Последний шанс на счастье

– Может, в первую очередь я и думал о себе. – Рафаэль встал напротив двери, перекрывая ей дорогу. – Пока не увидел выражение твоего лица. Я ведь прав, верно? Ты хочешь ребенка так же сильно, как я.

– Нет. Ты не прав. – Тщетно пытаясь сдвинуть его с места, Лотти схватилась за ручку двери и с силой потянула ее на себя.

Дверь приоткрылась не больше чем на пару дюймов и уперлась в спину Рафаэля.

– Подумай хорошенько, Лотти. – Он спокойно смотрел на нее, не обращая никакого внимания на ударившую его дверь. – Какое бы решение ты ни приняла, не позволяй презрению повлиять на него и встать на пути к твоему счастью.

Наконец он отодвинулся, и дверь распахнулась, отчего Лотти потеряла равновесие.

– Я никогда на это не пойду.

Сбросив ботинки, Лотти плюхнулась на кровать с балдахином и уставилась на гобеленовый полог над головой. Она прерывисто дышала, едва сдерживая слезы. Как он может так поступать с ней? Шантажировать ее провалившейся попыткой материнства, использовать драгоценные воспоминания о Серафине. Это просто жестоко!

В этом весь Рафаэль. Его ничто не остановит на пути к цели – любые средства хороши. Даже если в процессе придется разбить ей сердце.

Боль резала ее, как обоюдоострый меч, и один из ее уколов вскрыл глубоко спрятанную правду. Она и впрямь всегда хотела стать матерью. Не так, как ее подруги, смутно осознававшие, что когда-нибудь это должно произойти, и придумывавшие на досуге имена для детей, а с глубокой неприкрытой тоской, томлением, которое было неотъемлемой ее частью. Возможно, собственное «неправильное» детство заставило ее осознать, что быть матерью – самое важное занятие на земле, а вовсе не то, что она потеряла возможность иметь детей. И теперь ей хотелось все сделать правильно. Не сказать, что она испытала восторг и экстаз в тот момент, когда узнала, что носит ребенка Рафаэля. Это был ее шанс стать такой матерью, какую она сама всегда хотела, – вместо той, что у нее была на самом деле.

Как единственное дитя женщины, у которой были дела поинтереснее, чем потакать раздражающим прихотям ребенка, Лотти воспитывалась помощницами по хозяйству и соседями, случайно или нет оказавшимися поблизости. Это позволяло Грете отдаться своей самой большой страсти – путешествиям. Или, если точнее, круизам на роскошных лайнерах. В то время как Лотти жила в постоянном ужасе, что однажды никто не встретит ее у школьных ворот.

Обеспеченная мужем, который был намного ее старше и предусмотрительно застраховал свою жизнь, прежде чем упасть замертво, когда Лотти было всего семь, Грета пристрастилась к гламурному круизному образу жизни: красавцы стюарды в белой униформе, загорелые танцоры, лихие капитаны. В конце концов за одного из последних она вышла замуж во второй раз и начала новую жизнь в Аргентине.

Лотти зажмурила глаза, почувствовав безжалостный укол боли: Рафаэль снова неправильно ее понял. «Ты никогда не хотела меня… Ребенок – единственное, что было тебе нужно». Неужели он правда так думает? Ей и впрямь удалось его одурачить? И если так, то почему ей так грустно от этого?

Сделав глубокий вдох, она откинулась на пуховые подушки и окинула взглядом комнату. Это была та же спальня, что она раньше делила с Рафаэлем – ну, ее половина, во всяком случае. Огромные двустворчатые двери посреди комнаты были сейчас плотно закрыты, олицетворяя собой состояние их брака.

Как бы все сложилось, не потеряй они Серафину? Не будь несчастного случая? Если бы все не пошло под откос? Их дочери сейчас было бы три года, она носилась бы по этому старому мавзолею, вдыхая в него новую жизнь, и, может даже, рядом с ней был бы младший братишка или сестренка.

Но все сложилось так, как сложилось, и ей пришлось вернуться назад в Англию, начать в Лондоне новую жизнь, оставив прошлое позади. Даже если эта новая жизнь подразумевала, что ей придется избегать младенцев во всех их видах – в колясках, в рекламе по телевизору, – и даже отворачиваться от малышей в автобусах, улыбающихся ей беззубой улыбкой через мамино плечо.

Но желание родить ребенка, ребенка от Рафаэля, никогда не покидало ее. И она никогда не забывала о последнем оставшемся эмбрионе. Крошечный сгусток клеток, хранящийся в жидком азоте (все, что осталось от их отношений), навсегда поселился в глубинах ее подсознания. Сколько раз она ловила себя на том, что пытается представить, какой ребенок мог бы у них получиться. И снова, и снова стремительно запихивала эту мысль на задворки сознания, решительно поворачивая ключ в замке.

А сейчас… сейчас у этого эмбриона появился новый шанс. Никогда даже в самых смелых мечтах она не могла представить, что может появиться такая возможность. Безумная, странная, нелепая идея.

Разве нет?

Рафаэль мерил шагами столовую, останавливаясь только затем, чтобы в который раз посмотреть на часы. Где ее носит, черт возьми! Лотти же знает, что ужин накрывают в половине девятого, и опаздывает уже на час. Неужели она специально его раздражает? Полчаса назад он встал из-за стола, чтобы отправиться на поиски, но его внезапно сковал необъяснимый страх. Он шел по коридору, ведущему к ее спальне, уверенный в том, что она уехала – сбежала, как когда-то. Рафаэль громко постучал в дверь, и тридцать секунд тишины, прежде чем он услышал ее шаги в комнате, показались ему вечностью. Но затем дверь открылась, и на пороге – сонная, с всклокоченными волосами – стояла она.

Убедившись, что Лотти не исчезла, он все равно снова почувствовал, как его охватывает ужас. Она попросила дать ей десять минут, чтобы по-быстрому принять душ. По пути в столовую Рафаэль приказал себе успокоиться и не быть идиотом.

Наконец дверь столовой отворилась, и Лотти с виноватым видом влетела в комнату – само раскаяние. Он позвонил в колокольчик, чтобы подавали еду, пока она в воцарившейся холодной тишине усаживалась за стол рядом с ним. Сквозь ресницы он украдкой наблюдал, как Лотти устраивается на стуле, скрещивая под столом свои длинные ноги и раскладывая салфетку на коленях.

Он сел рядом с ней во главе стола, гоня от себя мысли о том, как прелестно она выглядит. Волосы после мытья белокурым облаком обрамляли лицо, делая черты еще тоньше. Лотти сделала пучок и заколола его высоко на макушке. Короткое трикотажное фиолетовое платье обтягивало ее стройную фигурку, каждый изгиб, и от этого зрелища кровь в его жилах побежала быстрее.

Взяв тяжелый хрустальный графин, он начал наполнять бокал Лотти, наблюдая, как ее тонкие пальцы поглаживают ножку фужера. Затем он поднял свой, Лотти сделала то же самое. За что они пьют? Ее невинные голубые глаза безжалостно смотрели на него, и он снова ощутил горечь, которую испытывал с тех самых пор, как она бросила его.

– Твое здоровье.

Не самый лучший тост. Лотти смотрела на лицо Рафаэля поверх бокала. Она понимала, что он злится на нее за опоздание к ужину. Он уже был не в настроении, когда разбудил ее, барабаня в дверь и вопрошая, куда она подевалась. Но ее обещание собраться за десять минут оказалось почти невыполнимым: в битве между страхом, что она заставляет его ждать, и желанием выглядеть хотя бы наполовину прилично победило последнее.

Хотя сейчас она недоумевала, зачем ей это вообще надо. Наспех наведенный марафет померк в угольно-черной туче дурного настроения Рафаэля.

– Да, чин-чин. – Сделав небольшой глоток, Лотти поставила бокал на стол и попыталась выровнять и без того безупречно сложенные приборы. Удастся ли ей справиться с этим испытанием?

Практически сразу же появились двое вышколенных слуг с блюдами под серебряными крышками и принялись расставлять их на столе, что хотя бы отчасти отвлекло ее от мыслей о сидящем рядом сердитом мужчине.

Когда же наконец слуги ушли, Рафаэль подчеркнуто демонстративно подождал, пока она возьмет свои вилку и нож, прежде чем сделать то же самое.

– Надо срочно начать есть, пока еда не испортилась окончательно.

Он и впрямь полон решимости злиться и дальше. Вечер обещает быть ужасным.

Но еда оказалась вкусной, и, сидя рядом с Рафаэлем в этой великолепной зале, потягивая красное вино из древних сводчатых подвалов, Лотти чувствовала, будто перенеслась в прежнюю богатую жизнь, полную привилегий, от которой она так яростно отказалась два года назад. Это мир Рафаэля. И хоть он и не при полном параде сейчас – в джинсах и хлопчатой рубашке с открытым воротом, он выглядит стопроцентным хозяином жизни – стопроцентным графом Монтеррато.

Разговор не клеился. Лотти пыталась поддержать светскую беседу, но ее слова падали на бесплодную почву: Рафаэль, казалось, полностью поглощен трапезой и не расположен обсуждать что-либо, кроме этого. Между тем нерешенные вопросы витали в воздухе как незваные гости. Лотти поймала себя на том, что исподтишка наблюдает за Рафаэлем, за тем, как двигаются его губы, подбородок, сейчас покрытый щетиной, скрывающей синяки, за тем, как темные кудри падают ему на лоб, когда он склоняет голову, и как он откидывает их назад нетерпеливой рукой. В неверном свете стоящих между ними свечей его раны были не так заметны, и он выглядел совсем как старый добрый и невыносимо прекрасный Рафаэль.

Наконец ужин закончился, и Рафаэль предложил переместиться в салон. Лотти последовала за ним через мраморный зал в тепло сравнительно скромной комнаты. Там, на низком столике напротив камина, их ждали кофе и коньяк. Они уселись бок о бок на антикварной софе. Рафаэль хотел было налить ей коньяка, но Лотти отрицательно помотала головой. Алкоголя на сегодня достаточно – она чувствовала, как он разливается по венам, угрожая окончательно одурманить. Вот кофе – гораздо более разумная идея.

Борясь с тяжелым серебряным кофейником, она налила кофе в две фарфоровые чашки и передала одну Рафаэлю. Затем, скрестив ноги, попыталась поудобнее устроиться рядом с ним, в одной руке держа дребезжащую чашку, а другой – одергивая задирающееся платье.

– Так ты обдумала мое предложение?

Перемирие явно закончилось, и атмосфера тут же накалилась от его вопроса.

– Разумеется. – Она повернулась к нему лицом. – И должна сказать, мне совсем не нравится эмоциональный шантаж.

Рафаэль прикрыл глаза рукой – как будто ему было больно даже просто смотреть на нее.

– Я всего лишь показал, насколько силен твой материнский инстинкт. Тут нечего стыдиться.

– Я не стыжусь!

– Так ты не отрицаешь, что в теории ты хотела бы ребенка? – Он впился в нее взглядом.

– Да… нет. Не в этом дело.

– Потому что, если ты хочешь, Лотти, это твой шанс сделать еще одну попытку. Я уверен, нет нужды говорить, что с теми проблемами, которые у тебя есть, твои шансы зачать ребенка с кем-то другим… невелики.

– А с тобой их нет вообще.

Это были жестокие слова, и Лотти почувствовала, как жар залил ее щеки. Но она не собиралась брать их назад – он это заслужил.

– Туше.

Несколько черных секунд он молчал, и с каждой следующей Лотти становилось все хуже и хуже.

– Так что мы в одинаковой ситуации. Тем больше причин принять сейчас правильное решение.

Лотти поставила чашку обратно на стол. У него на все есть ответ. Кроме Серафины. Он никогда не хотел говорить об их малышке. Что ж, сейчас она его заставит сделать это.

Она набрала в легкие побольше воздуха.

– Ты вспоминаешь Серафину? – Ее слова просвистели в воздухе, как пули. И она была уверена, что они достигли цели, судя по тому, как Рафаэль сжал челюсти.

– Конечно же. – Его ответ прозвучал резко, и он не смог скрыть свои эмоции. Как и тревогу во взгляде. – Как ты вообще можешь задавать такие вопросы? Серафина была и моей дочерью тоже, если ты вдруг забыла.

Уязвимость сменилась привычной враждебностью, но она все же уловила отголосок боли – услышала, когда он произносил имя их малышки. С этой неповторимой итальянской интонацией. Серафина. Она едва сдержалась, чтобы не попросить Рафаэля повторить его еще раз. И еще раз.

Лотти перевела взгляд с его обиженного лица на мускулистую руку, покоившуюся на бедре. Та была испещрена шрамами и царапинами, напоминающими о том, что ему довелось пережить.

Подчинившись импульсу, она протянула свою руку к его, коснулась ее:

– Может, и забыла. Прости. – В это же мгновение между ними проскочила искра, уколола колкими мурашками – и Рафаэль стремительно отдернул руку, запустил пальцы в волосы, словно чтобы очистить их от ее прикосновения. Пытаясь взять себя в руки, он заерзал в кресле.

– Я знаю, мы никогда не сможем заменить Серафину, да и не захотим, но ничто не помешает нам родить здорового ребенка, Лотти. Я хочу, чтобы ты это поняла.

– Раф…

– Просто представь, Лотти… всего через год мы можем быть родителями. Мы можем этого добиться – я знаю, что можем.

– Ты не знаешь этого, – взывая к остаткам здравого смысла, возразила Лотти. – Даже если бы я согласилась, не факт, что это сработает.

– Есть один непреложный факт, – глухо ответил он. – Если мы не попытаемся, мы так этого никогда и не узнаем.

Внезапно в комнате стало удушающе жарко. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в камине. Под настойчивым взглядом черных глаз Рафаэля Лотти чувствовала, как жар захлестывает ее тело, размягчая кости, растапливая слой за слоем решимость, которая так надежно укутывала ее – словно снежное одеяло.

Может ли она пойти на это? В устах Рафаэля все так просто. Все кажется возможным. Но он совсем не подумал о ее жизни в Англии. Выстроенной так кропотливо, кирпичик за кирпичиком, на обломках их брака. Она наконец-то достигла того уровня, на котором чувствовала финансовую и эмоциональную стабильность. По крайней мере, большую часть времени. Может ли она пойти на такой огромный риск, отбросив осторожность, здравый смысл и инстинкт самосохранения? Забросить их подальше и посмотреть, куда они упадут?

Какое искушение.

Рафаэль ждал, словно чувствуя, что слова больше не нужны. Он был так близко, что Лотти слышала, как он дышит, и чувствовала, как слабеет под его невыносимо пристальным взглядом.

Сев очень прямо, она распрямила плечи и ответила на его пронизывающий взгляд. Она приняла решение. Свое решение.

– Я сделала выбор.

Ответная вспышка в глазах Рафаэля была такой сильной, что она на мгновение зажмурилась, а во рту пересохло.

– Мой ответ – да. Я пойду на это.