравился, Таня в известной степени, вышла за него замуж назло. У них и свадьбы-то никакой не было. Так… Посидели с друзьями, родителей не приглашали, да отец бы и не пришёл. Рассказать о своём угнетённом состоянии Тане было некому. Смесь гордости с нежеланием признавать поражение, неумение говорить о личном, решать моральные проблемы – вот что это было. В то утро, не спав всю ночь, она поддалась импульсу, о котором, неимоверно мучаясь от непереносимой боли в обожженном пищеводе, она сто раз пожалела, но сделать уже было ничего нельзя. К ней пустили мать, отца она видеть не захотела. Татьяна была в сознании, просила её спасти, сделать хоть что-нибудь, потом она стала просить помочь ей умереть. И потом, после очередного укола промедола, она плакала и повторяла, что не хочет умирать, а мать сидела рядом, видела её мучения, но прочитав историю болезни, прекрасно понимала, что дочь безнадежна, что у неё началась агония. Она кричала почти до самого конца. На этом месте воображение Наташе всегда услужливо отказывало, последние эпизоды трагедии Наташа никогда не «смотрела».

Тогда она не представляла себе всю серьезность маминой болезни, а ведь мама могла запросто умереть, даже странно, что не умерла. Видимо просто не позволила себе обездолить свою младшую дочь. А если бы мама умерла, что бы с ней было? Наташа всегда задним числом ужасалась. Таню ей было неимоверно жалко, но сестра не занимала в её жизни серьёзного места, а от мамы она тогда зависела, это разные вещи.

Наташа уже не могла дождаться, когда же им можно будет возвратиться домой. Мужу на телефон позвонил русский риэлтор Саша, который всем представлялся как Алекс, и сказал, что клиенты ушли и больше уже сегодня вечером никто не придёт. Эдик спросил: «Ну что?» Алекс был, как всегда, уклончив: «Пока трудно сказать… Вы же понимаете». За всю неделю всего один показ. Так они никогда не продадут. Когда они только обсуждали продажу, Наташе казалось, что ей будет очень жалко дома. Они столько вложили в его украшение и обустройство, так любили свои комнаты, что расставаться – это было как от сердца оторвать. Но сейчас Наташа вдруг поймала себя на том, что ей абсолютно всё равно: этот дом, или другой… Вирджиния или Флорида. Лишь бы быстрее продать, не ходить на работу, делать, что захочется, высыпаться, не торопиться, расслабиться и перестать наконец изводить себя мыслями о служебном несоответствии, бесконечным страхом «а вдруг выгонят». Ей 67 лет, неужели она до сих пор не заслужила покоя, права на простую жизнь без бесконечной борьбы? Эдик, который сам давно не работал, считал, что цену опускать ни в коем случае нельзя, что можно подождать. Подождать означало продолжать работать. Хорошо ему говорить, а она дошла до ручки. Каждый новый день на работе стал казаться ей каторгой.

Об этом не стоило пока думать, завтра на работу, и тут ничего не поделаешь. Вечером перед сном Наташа приготовила одежду, в которой собиралась идти на работу. Светлые брюки, льняной пиджак, скромно, неброско, довольно дорого, но скучновато. Последние лет десять Наташа уже не носила ни юбок, ни каблуков. Она вообще не любила свою внешность. Что тут любить! Весила 100 фунтов, но её давно нельзя было назвать тоненькой, да и худой тоже нельзя. Она была тощей, по-старушечьи усохшей. Фигура не скрывала возраст, а наоборот, подчёркивала его. Ни за что на свете Наташа не согласилась бы показывать свои голые в голубых жилках ноги. Ноги потеряли форму, икры высохли, были видны берцовые кости. Брюки маленького размера едва сходились на несуществующей талии, но не облегали вислого зада. Живот немного торчал, мягкий старческий жирок в небольших неуместных складках на талии чуть свисал через ремень. Спина предательски сгорбилась, и голова свешивалась вниз. Лицо сморщилось, превратившись в печёную грушу: глаза-щелочки, острый подбородок, узкие блеклые губы с опущенными вниз уголками, впалые щёки, испещрённые мелкими морщинами, переходящими у рта в глубокие. Волосы, выкрашенные в рыжеватый ненатуральный цвет, стали безобразно редкими и сухими. Наташа смотрела на себя в зеркало и узнавала бабушку. Бабушка в этом возрасте казалась ей в детстве очень старой. Неужели она молодым ребятам из группы тоже такой кажется.

А когда-то она собой гордилась. Именно так. Наташа всегда умела посмотреть на себя как бы со стороны, объективно. Вовсе она не была красивой, никогда не была и иллюзий по этому поводу не имела. Но что-то в ней всё-таки было. Немногое, но Наташа очень быстро научилась этим немногим и трудно объяснимым пользоваться. Мужчины не обходили её своим вниманием. Нет, не обходили. Даже самые простые из них, видели в ней изюминку, то, что французы называют du cachet. С ранней юности Наташа не была одна.

Мужчин у Наташи было не сказать, чтобы очень много, пару десятков, не больше, но зато она их всех помнила и могла сказать, за что любила. А она их любила, пусть недолго, но увлекалась серьёзно, бросалась в новую привязанность очертя голову, никогда не думая о последствиях. Впрочем, какие могли быть такие уж пагубные последствия? Лишний аборт? Ну, это была веха времени: неприятно, но не катастрофично, просто неприятность, хоть и весьма досадная.

Первый друг у неё случился в конце десятого класса. Из-за него она навеки поссорилась с закадычной подругой Олей. Это было глупое недоразумение, парень в очках, Слава не нужен был ни одной, ни другой, но Оля обиделась, Наташа сочла её дурой и больше они уже в жизни никогда не общались. Оля, скорее всего, ждала объяснений и примирения, но Наташа просто выкинула этот случай из головы. Оля стала ей не нужна, она изжила инфантильно-романтический период своей жизни. Мириться Наташа с подругой не захотела, сказав Маше, что их с Олей жизнь развела. Она любила эту формулировку, которая списывала её излишнюю эгоистичность на судьбу.

На первом курсе у Наташи была страстная летняя любовь с сибиряком Витей Морозовым. Он был вежлив и сдержан, но потом писал ей романтические открытки с изображением различных букетов. Называл её «своей Натулей» и грозился приехать. Не приехал, и Наташа была этому рада. Её друзья стали тоньше и сложнее, чем спортсмен Витя со свистком на груди. Она оставалась с мужчиной по нескольку месяцев, иногда год. Теневой бизнесмен, успевший посидеть за фарцу, еврей Иосиф. Он, разумеется, не был романтиком, но умел всё достать, обеспечивал, выполнял любой Наташин каприз. Это было приятно, но Иосиф ещё умел вести туманные разговоры о духовной сути Каббалы, о еврейских древних законах, о вечном народе. Наташа велась на эту странную смесь практической жилки, тюремного опыта и метафизической мудрости. Куда до Иосифа было Вите из Челябинска!

Иногда молодой человек оставлял в Наташиной жизни только мимолетный след, хотя и очень яркий. Она до сих пор помнила белокурого стройного Костю с холодными голубыми глазами. Он отдыхал с Наташей в доме отдыха в Прибалтике. У неё была путевка на 24 дня, а у него только на двенадцать. Наташа прятала парня в своём номере, тайно носила ему из столовой еду, трогательно скрывала от администрации, и они выходили ночью гулять по берегу холодного моря. Понимала ли она тогда, что молодой человек Костя ничем не примечателен? Может, и понимала, но Наташа любила в любви саму любовь, самоотверженность, жертвы, на которые она ради любимого была способна, тайну и интригу, далёкие от обыденности.

С военным Володей Наташа была долго. Он даже представил её своей матери. Подруга Маша считала Володю женихом, но не тут-то было. Замуж идти Наташа была не готова, хотя прекрасно знала, что Володя видел себя её мужем, но в практическом и простоватом майоре она не видела своего героя. Они расстались, парень совсем скоро женился, а у Наташи случилось два бурных летних романа одновременно: с сотрудником милиции лейтенантом Валерой и студентом-медиком Андреем. Андрей был интеллектуальнее, но тусклее, Валера был проще, но ярче. Валера относился к Наташе слегка небрежно, считал её своей «летней» девушкой, а Андрей не на шутку влюбился и ездил к Наташе по тёмному шоссе в лагерь за 80 километров из Москвы на гоночном велосипеде. С ними обоими Наташа была три месяца и всё не могла выбрать. А коли не могла, то была и с тем и с другим. Сейчас она их обоих вспоминала очень редко, но никогда себя за ветреность не осуждала. Она была свободной молодой женщиной и никого не обманывала.

Странным образом Наташа вспоминала себя тогдашнюю через запахи. Очень жаркое лето 69 года. Дальнее по тем временам Подмосковье, большая территория бедненького лагеря: домики барачного типа, приземистое здание столовой, бетонные плиты линейки с пробивающейся между ними пожухлой травой. Запах сосен, разогретой земли, от страшного зноя даже птицы куда-то попрятались. Рядом с корпусом будки уборной. Из уборной пахнет: смешанный запах нечистот и хлорки. Подальше жестяной желоб, куда текут пару десятков водопроводных кранов. Запах сырости, мокрой травы, зубной пасты и земляничного мыла. В траве квакают лягушки. Из столовой несёт жирным супом и котлетами. Нормальные запахи пионерского лагеря. Наташа сидит после отбоя на крохотной терраске, в которую открывается закуток, где стоит её кровать с панцирной сеткой и двумя ватными матрасами. Наташе повезло, у неё своя комната. Она сидит на колченогом стуле в открытом сарафане. Ветерок шевелит верхушки сосен, лягушки оглушительно квакают, а ещё слышно настойчивое стрекотание цикад. Уже часов десять, пионеры пока не спят, слышен их смех. Суховей обдувает разгоряченную кожу, чуть поднимает подол сарафана. Наташа физически ощущает своё здоровое молодое тело. Спать ей совсем не хочется. Минут через двадцать ребята замолкают, и Наташа идёт в клуб на танцы. Танцев, впрочем, никаких нет. Молодые вожатые сидят на открытой площадке вокруг играющего на гитаре Валеры Лихачёва. «Эти глаза напротив калейдоскоп огней… вот и свела судьба…» – у Валеры приятный тенорок, он привык быть в центре внимания. Валера – среднего роста парень, с простым, но приятным славянским лицом, с хитринкой глаза, улыбка, цепкие умелые руки на грифе. Валера знает себе цену, девушки его избаловали. Особой разницы в них он не замечает: была бы ладненькая и миловидная, на ум Валере наплевать. У Валеры мягкое, даже чуть обрюзгшее тело, но под уютным слоем жирка перекатываются мышцы, у Валеры разряд по милицейскому боевому самбо. Он Наташе этим не хвастался, просто сказал к слову. А ещё у него есть медаль «За спасение на водах». Спас ребёнка, тонувшего невдалеке от выпивающих родителей. Они сидят с ребятами-вожатыми ещё час, потом Валера захватывает из своей комнаты тонкое шерстяное одеяло, и они с Наташей идут за ворота лагеря, проходят к лесу и на опушке под писк комаров любят друг друга. Валера умел, ласков, бережен. Наташе с ним хорошо, хотя он ни разу не сказал ей, что любит. Нет, не сказал, просто улыбался и всё. Ну, не сказал – и не надо. Наташа же всё понимает, зачем ей этот лейтенант, простой милиционер. Сейчас хорошо – и ладно, не стоит ничего на будущее загадывать, тем более, что в пятницу приедет Андрей.