Маленькие трагедии. Сборник

Она взяла одежду, пошла в туалет, переоделась, вернулась, вошла в купе и закрыла за собой дверь.

Юра остался у окна напротив купе. Окно было закрыто, и звук идущего поезда не был таким жёстким и мощным, как когда он стоял у открытого окна. Но ощущение силы, бодрости, скорости, радости было хотя и не сильным, но ясным и приятным.

Он стоял и смотрел в окно примерно час. Потом он вошёл в купе.

Все трое, Сергей Сергеевич, Анна Павловна и Аня, спали.

Аня лежала на боку, отвернувшись от стенки и очень близко к краю полки.

Юра был такого роста, что, когда он подошёл к Ане, их лица оказались близко друг от друга. Он ощутил её дыхание. Он просунул руку ей под бок и сделал так, что её тело перекатилось по руке и улеглось на другой бок подальше от края полки. Она не проснулась и что-то пробормотала.

Он залез на свою полку, туалетные принадлежности и одну из книг, лежавших на постели, переложил на сетчатую полочку, вделанную в стенку, а другую книгу, улёгшись на спину, стал читать. Примерно через четверть часа в нём словно сработал часовой механизм, отключивший мозг и закрывший глаза. Он успел только положить книгу на сетчатую полочку и мгновенно и очень крепко уснул.

Поезд ровным, монотонным движением усыпил почти всех, кто в нём находился. По вагону шла проводница. В тамбурах и коридоре никого не было. В тех купе, двери которых не были закрыты, были видны спящие люди.

Поезд шёл неутомимо, мощно, ровно. Был мягкий, тёплый, немного тяжёлый день в конце лета. В вагоне было душно.

Проводница открыла три окна в коридоре и ушла в служебное купе. Ей тоже хотелось спать, но она привычно преодолела сон и сидела на полке, откинувшись к стенке, сложив руки под грудью и напевая.

2

Аню разбудил разговор Анны Павловны и Сергея Сергеевича. Они обедали. На столике была расстелена газета, на ней лежали яйца, куски курицы, колбасы, хлеба, помидоры, огурцы, яблоки, стояла банка с маслом.

Их разговор разбудил Аню не оттого, что он был громкий (они специально старались говорить тихо, чтобы не разбудить Аню и Юру), но оттого, что он был злобный.

Ссора была такой. Сергей Сергеевич, задумчиво поглядывая в окно, намазал кусок хлеба маслом и, не вытерев нож, стал разрезать помидор.

– Что ты делаешь! – жёстким шёпотом сказала Анна Павловна. – Ты думаешь, что ты делаешь, или нет! Кто это ест помидор с маслом!

Сергей Сергеевич с силой бросил нож на стол и тоже шёпотом и с яростью глядя на Анну Павловну сказал:

– Дашь ты мне когда-нибудь спокойно поесть!

– Что за человек! Что за невозможный человек! – шёпотом сказала Анна Павловна. – Нельзя сделать замечание. Что я тебе такого сказала! Тебе ничего нельзя сказать! Ты сразу кричишь!

– Это ты кричишь! – сказал Сергей Сергеевич.

Они замолчали. Анна Павловна продолжала есть, а Сергей Сергеевич отвернулся от неё и злобным взглядом смотрел в окно.

«Как они не любят друг друга! – удивлённо подумала Аня. – Как не любят!»

Она лежала на спине, положив руки на живот. Ей было жарко и очень хотелось есть и пить.

Она протянула руку к Юре и толкнула его.

– Юра, проснись, – сказала она.

Юра проснулся и, взъерошенный, вспотевший, посмотрел на неё одурманенными глазами.

– Что? – спросил он.

– Хватит спать, ночью не заснёшь, – сказала Аня.

– А сколько времени?

– Два.

Юра перевернулся на спину и неподвижно пролежал несколько минут, отдыхая и остывая. От сна в душном купе сделалась несвежей голова и побаливали мышцы.

«Сейчас пивка хлебну, сжую чего-нибудь, – подумал он. – Пиво тёплое, но чёрт с ним, другого всё равно нет. Анька наверняка тоже голодная. Скоро там эти друзья столик освободят?».

Он посмотрел вниз. Анна Павловна медленно жевала. Сергей Сергеевич смотрел в окно.

«С этими ребятами, чувствую, толку не будет», – подумал Юра.

Он перегнулся вниз, поднял к себе на полку бутылки с пивом и лимонадом и пакет с едой, полусел, прислонившись к торцевой стенке купе, открыл бутылку лимонада, зацепив край пробки за крючок, вделанный в стенку, и резко дёрнув бутылку, и отдал её Ане.

Аня устроилась у себя на полке так же, как Юра, взяла у него лимонад и отпила за раз почти половину бутылки.

– Пить охота, – запыхавшись от питья из горлышка в неудобном полусидячем положении, сказала она.

Юра расстелил пакет у себя на коленях, и они стали есть. Юра подавал Ане то, что она просила, и она ела, запивая лимонадом.

Обычно за едой они разговаривали. Точнее, говорила Аня, а Юра изредка рассеянно поддакивал. И теперь она, полусидя на полке, с бутербродом в правой руке и бутылкой в левой, медленно жуя и задумчиво глядя перед собой, вдруг вспомнила вчерашний разговор о том, брать или не брать с собой осенние туфли на случай дождя и слякоти. Тогда они решили их не брать и не взяли. Но сейчас Аня вдруг подумала, что зря они их не взяли. Потому что, во-первых, хотя мама и сказала по телефону, что у них хорошая погода, но она сказала это позавчера, и с тех пор погода вполне могла испортиться; во-вторых, даже если погода у мамы всё-таки не испортилась, дождь вполне может их встретить, когда они будут возвращаться домой; и, в-третьих, даже если погода будет сухая всё время, пока они ездят туда-сюда, туфли вполне можно было взять на всякий случай, потому что в чемодане всё равно осталось место.

И как только Аня подумала об этом, у неё возникло желание сказать всё это Юре.

– Послушай, Юра, – начала она и повернула голову, чтобы проговорить всё остальное.

Но в этот момент в поле её зрения вошли Анна Павловна и Сергей Сергеевич, и её словно обожгло.

Аню поразило чувство, которое она испытала. Ей не удалось повести себя просто и обыкновенно в присутствии этих людей. Её инстинктивный порыв сказать Юре то, что пришло ей в голову, натолкнулся на жёсткий, грубый запрет.

Это было тяжёлое чувство раздражения и брезгливости. Подобно тому, как человек, хотя для него естественно дышать, брезгуя зловонным воздухом, сдерживает дыхание.

И это чувство сильно нарушило состояние, в котором она до сих пор находилась. Состояние радости от того, что она едет к отцу, матери и дочери, и состояние боли и страха от того, что надо что-то решать насчёт ребёнка. Она резко замкнулась и помрачнела.

– Что? – спросил Юра.

– Ничего, – сказала Аня.

Она доела бутерброд, допила лимонад, слезла с полки и вышла из купе.

Сергей Сергеевич и Анна Павловна кончили обедать. Анна Павловна отнесла мусор в маленькое отделение в конце вагона. Там есть мусорный ящик, и она выбросила в него мусор. Когда она возвращалась в купе, навстречу ей вышел Юра. Он тоже нёс мусор. Он закрыл за собой застеклённую дверь, отделяющую маленькое отделение от вагона, выбросил мусор в ящик, открыл окно и закурил.

Аня стояла в коридоре напротив своего купе и смотрела в окно. Анна Павловна остановилась возле неё.

– Я смотрю, у вас муж такой заботливый, – сказала она. – И накормил вас, и убрал сам. Молодец.

Аня посмотрела на неё, растерянно улыбнулась и снова отвернулась.

– Вы давно женаты? – спросила Анна Павловна.

– Да, четыре года, – сказала Аня.

– А дети у вас есть?

– Есть. Дочка.

– И сколько ей?

– Через месяц будет три.

– А зовут её как?

– Оля.

– Да? Мою дочь тоже зовут Оля. Только ей скоро будет тридцать три. – Она произнесла это так, как естественно женщине говорить о взрослой дочери: с гордостью, нежностью и радостью. Но такой тон её голоса был неожиданным для Ани. Она удивлённо посмотрела на Анну Павловну.

– Что вы смотрите? – сказала Анна Павловна.

– У вас такая взрослая дочь! – сказала Аня.

– Мне самой не верится, – сказала Анна Павловна и засмеялась. – А куда вы едете? – спросила она.

– К моим родителям. За дочкой. Она всё лето была у них.

Если бы Аня не знала об Анне Павловне то, что она знала, или если бы она знала о ней что-нибудь кроме того, что она знала (Анна Павловна была вполне нормальная во всём, за исключением отношений с мужем), она непременно заинтересовалась бы тем, что они едут в один город, что у них обеих там дочери, что обеих дочерей зовут Ольга; и ей было бы забавно, что дочь, то есть что-то маленькое, беспомощное, страстно трогательное, может быть взрослой, даже старше её самой, женщиной. И она бы долго говорила об этом с Анной Павловной. Она рассказала бы о себе, о Юре, о дочери, о родителях. Она дала бы адрес и пригласила бы непременно приходить в гости. Она бы спросила, не нужно ли чем-нибудь помочь дочери Анны Павловны. Всё-таки она живёт одна, и вполне может быть нужно чем-нибудь помочь. А если нужно, то можно устроить, потому что её отец хотя сам не начальник, но у него весь город друзья-приятели, и главный милиционер, и главный пожарник, и в исполкоме, и в горкоме, и они всегда, если он попросит, помогут.

То есть Аня вела бы себя, как естественно вести себя в такой ситуации нормально воспитанной, здоровой, простодушной женщине. Но она снова испытала угнетающий, болезненный запрет вести себя естественно и свободно. Она отодвинулась от Анны Павловны и молча смотрела в окно.

А Анна Павловна, вспомнив о дочери, нежно улыбалась, и эта улыбка любви на её изуродованном нелюбовью лице была страшной, как гримаса.

Юра выкурил сигарету и вернулся в купе.

Сергей Сергеевич лежал на полке и читал «Футбол-Хоккей».

– Вы слышали, кто будет тренером сборной? – спросил он.

– Нет, не слышал, – ответил Юра.

– После провала на Олимпиаде Бескова, как это у нас принято, попрут, – сказал Сергей Сергеевич. – Вы видели матч с ГДР?

– Да. Тяжёлый случай.

– Остолопы! – воскликнул Сергей Сергеевич. – Остолоп на остолопе и остолопом погоняет! Это же детский сад! Молокососы! Они, видите ли, много забили Кубе, переутомились и не смогли как следует сыграть с ГДР! Лепет грудного младенца! Не было у нас футбола, нет и не будет! Вы не согласны?

Юра пожал плечами. Он стоял между полками и смотрел в окно. Мимо окна на фоне неба, деля его на неравной ширины параллельные полосы, непрерывно текли провода. Они текли, опускаясь вниз, затем, достигнув минимума, мягко поворачивали вверх и вдруг жёстко натыкались на вертикальный столб, к которому крепились. Столб стремительно проносился мимо, и провода снова лились плавно, сначала опускаясь, потом поднимаясь. Это было, несомненно, красиво: плавно вниз – плавно вверх – столб, плавно вниз – плавно вверх – столб… И так до бесконечности.

– Вы знаете, сколько весит этот вагон? – спросил Сергей Сергеевич.

– Тонн пятьдесят, – рассеянно ответил Юра.

– Тридцать шесть, – сказал Сергей Сергеевич. – Я, когда садился, специально посмотрел. На нём написано. И мест в нём тридцать шесть. Вот дурость, честное слово! А потом выступает по телевизору президент Академии наук и говорит, что в стране дефицит металла. В Японии вагоны давно делают из пластмассы.

– Бывали? – спросил Юра.

– Что?

– Бывали в Японии?

– Нет. Один человек рассказывал.

Юра залез на свою полку и стал читать книгу. Сергей Сергеевич вышел в коридор.

Анна Павловна и Аня стояли у окна напротив купе. Сергей Сергеевич встал у соседнего окна и разговорился со стоявшим там пассажиром.

– Вы знаете, сколько весит это вагон? – спрашивал Сергей Сергеевич.

– Что-нибудь тонн пятьсот, – отвечал пассажир.

– Тридцать шесть!

– Что вы говорите!

– И мест в нём тридцать шесть. Улавливаете?

– Признаться, не совсем.

– Ну как же! Тонна металла только для того, чтобы прокатить одного человека! А потом выступает президент Академии наук и говорит, что в стране дефицит металла. Это же смешно!

Аня вошла в купе, закрыла за собой дверь, залезла на полку, улеглась на спину и стала читать книгу. Примерно через четверть часа она отложила книгу, закрыла глаза, положила правую руку на грудь и простонала.

Юра очень быстро, не больше чем за десять секунд, спрыгнул с полки, поднял нижнюю полку, открыл чемодан, достал флакон с нашатырным спиртом и подошёл к Ане. Она повернула к нему голову с закрытыми глазами, и он поднёс флакон к её лицу. Она вздохнула и, дёрнувшись, отвернулась. Из-под закрытых глаз у неё пролились слёзы.

– Ну что? – спросил Юра.

Аня ничего не сказала.

Юра вложил флакон в её руку.

– Чуть что – нюхай, – сказал он.

Аня лежала на спине, отвернув голову к стенке.

– Доедешь? – спросил Юра. – А то скоро станция, можно выйти.

– Не надо. Я доеду, – сказала Аня.

Юра стоял, глядя на неё, пока она не порозовела. Затем он залез на свою полку и стал читать книгу.

3

Анна Павловна стояла у окна напротив купе. Сергей Сергеевич подошёл к ней.

– Заперлись в купе? – спросил он, кивнув на дверь купе.

– Почему «заперлись»! Вечно у тебя какие-то выражения, – сказала Анна Павловна.

– Что они там делают, интересно, – сказал Сергей Сергеевич.

– Откуда я знаю? Зайди и посмотри, – сказала Анна Павловна.

– Они что, муж и жена? – спросил Сергей Сергеевич насмешливо.

– Да.

– А ты откуда знаешь?

– Она мне сама сказала.

– Что-то они мне не нравятся, – сказал Сергей Сергеевич.

– Чем это они тебе не нравятся?

– Да какие-то они… – сказал Сергей Сергеевич, и его лицо, как гармошка, привычно сложилось в гримасу отвращения. – Я посмотрю, что они делают.

Он вошёл в купе.

В купе звук движения поезда был гораздо слабее, чем в коридоре. Пахло нашатырным спиртом. Аня лежала на спине, положив руку на грудь и отвернув голову к стене. Юра читал книгу.

– Вы не брали «Футбол-Хоккей»? – спросил Сергей Сергеевич.

– Нет, не брали, – сказал Юра.

– Ах, вот он, – сказал Сергей Сергеевич, взял газету и вышел из купе.

– У них там пахнет чем-то, – сказал он Анне Павловне.

– Чем?

– Ну откуда я знаю! Гадостью какой-то!

– Чем это там может пахнуть?

– Сходи сама понюхай, если не веришь!

Анна Павловна вошла в купе и глубоко вздохнула.

– Извините, у вас не найдётся чего-нибудь почитать? – спросила она.

– Ой, знаете, у меня есть книжка, но я её сейчас сама читать буду, – сказала Аня.

Анна Павловна вышла в коридор.

– Нашатырным спиртом пахнет, – сказала она. – Наверное, девочку укачало.

– Да что ты, спятила! – сказал Сергей Сергеевич. – Что я, не знаю, как пахнет нашатырный спирт!

– А чем же, по-твоему, там пахнет?

Сергей Сергеевич оглянулся, приблизился к Анне Павловне и заговорил очень тихо:

– Помнишь, в «Литературке» писали, как какая-то сволочь ездила в поездах, делала спящим людям уколы какой-то гадостью и обворовывала их. Ты после того, как проснулась, ничего не чувствуешь?

Анна Павловна прислушалась к себе и услышала шум в голове, покалывание в сердце, посасывание в печени и тяжесть в кишечнике.

– Да. Что-то с головой, – сказала она.

– То-то, я смотрю, меня подташнивает, – сказал Сергей Сергеевич. – Ах, сволочи! Какие всё-таки сволочи бывают на свете! Садисты! Изверги!

– Пойди посмотри, что пропало, – сказала Анна Павловна.

– Да ты что! Ты соображаешь, что говоришь! Я на его глазах буду рыться в чемодане! Да он сразу всё поймёт! Пристукнет меня и выбросит в окно!

– Ну хорошо, а что ты предлагаешь?

– Я предлагаю вызвать милицию!

– Какой наивный человек! Милиция же первое, о чём спросит, что пропало!

– Это ты наивная!

– И не кричи на меня!

– Это ты кричишь!

На самом деле они разговаривали довольно тихо. Специальный инстинкт, заставляющий человека не демонстрировать то, чем он отличается от других людей, в случае Сергея Сергеевича и Анны Павловны действовал так, что в присутствии людей они ссорились тихими голосами. Но это стоило им больших усилий. Они были красные, потные, тяжело дышали, и у них сильно бились сердца.

Они замолчали и отвернулись друг от друга.

Это была обычная последовательность состояний в их общении. Сначала они находились в нейтральном настроении, потом очень быстро раздражались, потом раздражение достигало такого уровня, когда они уже не могли разговаривать, и они замолкали, отворачивались друг от друга, дожидались, когда снова вернётся нейтральное настроение, и всё повторялось снова.

Такой способ общения выработался годами жизни в сильной нелюбви. Он оказался в этих условиях оптимальным и вытеснил все другие способы человеческого общения, например, способ разговаривать спокойно, или небрежно, или весело, или грустно, или доверчиво, или, допустим, просто молчать в присутствии друг друга.

Они успокоились и снова повернулись друг к другу.

И вдруг Анна Павловна широко раскрыла глаза, побледнела и спросила:

– А где твои часы?!

Сергей Сергеевич посмотрел на свою руку. Часов не было.

Приступ дурноты окончательно прошёл, и Аня отвернулась от стены.

Юра лежал на животе, подложив под подбородок сложенную вдвое подушку, и смотрел в окно.

Аня стала смотреть на него.

У неё иногда возникала потребность подолгу смотреть на него. При этом обычно появлялись интересные, довольно сильные и почти всегда нетривиально приятные впечатления.

Например, уже давно, когда они ещё не были женаты, они тоже однажды ехали в поезде, и Юра тоже смотрел в окно, а Аня смотрела на него. И она вдруг подумала, что вот этот парень на самом деле не просто парень и не просто человек, но её мечта. Ей было смешно, и она была разочарована, что вот эти глаза, уши, нос, волосы, руки, ноги, одежда, ботинки – всё это и есть мечта.

– Ты чего? – спросил тогда Юра.

– Ничего, – сказала Аня.

Или как-то раз, уже после свадьбы, они были на рыбалке. Юра в высоких по пах резиновых сапогах стоял по колено в воде и удил. Аня подошла к берегу, чтобы набрать в котелок воды. Она села на корточки и стала смотреть на него. Было тихо и пасмурно, и она попала под сильный гипноз тишины, влажного воздуха и белого рассеянного света. Она вдруг восприняла его стоящим на обрубленных по колено ногах на твёрдой серой поверхности. Она пыталась заставить себя поверить, что это поверхность воды и что ноги ниже колен не видны просто потому, что находятся под этой поверхностью. Но зрительная иллюзия была такой сильной, что у неё не получалось в это поверить. Она дико закричала. Юра обернулся, не увидел, отчего можно так кричать, снова отвернулся и, пятясь и таща за собой удилище, вышел на берег.

– Ты что? – спросил он удивлённо.

Она посмотрела на его ноги, отвернулась и пошла прочь.

Или немного позже, когда она уже была на сносях, он ремонтировал будильник, а она смотрела на него. Его лицо было сильно освещено лампой, под которой он работал, и её внимание вдруг сконцентрировалось на открывшейся ей в этот момент сложной конструкции мужского лица. Она видела не глаза, но глубокие тёмные впадины с мерцающим оттуда неярким светом; не брови, не нос, не губы, но длинные мощные хребты; не лоб и не щёки, но обширные равнины с небольшими неровностями. По производимому впечатлению это было похоже на поверхность Луны, когда она однажды смотрела на неё в телескоп.

Он взглянул на неё и спросил:

– Ты что?

– У тебя лицо, как Луна, – сказала она.

– А я думал, Юпитер или на худой конец Марс какой-нибудь, – ответил он, и они рассмеялись.