Горькая брусника 2 Дар ведьмы

Матвей засмеялся:

– Если ты и Золушка, то после её преображения крёстной. – Он сбросил пиджак, ухмыльнулся: – Но с галстуком ни за что не расстанусь. – Поцеловав пальцы на моей правой руке, и не заметив помолвочного кольца, возмутился: – Где кольцо? Опять на умывальнике оставила?

Делая мне предложение, Матвей купил кольца. Теперь такое же кольцо, как и моё, только размером больше, всегда красовалось у него на пальце, я же никак не могла привыкнуть к наличию украшения и часто снимала его во время мытья посуды или купания. Зная, как серьёзно он относится к этому знаку нашей принадлежности друг другу, я мысленно отругала себя, поклявшись больше не снимать золотой кружок.

В Павловскую мы приехали за сорок минут до назначенного времени, я предложила Матвею прокатиться по станице.

– Посмотришь школу, где я училась, дом культуры, где занималась танцами.

– Ладно, – согласился он, вытирая пот со лба.

На улице было не жарко, но он явно волновался. Я могла лишь посочувствовать: мне пока не грозило знакомство с его родителями. Вот когда у них закончится контракт и они вернутся в Россию, тогда и буду переживать.

Моя родная станица понравилась Матвею густой зеленью садов и ухоженными палисадниками. На Кубани принято, чтобы каждая уважающая себя хозяйка обязательно разбивала цветник перед домом. Приглянулись ему и широкие улицы, и дороги с двух сторон, засаженные пирамидальными тополями.

– Я ревную к твоему прошлому, – заявил Матвей, разглядывая трёхэтажное здание школы. – Хотелось бы знать тебя ребёнком и подростком школьницей. Наверно, ты была забавной девочкой.

Я усмехнулась.

– Это вряд ли. Я была упёртой и вредной. Вечно спорила с мамой и учителями. Не желая, чтобы меня запихивали в нужные рамки, отвоёвывала личную свободу. В результате собственной глупости постоянно стояла в углу или сидела взаперти в кладовой, в школе же получала игнор. – Посмотрев на часы, я добавила: – Нам пора.

Подъехав к дому, Матвей припарковал «Ниву» у ворот. Сквозь сетчатый забор я разглядела отца, стоящего у мангала. Заметив нас, он поднял голову, помахал рукой. Матвей вытащил из багажника машины два букета цветов, упаковку цветной соломки, торт, коробку с листовым табаком и подарочный набор шампуни. Забрав торт, я встала на цыпочки и чмокнула любимого мужчину в щёку.

– Хватит тревожиться. Разве может кому-то не понравиться такой красавчик как ты.

Матвей хмыкнул:

– Есть и такие люди.

Когда мы приблизились к отцу, я заметила на его лице волнение, которое быстро сменилось на выражение приветливости. От нехорошего предчувствия сжалось сердце, я кашлянула.

– Папа, это Матвей. О нём я говорила по телефону.

Матвей слегка поклонился.

– Здравствуйте, Дмитрий Иванович. Приятно познакомиться.

– Здравствуйте, молодой человек. Настя, проводи гостя в дом.

Матвей протянул отцу коробку с табаком.

– Небольшой подарок для вас.

Отец обрадованно присвистнул:

– Ориентал1. Настоящий турецкий табак. Спасибо. Спасибо.

Я усмехнулась.

– Было б лучше, если бы ты бросил курить.

Отец виновато улыбнулся и пригладил ладонью взъерошенные волосы, расположенные венчиком вокруг лысой макушки.

– Доча, позволь иметь хоть одну слабость. Да не стойте тут, проходите.

За круглым столом, накрытым белоснежной накрахмаленной скатертью, заставленном белой посудой и хрусталём, сидели мама и Алёна. При виде моего спутника глаза обеих округлились. Правда, у сестры удивление было более красноречивым. Матвей, вручив букеты и подарки, слегка наклонил голову.

– Рад знакомству, Антонина Яковлевна, Алёна. Как вы уже поняли: я парень Насти Матвей.

Когда мама разглядела подарок, её губы растянулись в слабой улыбке. Обычно осенью папа привозил с поля мешок соломы, мама сама разрезала сухие стебли пшеницы, отпаривала горячим утюгом и потом уже делала из золотых полосок соломы поделки и картины. А тут ей вручили готовый набор соломки, да ещё разного цвета. За полтора месяца, что я не видела мать, она похудела и немного постарела, но выглядела как всегда безупречно. В светлых волосах, красиво уложенных на затылке во что-то наподобие цветка, поблёскивало больше седины, вокруг голубых глаз более резко обозначилась сеточка из мелких морщинок, уголки губ, выкрашенных розовой помадой, немного опустились вниз, но мама по-прежнему выглядела безупречно и элегантно, как и подобает пани польских кровей.

– Спасибо, Матвей. Вижу, вы подготовились, – спокойным тоном произнесла мама. – Поставлю цветы в вазы, а ты, Алёна, приглашай гостей к столу.

Я проводила маму взглядом до кухни, слово «гости» неприятно царапнуло слух. Дома я ведь точно не гость, но ни сестра, ни мама не сделали даже попытки обнять меня. Хотя… что я придираюсь? Мама никогда не отличалась сентиментальностью, я могла по пальцам пересчитать её объятия и поцелуи.

– Настя, не возражаешь, если я выйду во двор и побуду с Дмитрием Ивановичем? Помогу ему пожарить шашлык, – поинтересовался Матвей, снимая пиджак и вручая его мне.

– Хорошо, – кивнула я и повесила пиджак на спинку стула.

Алёна поставила набор шампуни на тумбочку у окна, сложила руки на груди. Дождавшись пока за Матвеем закроется дверь, бросила взгляд в сторону кухни.

– Специально его приволокла, чтобы показать превосходство надо мной, – пробурчала Алёна.

Я опасалась, что сестра неправильно поймёт приезд Матвея, но столь открытого проявления злости не ожидала.

– Это не моё решение, а Матвея. Он хотел познакомиться с вами.

Алёна хмыкнула. В голубых глазах, очень похожих на мамины, проявилось что-то похожее на ненависть. Ей не шла беременность: ранее точёное лицо как-то оплыло, губы и нос словно налились влагой, увеличились в размере, прежде прозрачная светлая кожа покрылась пигментными пятнами. Зная, как трепетно сестра относится к своей внешности, я догадалась, что она явно комплексует из-за своего теперешнего вида. Будь у нас другие отношения, я бы сказала: «Сестрёнка, всё это чепуха. Главное, малыш, что растёт внутри тебя. Как родишь, твоя красота вернётся» Но сейчас я уверена: мои слова ей не нужны, слушать их не желает.

Алёна повернулась к окну, пару минут понаблюдала за папой и Матвеем, колдующим над мангалом, потом, повернувшись ко мне, сердито заявила:

– Не ври. С самого детства ты соперничала со мной, доказывала, что не хуже меня. Только знаешь, тебе никогда не стать к маме ближе, чем я. Особенно после того, что ты натворила.

Я ощутила, как меня захлёстывает обида. Сглотнув слюну, попыталась взять себя в руки. Мы говорили шёпотом, чтобы не услышала мама, и от этого наша перепалка напоминала шипение змей.

– Я натворила? Я надеялась, ты раскаиваешься…

– Раскаиваюсь? Ничего бы не случилось, если бы ты не сдала Вадима полиции, – буркнула Алёна. – Ради меня стоило промолчать. Ты не знаешь, что такое быть верной семье. Из-за тебя я потеряла хорошую квартиру и жениха. Из-за тебя без всякой перспективы я торчу в этой деревне. Ты виновата в том, что мой ребёнок родится без отца. Ты загубила мою жизнь, а теперь решила похвастаться, притащив сюда этого красавчика?

Боже мой! Она перевернула всё с ног на голову, выставила меня предательницей.

– Вот значит как. Расстроена, что отец вернул квартиру хозяевам? Что не удалось, продав наркотики, сбежать?

Алёна сделала шаг ко мне и стукнула по столу кулаком. На столе подпрыгнули тарелки и нежно зазвенели хрустальные бокалы.

– Притворяешься идиоткой? Вадим хороший хирург, а получал за свою работу копейки. Да он сделал операцию старику Ерёмину за деньги. Но разве его вина, что у Ерёминых не было наличных, и они откупились квартирой. Это их решение. Разве пожилым людям не лучше жить в деревенской глуши подальше от городского шума? Вадим им подыскал неплохой домик.

Я усмехнулась.

– Ага старым людям замечательно жить в халупе без удобств, к тому же далеко от больницы и магазинов.

Алёна хмуро покосилась на меня.

– Они отжили своё. А ты идиотина. Каждый в этом мире старается для себя. И хватит упрекать меня Мариной. Она бесполезный член для общества: никчёмный человек и никудышная медсестра. По ней некому плакать. Вадим так поступил, спасая меня, но родная сестра всё испортила. Мне ещё поблагодарить тебя за это?

Я с ужасом осознала: Алёна не только не раскаялась в содеянном, а ещё и винит меня в своём жизненном фиаско. Сестра машинально положила ладони на живот. Я знала, она находится на пятом месяце беременности, но по фигуре нельзя было это определить, лишь талия стала чуть шире.

– Не вам решать, кто должен жить, а кто умереть.

– Очнись уже! Ты живёшь в выдуманном мире. В настоящем же начальники берут взятки, министры и губернаторы воруют миллиардами, на улицах и кафе торгуют спайсом. Каждый зарабатывает как может. Но знаешь, что в этом мире главное? Быть верным своей семье и родным людям. Ты нарушила это правило, поэтому тебе нет ни оправдания, ни прощения.

Я задохнулась от возмущения.

– Только потому, что ты моя сестра, а Вадим твой жених, я должна была закрыть глаза на всё?

– Да. Это и есть защита своих от чужих.

Из кухни послышался мамин голос.

– Алёна, будь добра, помоги, я достала рулеты из духовки, разложила на блюде, за тобой украшение.

Голос мне не повиновался, я сдавленно произнесла:

– Маме ты тоже так объяснила?

Уголок полных губ Алёны дёрнулся, она презрительно скривилась.

– Мама, как и ты, живёт в своём мирке. И я знаю: ты не посмеешь разрушить его, рассказав о нас с Вадимом. Не забыла, что именно я её любимая дочь?

Я опустила голову. Действительно, не посмею. Даже отец не всё знает. Когда я попыталась объясниться, он остановил меня.

– Достаточно, ничего больше не говори. Мы вернём Ерёминым квартиру, за остальное ответит Вадим. Алёне нужно жить дальше и растить ребёнка. Пойми, мне и так нелегко…

Теперь после разговора с Алёной, вспоминая ту беседу с отцом, я поняла, какая пропасть развёрзлась между мной и родными. Папа и мама в попытке защитить Алёну, вытолкнули меня из круга семьи, словно нелюбимого птенца из гнезда.

Всё остальное время обеда прошло для меня, как в тумане. Мама вежливо задавала Матвею вопросы, но я чувствовала: это её тяготит, и она с нетерпением ожидает окончания трапезы. Алёна ела молча, изредка бросая взгляды на меня и Матвея. Папа был более приветлив, я мысленно поблагодарила его за это. Внешность моего отца, крупного, чуть сутулого человека с приветливым, добродушным лицом и внимательными глазами неопределённого цвета обычно сразу располагает к себе людей. Его лысина, будто наполовину облетевший одуванчик, окружённая светлыми волосами добавляет к облику толику несерьёзности. Отец не любит спорить, не выносит слёз и скандалов, но зато обладает ироничным и живым складом ума. С ним приятно общаться, он всегда внимательно слушает собеседника и сам может рассказать много интересного. Я заметила: Матвею мой отец понравился, беседовал он с ним с большим удовольствием. С мамой же перекинулся лишь парой фраз, думаю из-за того, что она отвечала ему отстранённо и неохотно. Мама сидела на стуле с идеально выпрямленной спиной, ела мало, крохотными кусочками и смотрела куда-то поверх наших голов. Услышав от Матвея, что больше не нужно беспокоиться за моё проживание в Краснодаре, она чуть приподняла брови и бросила на меня короткий взгляд.

– То есть собираетесь сожительствовать вне брака.

Слова мамы прозвучали неожиданно грубо.

Папа поперхнулся и стал судорожно пить воду из бокала. Мама перевела взгляд на него.

– Думаю, не я одна виновата в том, что неправильно воспитали дочерей.

Папа попытался сгладить её слова.

– Тонечка, многие молодые так сейчас живут.

Я с улыбкой наблюдала, как на щеках Матвея появляются алые пятна. Он знал о характере моей мамы лишь по рассказам, но понимал, насколько она шокирована нашими отношениями.

– Антонина Яковлевна, я предлагал Насте выйти за меня замуж, но она отказала. Предложила пожениться после окончания учёбы, – торопливо оправдывался Матвей.

Папа округлил глаза.

– Доча, почему отказала? Зачем так долго ждать?

Мама со стуком положила вилку на край тарелки.

– Разве непонятно? Чисто из-за своей вредности. Она ещё ребёнком была упёртой. Иначе поступила бы правильно, по-людски. Видимо, нравится жить во грехе.

Папа прикоснулся к её руке и чуть сжал пальцы.

– Тонечка, что ты говоришь. Разве может быть любовь грехом?

– Любовь – нет. Поведение – да.

Мама поднялась из-за стола, махнула рукой.

– Впрочем, поступайте как хотите. Вы же приехали не за советом, а сообщить факты, всё равно сделаете по-своему. Я устала и хочу отдохнуть, посему, Матвей, говорю сейчас: до свидания.

Мы проводили маму взглядами, её по-девичьи стройная фигура скрылась из вида.

Алёна во время обеда несколько раз порывалась задать Матвею вопрос, но смолкала на первом же слове, будто одёргивала себя. После ухода мамы она быстро распрощалась с нами и ушла к себе в комнату.

Папа вздохнул, взял мою руку и руку Матвея, соединил вместе.

– Матвей, не обращайте внимания. На самом деле мы рады знакомству с тобой. Пусть оно и весьма неожиданное. Я вручаю тебе свою девочку. Береги её и не обижай.

Матвей обрадованно кивнул.

– Дмитрий Иванович, спасибо. Было приятно с вами познакомиться.

Распрощавшись с моим отцом, мы сели в машину. У меня на душе царил полный раздрай: обида на маму, сестру и признательность к отцу.

– Твой отец очень похож на моего, – прервал задумчивое молчание Матвей.

Я удивилась. Судя по фото, что видела в квартире, отец Матвея походил на Тургенева, каким его изобразил на картине Репин. Такая же окладистая борода, высокий лоб, густые волосы с пробором посередине, внимательные умные глаза. Он если и напоминал моего отца, то лишь крупным телосложением.

Матвей пояснил:

– Не внешне. Характером. Спокойным, рассудительным и очень дружелюбным. А ещё у них одинаковая вредная привычка: оба курят трубку. Думаю, ты легко поладишь с моим отцом.

Я открыла рот, чтобы спросить о его матери, но тут «Ниву» подкинуло на дорожной выбоине. Как крокодил щёлкнув зубами, я чуть не прикусила язык. Матвей засмеялся.

– Осторожнее, а то немой станешь.

Я погрозила кулаком и поинтересовалась:

– Как насчёт твоей мамы?

– Это сложнее. Если твоя холодностью и манерами похожа на английскую королеву, то моя – вечный праздник. Она обожает внимание и шумные компании. Когда я жил с родителями, то иногда сбегал, чтобы отдохнуть от постоянного присутствия гостей в доме. Мыслит она по-современному и очень позитивная. Вряд ли наши отношения её шокируют.

– Что ж, хоть это радует, – вздохнула я, вспоминая внешность матери Матвея. Она чем-то напоминала героиню «Криминального чтива», которую сыграла Ума Турман: овалом лица, причёской каре, полными алыми губами и выразительными серыми глазами. – Надеюсь, я им понравлюсь.

Матвей быстро наклонился и, чмокнув меня в щёку, повторил слова, сказанные мною для его ободрения.

– Как им может не понравиться такая красавица.

Я фыркнула.

– Скажешь тоже. Я красавица лишь для тебя.

Он не согласился.

– Когда танцуешь, ты выглядишь умопомрачительно для всех. Поэтому жутко ревную, если бы мог, я запретил бы всем лицам мужского пола на тебя смотреть.

После этого обеда за два следующих года я лишь трижды съездила домой: отвезла подарки дочери Алёны, появившейся в начале февраля, на день рождения мамы и годовщину свадьбы родителей. Матвея больше не брала с собой. Обо всех переменах в своей жизни я сообщала им по телефону, новости о семье узнавала также. Я всё более и более ощущала себя чужой. Матвей стал для меня моим миром и пристанищем.

Когда нас близко не касаются несчастья, мы можем только представлять, какие мысли и переживания одолевают людей, столкнувшихся с бедой. Убийцы и преступники нам кажутся монстрами, поэтому очень тяжело, когда монстром оказывается красивый и талантливый человек, а ещё труднее поверить, если это твоя собственная сестра. Та, что тайком давала тебе конфеты и защищала от мальчишек-драчунов, с кем ты секретничала и делилась тайнами. Это тягостно и невыносимо больно. Я не могла, как родители, делать вид, что всё по-прежнему, не желала видеть сестру – из-за этого перестала появляться дома.