Эдгар Хантли, или Мемуары сомнамбулы

Среди множества подлых деяний Артура Уайетта не могу не отметить обольщение молодой девушки, чье сердце он разбил своим вероломством, оставив ее с новорожденной дочуркой на руках. Девушке недолго суждено было радоваться материнству. Она умерла, сломленная отчаянием и нищетой. Отец был безразличен к судьбе ребенка. Малышку отдали на воспитание служанке, которая, к счастью, в надежде на обещанное вознаграждение хорошо заботилась о ней, не позволяя себе быть жестокой или недобросовестной с маленькой сиротой.

Миссис Лоример отыскала девочку и взяла под свою опеку. Она воспитала ее как родную дочь. Не только узы родства и привязанность объединяли их. Если внешнее сходство брата с ней носило ущербный характер, то племянница была ее подобием во всех отношениях. Помимо возраста, ничто их не различало. Миссис Лоример относилась к племяннице не просто как к дочери, а как к драгоценному дару, осветившему ее жизнь. О счастье своей Кларисы она пеклась с большим пылом, чем о счастье собственного сына. Его добродетели были не так очевидны, да и такой доверительности, как с дочкой, с сыном в принципе не могло быть.

Обеспокоенная будущим Кларисы, миссис Лоример не раз мечтала выдать ее замуж за своего сына, ибо видела немало преимуществ в их браке, о котором пока можно было только мечтать. Слишком от многих непредвиденных обстоятельств это зависело. Она сомневалась, достоин ли Кларисы ее сын, а если достоин, то нравятся ли они друг другу. Ведь оба, выбирая себе спутника жизни в соответствии со своим вкусом, вполне могли не оправдать ее ожиданий. Время должно было рассеять эти сомнения. А до тех пор ей оставалось лишь заботиться о сыне и племяннице, внушая им добродетель и мудрость.

С годами ее надежды потерпели крах. Сын не избежал свойственных молодости ошибок. К тому же нельзя было не заметить, что отношения брата и сестры не переросли в нечто большее. Я знал, что беспокоило госпожу, и, на мой взгляд стороннего наблюдателя, союз этот был утопией. О Кларисе я мог судить с полным на то основанием. В силу юного возраста и чувствительной натуры я был подвержен женским чарам. Мы вместе играли в детстве. В более зрелые годы вместе учились и развлекались. Подобная близость таила в себе вполне понятную опасность, но до поры до времени мне удавалось ее избегать.

Я считал, что пропасть в нашем социальном положении – непреодолимая преграда на пути любого моего желания, как если бы нас разделяли пространство и время.

Такова была ситуация накануне путешествия, в которое мы отправились с ее братом. Клариса косвенно участвовала в моей переписке с госпожой. Она прочитывала все, что я писал, и нередко ответные письма содержали несколько строчек, выведенных ее рукой. А когда я вернулся, опасность, не столь ощутимая вдали от нее, вновь обрушилась на меня с еще большей силой. Между тем несколько соискателей руки Кларисы успели заявить свои притязания и были отвергнуты. Но так как ни один из них не относился к числу завидных женихов, в том, что Клариса им отказала, никто не усмотрел какой-либо затаенной привязанности.

При встрече она поприветствовала меня сердечно и вместе с тем с чувством собственного достоинства. Очевидцы не смогли бы заметить в ее отношении ко мне превосходства, продиктованного различием в нашем благосостоянии. И хотя ее радость имела некоторый оттенок нежности, даже самый суровый блюститель нравственности не усмотрел бы в этом повода для укора или подозрения.

За год, что прошел после моего возвращения, в душе у меня зародились новые, необъяснимые чувства. Мне не сразу удалось понять, в чем причина их возникновения, но сила этих чувств росла так стремительно, что я недолго пребывал в неведении. Осознание происходящего встревожило меня, и все же я сумел собрать волю в кулак. Любые надежды должны были угаснуть, если трезво задуматься, куда они могут привести. Однако под влиянием, казалось бы, незначительных событий мое самосознание менялось. От взгляда, брошенного на Кларису, от малейшего упоминания о ней приходили в движение те самые новые мысли и чувства, которым она была причиной. Прерванный разговор или несостоявшаяся встреча бросали меня в жар и наполняли трепетом. Но я держался, и спокойствие мое пока не было ощутимо поколеблено. Без болезненного взрыва эмоций я мирился с мыслью, что она выйдет замуж за другого, и хотел лишь, чтобы выбор ее был удачным и разумным.

Вот только вечно оставаться такими мои мысли, увы, не могли. Постепенно они становились все более пылкими и томными. Все чаще возникал перед моим мысленным взором образ Кларисы. Ее очарование усиливалось неким безымянным, не поддающимся определению чувством. Когда оно меня настигало, я забывал обо всем, чтобы всецело отдаться ему. Восхитительный румянец на лице Кларисы, ее выразительные черты и мелодичный голос буквально околдовывали меня, будоража фантазию. Очнувшись от раздумий, я порой обнаруживал, что мои щеки влажны от неподвластных мне слез и невольные вздохи вырываются у меня из груди. Образ Кларисы завладевал мной не только в часы бодрствования, но вторгался и в мой сон. Я не мог больше наслаждаться безмятежным отдыхом. Пленительные грезы не давали мне спать.

Нетрудно было оценить ситуацию, в которой я оказался. Чего требует от меня долг, тоже не вызывало сомнений. Оставить все как есть я не мог. Наивно было бы надеяться, что время и новые чаяния вернут мне спокойствие. И все же я безумно не хотел что-либо менять. Не только страсть удерживала меня, но и глубокая привязанность к миссис Лоример. Я посвятил ей свою жизнь и полагал, что так будет всегда. Сама мысль, что придется покинуть ее, была невыносимой. Все что угодно, только не это, только продолжать служить моей госпоже. Но если я все-таки решу, что оставаться нельзя, как сказать ей об этом? Ведь наша разлука едва ли будет для нее меньшей потерей, чем для меня. Могу ли я пойти на то, чтобы причинить ей душевную муку? До сих пор я отдавал все свои силы и способности служению моей госпоже. Только так я мог отблагодарить ее за доброту и участие, коими она одаривала меня в течение стольких лет. Уход же мой будет выглядеть в глазах всех проявлением неблагодарности и жестокости. Даже тень подобного обвинения хуже любой пытки.

Как объяснить, по какой причине я покидаю ее? Правду говорить нельзя. Это могут воспринять как уловку, дабы вымолить новое благодеяние. Лучше остаться ни с чем, нежели множить долги. Несмотря на то что Клариса была средоточием всех моих помыслов, мне и в голову не приходило, что она тоже способна чувствовать что-то ко мне. Я не слепой и хорошо усвоил, что нельзя закрывать глаза на существующее между людьми неравенство. Сколько угодно, подобно другим, я мог рассуждать о ничтожной тщете титулов и наград, о недооценке дарований и добродетелей, но все это было не более чем демагогией и никак не отражалось на моих действиях и поступках. Я не видел возможности преодолеть преграду, разделявшую нас. Это даже не подвергалось сомнению. Если честно, я бы очень хотел молить госпожу о милости и заступничестве, но понимал, сколь безумно такое желание. Нет, никогда не смогу я сказать ей, что ухожу на поиски счастья, которого не снискал под ее крылом. При любых обстоятельствах я должен защитить ее великодушное сердце от мучительной боли и обиды.

Однако я долго не мог ни на что решиться. Казалось, мне не нужно убеждать себя в необходимости расставания, но каждый день я все откладывал этот момент. Казалось, у меня хватит сил при встрече объясниться с ней, но когда она заговаривала со мной, я терял дар речи. Каждый раз, придумывая новые оправдания своей нерешительности, я с радостью ухватывался за любую тему, как бы далека она ни была от тех мыслей, что не давали мне покоя.

Под гнетом раздирающих меня страстей пошатнулось мое здоровье, и госпожа не преминула это отметить. С заботливым участием она осведомилась, что со мной происходит, почему я так подавлен. Ситуация располагала к откровенности. Самое время было все рассказать, но я, сославшись на недомогание, заверил ее, что волноваться не из-за чего и скоро мне станет лучше. Волей-неволей ей пришлось принять мои невразумительные объяснения.

Так проходили день за днем. Я продолжал рефлексировать, ощущая, что промедление лишь усложняет задачу. Наконец, собравшись с духом, я попросил миссис Лоример принять меня. Она, как обычно, была чрезвычайно любезна. Завязалась отвлеченная беседа, но госпожа быстро ее прервала, почувствовав, каким трепетом и смятением я охвачен. Она призналась, что давно наблюдает за мной и мой вид ее удручает. Затем, напомнив о своей материнской заботе обо мне, стала взывать к моему сердцу, умоляла объяснить причину, по которой я избегаю общения с ней и пребываю в унынии, что, конечно же, не укрылось от нее.

На это я мог ответить только одно:

«Госпожа, не хочу, чтобы вы считали меня капризным или неблагодарным. Я пришел сообщить вам о своем решении, и, поверьте, оно далось мне нелегко. Объяснить, почему я должен так поступить, увы, не могу. Но и вводить вас в заблуждение ложью не имею права – это было бы непростительно по отношению к вам. Дело в том, что я оставляю службу у вас и, увозя с собой память о вашей доброте, отправляюсь к себе в деревню, где надеюсь прожить тихую, спокойную жизнь».

Ее изумление было безграничным. Она не могла поверить своим ушам. Сначала подумала, что ослышалась. Попросила повторить, что я сказал. Поинтересовалась, не шутка ли это. Или, может, я имел в виду что-то другое и просто невнятно выразился.

Я еще раз заверил ее, что решение принято и непоколебимо, и просил не выпытывать причину, побудившую меня так поступить.

Она не могла смириться со столь странным, по ее словам, решением. Чем оно вызвано? Почему нужно скрывать это от нее? Какие между нами могут быть тайны? Ей трудно даже представить, что я намерен покинуть ее в такое время, когда она особенно нуждается в моих советах, в моей поддержке. Она непременно поможет мне найти выход из любой ситуации, а если что-то с ее стороны было не так, постарается это исправить. И увеличит мне жалованье. Думать о расставании со мной слишком мучительно для нее, и прежде всего она хочет понять, что так гложет меня и почему я решил оставить ее.

«Это совершенно непосильное бремя, – ответил я. – Нет слов, чтобы передать, как мне больно и трудно сейчас. Я понимал, на что себя обрекаю, потому и оттягивал свой отъезд, сколько мог, но больше медлить нельзя. Обстоятельства вынуждают меня покинуть вас, и они же не позволяют мне что-либо объяснить. Очень боюсь навлечь на себя обвинение в неблагодарности, ужаснее которого я и помыслить не смею, но, если избежать его можно, лишь раскрыв мою тайну, придется вынести и это».

«Храните вашу тайну, – сказала она. – Я слишком высокого мнения о вас, чтобы подозревать, что вы скрываете что-то дурное. Однако вы должны остаться. Какой бы ни была причина, побуждающая вас так резко изменить свою судьбу, я уверена, что это не пойдет вам на пользу. Никакие ваши доводы не убедят меня в обратном. А потому просто подчинитесь моей воле с подобающим сыновним почтением».

Несмотря на ее протесты, я продолжал стоять на своем: решение принято, и никакой альтернативы ему нет.

«Так вы покидаете меня и вам безразлично, хочу ли я этого? И не в моей власти вас удержать? И мои слова ничего для вас не значат?»

«Поверьте, госпожа, никогда ни одно решение не давалось мне ценой такой отчаянной борьбы. Будь вам известна причина, вы не только не стали бы препятствовать мне, но еще и ускорили бы мой отъезд. Если вы действительно цените меня, то поверьте, я говорю вам правду. Прошу вас, снимите с моей души бремя, позвольте поступить так, как повелевает мне совесть!»

«Полагаю, – заметила она, – есть некто, имеющий большую власть над вами, чем я. Кого же позвать на помощь, чтобы образумить вас?»

«Нет, милая госпожа. Если уж я устоял перед вашими уговорами, то никто другой не сумеет в этом преуспеть».

«Ну, не будьте так категоричны, – с загадочной улыбкой возразила моя благодетельница. – Есть один человек, перед чьими мольбами, вы, надеюсь, не сможете устоять».

«Кого вы имеете в виду?» – спросил я с волнением.

«Сейчас узнаете. Раз уж мне не удалось вас убедить, придется обратиться за помощью».

«Не мучайте меня, я больше не в силах повторять, что никто не поколеблет моего решения!»

«Не рассказывайте мне небылицы! – воскликнула она с ярко выраженным лукавством. – Вы ведь и сами знаете, что это неправда. Если одна известная вам особа попросит вас остаться, вы не раздумывая согласитесь. Вижу, что без ее поддержки я не справлюсь. Немного досадно, конечно, но и расставаться с вами я не намерена, это не обсуждается. Однако вы упорствуете, так что я иду за моей помощницей. Подождите здесь, пожалуйста».

Не успел я отдышаться, как госпожа вернулась вместе с Кларисой. Я не понимал еще, что она задумала. Вид у Кларисы был смущенный и счастливый. По тому, как она отводила взгляд, по нерешительной ее поступи я должен был догадаться, в чем дело, но по-прежнему не верил, что это возможно. Собравшись с силами, я старался привести в порядок мысли, чтобы снова отстаивать свое решение и противостоять уговорам.

«Вот, – сказала моя покровительница, – я тщетно пытаюсь убедить этого молодого человека не покидать нас. Но он непреклонен в своем желании уехать. И причину отъезда держит в тайне. Да мне и не нужно ничего знать, я и так не сомневаюсь, что мотивы его благородны. Однако я не могу позволить ему совершить глупость, а он не хочет даже слушать меня. Может быть, ты сумеешь его удержать?»

Клариса не проронила ни слова. Я тоже молчал, скованный смущением. Миссис Лоример посмотрела на меня, потом на Кларису, лаская нас взглядом, а потом подошла и соединила наши руки:

«Для меня не секрет, почему ты хотел уехать. Неужели тебе и правда казалось, что я настолько равнодушна и ненаблюдательна? Я все заметила и все поняла. И не хуже, чем ты сам, знаю, что происходит у тебя в душе. Зачем было скрывать? Видимо, ты не так опытен в любовных делах, как я полагала. Впрочем, не хочу играть твоими чувствами.

Тебе известно, Клитеро, какие мечты я когда-то лелеяла. Меня согревала надежда, что мой сын найдет эту прелестную юную леди достойной своего выбора и что моя девочка предпочтет его всем другим. Но я давно уже поняла: это невозможно. Они совсем не подходят друг другу. И тогда во мне созрело другое желание, и теперь оно исполнилось. Я вижу, что вы любите друг друга, и, по-моему, нет решения разумнее и правильнее, чем скрепить вашу любовь брачными узами. Я перестала бы уважать себя, если бы не помогла вашему счастью. Ничто не мешает заключить этот союз. Мне ясны причины твоих сомнений, Клитеро, и я сожалею, что ты допускаешь подобные мысли. Это не красит такого разумного человека, как ты.

Мою девочку я знаю с малых лет. Честное слово, на свете немного созданий столь нежных и чистых душой. Но к чему докучливые наставления? Я покидаю вас с уверенностью, что вы быстро найдете взаимопонимание. Ваш брак будет заключен так скоро, как только возможно. Клариса – моя единственная и любимая дочь. А ты, Клитеро, с сегодняшнего дня не только достойный друг нашей семьи, но и муж моей дочери».

С этими словами она удалилась, и мы остались с Кларисой вдвоем.

Великий Боже! Избавь меня от мучительных воспоминаний! Моя благодетельница, вырвавшая меня из нужды и невежества, сделавшая образованным человеком, вознесшая к богатству и чести, наконец, подарившая мне то, чего не хватало для полноты счастья… Но больше ни слова об этом, иначе я никогда не закончу свою исповедь. До сих пор мне удавалось хорошо справляться с рассказом, и я последовательно изложил вам основные события. Позвольте еще немного задержаться на том, что даст вам представление о ярчайшем сиянии моих счастливейших дней. После этого я уже без колебаний приступлю к выполнению главной задачи, к которой постепенно подхожу.

Примечания