Джейн Эйр

Глава I

В тот день нельзя было гулять. Поутру мы бродили около часа по мокрым тропинкам чахлой рощи; но вскоре после обеда (миссис Рид, когда нет гостей, обедает рано) небо, при холодном ветре, заволоклось мрачными тучами, разразившимися проливным дождем, и, разумеется, в такую погоду слишком безрассудно было переступать за порог дома.

Тем лучше. Я никогда не любила длинных прогулок, особенно в холодные вечера: неприятно возвращаться домой в сырые сумерки с окоченелыми ногами и руками, без перчаток и в промокших башмаках, тем страшнее, что тут же, среди дороги, принуждена бываешь слушать неугомонное ворчанье няньки Бесси, сознавая в то же время физическое превосходство перед собой Элизы, Джона и Джорджианы.

Элиза, Джон и Джорджиана, дети миссис Рид, увиваются теперь в гостиной около своей маман. Миссис Рид сидит на софе подле камина, облокотившись на подушки. Она любуется на резвых детей и, как счастливая мать, на этот раз не плачет, не бранится, не кричит. Мне, однако ж, запрещено своим присутствием дополнять веселую группу. Миссис Рид объявила строгим и решительным тоном, что она вынуждена держать меня в почтительном отдалении, по крайней мере до тех пор, пока из донесений Бесси не будет очевидно, что я мало-помалу приобрела себе свойства, присущие детской любящей натуре. Если я не сделаюсь простодушнее, искреннее, нежнее и добрее, миссис Рид вынуждена будет лишить меня естественных привилегий, которыми могут пользоваться только скромные и почтительные дети.

– Что ж вам обо мне рассказывала Бесси? – спросила я.

– Джейнни, я терпеть не могу сплетен! – отвечала миссис Рид. – Скромное дитя не должно позволять себе дерзких расспросов. Ступай, сядь где-нибудь в углу и не говори ни слова, пока не научишься говорить умнее.

Я прошмыгнула в смежную маленькую комнату, куда обыкновенно подавали завтрак. Там, между прочим, находился книжный шкаф, загроможденный, кроме книг, разными изделиями детского досуга. Я выбрала для себя иллюстрированный томик в красивом переплете и, взгромоздившись на окно, расположилась на нем очень удобно, как падишах с поджатыми ногами. Для большего комфорта я опустила оконный занавес из красной камки и, таким образом, защитила себя со всех сторон в этой двойной ограде.

Складки малинового драпри скрывали меня от любопытного взора с правой стороны, между тем как по левую руку толстые и прозрачные звенья стекол защищали меня от ноябрьской стужи, не заслоняя дневного света. Перелистывая книгу, я старалась в то же время изучить окружающие меня виды. Вдали, на омраченном небе, проносились облака, взапуски перегоняя друг друга; вблизи, перед самым окном, расстилался мокрый луг, и кое-где таращились завядшие кусты, поливаемые крупными каплями дождя.

Я перелистывала Бьюикову «Историю британских птиц»[2]. Говоря вообще, текст книги занимал меня очень мало; однако ж, несмотря на детское легкомыслие, я не могла не обратить внимания на некоторые вступительные страницы, служившие объяснением картинок. Особенно заинтересовало меня описание морских птиц и одиноких пустынных скал и мысов, на которых они живут. Понравились мне также очерки холодных и печальных берегов Лапландии, Сибири, Шпицбергена, Новой Земли, Гренландии, Исландии. Обо всех этих странах, скованных мертвящим влиянием вечных вихрей, бурь, морозов и снегов, я составила свою собственную идею, странную, дикую, но тем не менее чрезвычайно впечатлительную для детской головы. Каждой картинкой объяснялась какая-нибудь повесть, нередко слишком таинственная и загадочная, по крайней мере столько же, как сказки няньки Бесси, которые она рассказывала по зимним вечерам, когда ей случалось быть в хорошем расположении духа.

С этой книгой на коленях я была совершенно счастлива и боялась только, как бы не вздумали прервать моих занятий. Мое счастье окончилось слишком скоро: кто-то с шумом отворил дверь этой комнаты и вошел.

– Эй! Эй! Сударыня-брюзга! Где ты?

Это был резкий, пронзительный голос Джона Рида, который, сделав несколько шагов, остановился среди комнаты: ему показалось, что тут не было никого.

– Куда ж она запропастилась? – кричал Джон, обращаясь к своим сестрам. – Лиззи! Жорджи! Здесь совсем нет этой взбалмошной девчонки: скажите маменьке, что она выбежала на улицу, несмотря на дождик. Экая дрянь!

– Хорошо, что занавесь задернута, – подумала я, – он довольно слеп и бестолков и авось не отыщет меня в этой засаде. – Но через минуту вошла Элиза, оглянулась кругом и сказала:

– Она, верно, на окне, Джонни, надо посмотреть.

И я немедленно спрыгнула на пол, устрашенная при одной мысли, что братец Джонни будет меня тащить.

– Чего тебе надобно? – спросила я смелым голосом, выпрямляясь во весь рост.

– Ты должна была сказать: «Что вам угодно, господин Рид!», – отвечал рассерженный мальчишка. – А мне угодно, во-первых, чтобы ты подошла сюда на расправу.

С этими словами он сел в кресло на другой стороне комнаты и сделал повелительный жест, чтоб я остановилась перед ним.

Джону Риду было четырнадцать лет, и он уже давно учился в школе. Я была моложе его четырьмя годами и казалась в сравнении с ним настоящим ребенком. Дюжий, толстый, широколицый и широкоплечий, он сформировался слишком рано, и никто на вид не дал бы ему менее восемнадцати лет. Привычка обжираться за столом сделала его желчным и сообщила его отвислым щекам какое-то зверское выражение. Глаза его, заплывшие жиром, обличали бессмыслие скота, самодовольного и бесстыдного. Ему на этот раз следовало быть в школе; но матушка «в уважение к его слишком нежному здоровью» взяла его домой месяца на два. Мистер Мильс, школьный учитель, утверждал, что дитя могло бы наслаждаться совершеннейшим здоровьем, если бы ему поменьше присылали сдобных пирожков и разных затейливых сластей; но материнское сердце не довольствовалось таким грубым объяснением, миссис Рид была уверена, что шафранный цвет ее сынка гораздо естественнее объясняется чрезмерным прилежанием к школьным трудам и, может быть, еще чрезмерною тоскою его нежной любящей натуры, оторванной от домашнего крова.

Джон Рид не слишком любил свою мать и сестер и питал решительное отвращение ко мне. Он бранил, тормошил и наказывал меня не два или три раза в неделю, не однажды или дважды в день, но решительно всегда, каждый день и почти каждый час. Я боялась его всеми силами души и трепетала всеми членами при одном его приближении. Случалось даже, что я чуть не падала в обморок от страха. При всем том не было для меня никакой защиты против его угроз и наказаний; слуги боялись оскорбить своего молодого господина и не принимали моей стороны, а миссис Рид была слепа и глуха к неистовым проделкам своего сынка: она никогда не видала, что он меня бьет, никогда не слышала, как он издевается надо мной, хотя то и другое нередко происходило в ее присутствии.

Привыкнув к беспрекословному повиновению, я немедленно подошла к креслу, где сидел мой мучитель. Минуты три мистер Джон забавлялся тем, что высовывал свой длинный язык из широкой пасти и дразнил меня разными отвратительными гримасами. Это было только прелюдией, за которой, я знала, должны последовать удары. Я стояла молча, склонив голову, и душа моя в эту минуту была проникнута непобедимым отвращением к безжалостному и гадкому мучителю. Не знаю, прочел ли мистер Джон это чувство на моем лице, только, не говоря ни слова, он ударил меня со всего размаха. Я зашаталась и отпрянула от его кресла на несколько шагов.

– Это тебе подарок за твой бесстыдный ответ мамаше, – сказал молодой изверг, – за подлое укрывательство от меня на окне и, наконец, за твой наглый взор, который ты теперь осмелилась бросить на меня, негодная крыса!

Привыкнув к этим позорным выходкам, я никогда не решалась на них отвечать ни взором, ни жестом, ни словами. Вся забота моя была лишь в том, чтоб мужественно перенести удар, который неизбежно следовал за обидой.

– Что ты делала за этой занавеской? – спросил мистер Джон.

– Читала.

– Покажи книгу.

Я воротилась к окну и принесла.

– Тебе нет дела до наших книг, негодная тварь. Маменька говорит, что ты нам не ровня. Вот сейчас я научу тебя, как рыться по моим шкафам, ты ведь знаешь, что все эти книги мои, и весь дом скоро будет мой. Стань подле двери, дальше от окон и зеркал.

Я исполнила приказ, не понимая сначала, в чем состояло его намерение, но увидев, что он встал и размахнулся книгой, отскочила в сторону и закричала во всю мочь, – бесполезный крик!

Книга попала мне в висок; я зашаталась и прислонилась окровавленной головой к дверям. Вскоре нестерпимая боль и страх уступили место другим чувствам.

– Жестокий, безжалостный злодей! – вскричала я. – Ты хуже Нерона, Калигулы и Тиберия!

Я читала римскую историю Голдсмита[3] и хорошо была знакома с ее действующими лицами, к которым теперь, по моим понятиям, под стать пришелся мой мучитель.

– Что? Что? – закричал он. – Неужели она осмелилась это говорить мне? Элиза, Джорджиана, слышали вы, как она говорит? Позвать сюда маман, но наперед я сам…

Затем он опрометью бросился ко мне и вцепился в мои волосы. На этот раз я пересилила свой страх и отважилась на борьбу. Не помню хорошенько, что я делала своими руками; но изверг называл меня крысой и кричал во весь рот. Вскоре подоспела к нему помощь: Элиза и Джорджиана сбегали за миссис Рид, которая немедленно выступила на кровавую сцену в сопровождении няньки Бесси и горничной мисс Аббо. Когда нас разняли, я услышала слова:

– Боже мой! Боже мой! Что это за фурия! Что это за гадина! Кто бы мог вообразить такую страшную картину! Она готова была растерзать и задушить бедного мальчика!

Затем миссис Рид прибавила выразительным тоном:

– Отведите ее в красную комнату и заприте.

Четыре сильные руки набросились на меня как на душегубку и, схватив за ноги и шею, поволокли меня наверх.

Глава II

Я противилась изо всех своих сил, и это до тех пор невиданное и неслыханное сопротивление естественным образом должно было увеличить дурное мнение обо мне няньки Бесси и мисс Аббо. Потеряв всякую власть над собою, я, однако ж, сознавала с удовлетворительною ясностью, что меня считали достойной тяжких наказаний, и, доведенная до отчаянного положения, я решилась бороться до последней крайности.

– Скрутите ей руки, мисс Аббо, не то она исцарапает вас, как бешеная кошка.

– Фи! Фай! Фуй! Как это вам не стыдно, мисс Эйр! – кричала горничная. – Где это видано и слыхано: поднять руки на молодого джентльмена, на сына вашей благодетельницы! Как могли вы позабыть, что он ваш благодетель, ваш господин и начальник!

– Господин? Кто смеет сказать, что он мой господин? Разве я служанка?

– Меньше и хуже, чем служанка. Мы хлопочем и работаем с утра до ночи, а вы ничего не делаете за свой хлеб. Садитесь же, мисс Эйр, и подумайте хорошенько о своем беспутстве.

В это время они втащили меня в комнату, о которой говорила миссис Рид, и бросили на скамейку подле стены. Я стремительно вскочила с места и опрометью бросилась к дверям, но проворные и дюжие руки схватили меня в ту же минуту.

– Если вы не станете сидеть, – сказала Бесси, – мы вынуждены будем связать вас. Мисс Аббо, дайте мне ваши подвязки, мои слишком тонки.

Мисс Аббо принялась развязывать свою огромную ногу, чтоб приготовить для меня позорные оковы. Я затрепетала.

– Не снимайте подвязок, мисс Аббо, даю вам слово, что я не тронусь с места и не пошевелюсь.

И в доказательство я привязала себя к скамейке своими собственными руками.

– Давно бы так, вот это умно! – сказала Бесси.

Убедившись в моем смирении и послушании, обе женщины высвободили меня из своих объятий и остановились передо мной со сложенными накрест руками.

– Этого с ней прежде никогда не случалось, – сказала наконец нянька, обращаясь к горничной.

– Но к этому она всегда была способна, – отвечала мисс Аббо. – Я не раз высказывала барыне свое мнение об этой девчонке, и барыня соглашалась со мной. Это, скажу я вам, прехитрая и прескрытная тварь, каких немного сыщется между ее ровесницами.

Бесси не отвечала ничего, но через несколько минут, обращаясь ко мне, сказала:

– Вам не должно забывать, мисс Эйр, что вы всем обязаны миссис Рид, она вас кормит, поит и одевает из одного только сострадания. Если бы пришло ей в голову вас бросить, вы будете вынуждены искать приюта в сиротском доме.

В этих словах не было для меня ничего нового, намеки этого рода повторялись передо мной чуть ли не каждый день с той поры, как я стала помнить себя и понимать. Упрек в моем сиротстве и зависимости от посторонней благодетельной руки сделался с незапамятной поры привычной песнью для моего уха. Мисс Аббо поспешила прибавить:

– И вам не следует ни по какому поводу ставить себя в уровень с господином Ридом и его сестрами, с которыми вас воспитывают из милости. Все они богаты, а у вас нет ни копейки за душой. Ваше дело – быть ласковой и стараться угождать всему семейству. И это мы говорим для вашей же пользы, мисс Эйр, – прибавила Бесси ласковым тоном. – Попытайтесь как-нибудь заставить полюбить себя, и авось вам будет хорошо, как в родной семье, не то, пожалуй, если вы будете грубиянить и шуметь, барыня откажет вам от дома.

– К тому же рано или поздно Бог ее накажет, – добавила мисс Аббо. – Он поразит ее, может быть, среди ее нечестивой хандры, и тогда куда она пойдет? Ну, Бесси, нам пора, пусть она остается одна, и делает, что хочет. Молитесь, мисс Эйр, усердно молитесь Господу Богу: если вы не раскаетесь, злая беда, чего доброго, спустится к вам через трубу, и тогда поминай как звали.

Они ушли и заперли за собой дверь.

Красная комната, по-видимому, совсем лишняя в доме, служила в редких случаях импровизированной спальней для гостей, когда их съезжалось слишком много в Гейтсхед-Холл, где они, по принятому деревенскому обыкновению, оставались на несколько дней. Впрочем это была одна из самых больших и красивых комнат в целом доме. Постель на массивных столбах из красного дерева, завешанная со всех сторон красным кашемиром, стояла по самой середине, наподобие раскинутой палатки; два больших окна с их всегда опущенными занавесками были наполовину прикрыты широкими фестонами и складками из той же восточной материи. Пол застилался красным ковром, и широкий стол подле постели всегда был покрыт красным сукном. Гардероб, рабочий столик и стулья были из ярко полированного красного дерева, и вся эта мебель гармонировала с малиновыми обоями на стенах. И в контраст с этими багровыми предметами выставлялись из-за кровати груды матрасов и белых, как снег, подушек, прикрытых белым марсельским одеялом. Столь же одиноко и оригинально в этой красной опочивальне было огромное, стоявшее в головах постели кресло, нахлобученное белым чехлом.

Комната была холодна, потому что огонь почти никогда не разводился в ее камине; была безмолвна, потому что стояла одиноко, вдали от кухни и детской; имела торжественный вид, так как было известно, что в нее никто не входит. Только горничная обязана была приходить сюда каждую субботу, чтоб счистить слои недельной пыли с мебели и зеркал; случалось также, что через весьма длинные промежутки сама миссис Рид навещала красную комнату с единственною целью – обревизовать один таинственный ящик в гардеробе, где хранились разные фамильные бумаги, шкатулка с бриллиантами и миниатюрный портрет ее покойного супруга.

Мистер Рид умер десять лет назад, в этой комнате он испустил дух свой, и здесь его тело лежало на богатом катафалке; отсюда его гроб перенесен был в церковь, и с этого рокового дня багряная комната в доме миссис Рид получила свой страшный мистический характер.

Низкий оттоман[4], к которому приковали меня нянька Бесси и сварливая мисс Аббо, был подле мраморной каминной полки; прямо передо мной возвышалась великолепная постель; по правую сторону стоял высокий темный гардероб; по левую бросались в глаза закутанные окна, и между ними огромное зеркало отражало унылое великолепие комнаты и парадной постели. Не зная наверное, заперли меня или нет, я через несколько минут осмелилась встать с места и нерешительными шагами приблизилась к дверям. Увы! Да, не было тюрьмы безопаснее, мрачнее и крепче моей. Возвращаясь к своему месту, я остановилась перед зеркалом, и оцепенелый взор мой невольно начал измерять глубину, отражавшуюся в нем. Все казалось холоднее и мрачнее в этой прозрачной впадине, чем на самом деле: странная фигура, выставившая на меня свое бледное лицо и руки, распростертые над мраком, представлялась мне действительным духом, вроде тех фантастических чертенят, о которых Бесси так часто говорила в своих волшебных сказках в длинные зимние вечера. Я села опять на оттоманку.

Суеверие уже начинало обнаруживать надо мной свое могучее влияние, но еще не приспел урочный час для его решительной победы. Кровь еще кипела и быстро переливалась в моих жилах, прошедшая сцена занимала покамест все мои мысли, и некогда мне было присмотреться к окружающей действительности.

Бурное и буйное насилие Джона Рида, обидное и гордое равнодушие его сестер, постоянная и вовсе незаслуженная ненависть ко мне его матери, все это вертелось и кружилось в моем взволнованном мозгу, как в мутном и темном колодезе, заваленном всякой дрянью. Зачем меня бранили, колотили, осуждали всегда и за все? Какая невидимая сила обрекла меня на вечные страдания? Почему никогда и никому не могла я нравиться? И уже ли будут напрасны все усилия приобрести благосклонность окружающих меня особ? Элиза упряма и горда, а все ее уважают. Джорджиана избалована, капризна, взбалмошна, сварлива, и между тем все и каждый снисходительно смотрят на ее проказы; ее красота, розовые щеки и золотые локоны заставляют, по-видимому, невольно ею любоваться и искупают все ее шалости, нередко обидные и дерзкие. Джон грубиянит и бранится на каждом шагу, и, однако ж, никто не думает его наказывать. Он режет для забавы голубей, выкалывает глаза маленьким павлинам, травит собаками овец, истребляет виноградные лозы в парниках, срывает почки дорогих оранжерейных растений, нередко пачкает и рвет шелковые платья матери, и между тем мальчик Джонни всегда «ее милый, прелестный, ненаглядный Джонни». Одной мне не было и нет никакой пощады, никакого снисхождения: и глупа я, и скучна, и брюзглива, и дика, и несносна для всех – каждый божий день, с утра до обеда и от обеда до вечера!

Голова моя болела, и кровь еще струилась из раны: что ж, думал ли кто наказать или, по крайней мере, побранить господина Джона за его бессмысленный и безжалостный удар? Ничуть не бывало, и между тем все и каждый накинулись на меня с каким-то непостижимым остервенением единственно за то, что первый раз в жизни по естественному чувству самосохранения я вздумала защищаться против его безумного насилия!

«Нет, это несправедливо, это бесчеловечно! – говорил мой рассудок, побужденный агонией сердца к стремительной деятельности. – Этого не может и не должно быть, и я сама обязана положить конец своим мучительным пыткам. Бежать из этого дома куда бы то ни было, на тот край света, если можно, или уморить себя голодом, отказавшись однажды и навсегда от пищи и питья!..»

Как выразить страшное отчаяние, овладевшее мною в этот несчастный вечер! Голова моя была в каком-то ужасном чаду, и форсированная борьба умственных сил заметно истощала мой слабый организм. «К чему и за что суждено мне страдать при самом начале моей жизни?» – этот вопрос беспрестанно сам собой представлялся моему взволнованному воображению, и я не могла приискать на него удовлетворительного ответа.

Я была в разладе со всем домом, и не было у меня ничего общего ни с миссис Рид, ни с ее детьми, ни с ее отборной прислугой. Никто меня не любил, и никого я сама не могла полюбить. Да и странно было бы ожидать от них привязанности к такому созданию, которое противоречило всей семье и характером своим, и способностями, и наклонностями; странно ожидать привязанности к ничтожной и даже вредной твари, которая не иначе как с величайшим презрением смотрит на их суд и приговоры. Будь я резва, беспечна, прекрасна, весела, немного, пожалуй, капризна, своенравна, миссис Рид, я знаю, несмотря на мое сиротство, была бы ко мне гораздо благосклоннее, и даже дети ее, по всей вероятности, могли бы включить меня с некоторым радушием в свой благородный круг, но при настоящих свойствах нечего ожидать мне ни милости, ни пощады, и я должна служить общим предметом ненависти и презрения.

Дневной свет начал мало-помалу удаляться из красной комнаты, пробило пять часов, и ненастный вечер уже уступал свое место страшным сумеркам. Проливной дождь еще без умолку барабанил в оконные стекла, и я слышала, как ветер завывал в ближайшей роще, за двором. Мало-помалу охолодела я, как мрамор, и мужество мое исчезло. Привычные свойства моей души, – смирение и самоуничижение, – сопровождаемые смертельною тоской, налегли всею своею тяжестью на сокрушенное сердце, где уже не было более места вспышкам бессильного гнева. Все считали меня негодной тварью и, – почем знать? – может быть, все на этот раз были совершенно правы. Разве я не имею желания умертвить себя голодом и жаждой? Самоубийство, говорят, великий грех, и нужно быть слишком негодным человеком, чтоб питать его в своей душе. Но достанет ли у меня духа выполнить это нечестивое намерение? А если и достанет, как знать? Будет ли мрачный свод под алтарем Гретсхедской церкви моим последним вечным приютом?..

В этом своде, как мне рассказывали, погребен покойный мистер Рид. Раз вспомнив о нем, я уже не могла оторвать своего рассудка от могильных размышлений. Я не помнила мистера Рида, но знала очень хорошо, что он родной мой дядя, брат моей матери. По смерти моих родителей он взял меня, бесприютную сироту, в свой дом, и незадолго перед смертью вытребовал обещание от миссис Рид, что она будет меня воспитывать среди своих детей как собственную дочь. Вероятно, миссис Рид уверена в своей душе, что она сдержала слово, данное супругу; но могла ли она полюбить чужое дитя, не связанное с нею лично никакими родственными узами? Очень может быть, что ей ненавистна одна мысль – заменить собою мать для посторонней девчонки, случайно вброшенной в ее родную семью.

Странная мысль поразила меня. Я никогда не сомневалась, что, если бы не умер мистер Рид, моя жизнь, счастливая и спокойная, могла бы сопровождаться всеми отрадными явлениями, доступными для нежных и любимых детей; и вот, когда теперь я смотрела на белую постель, заглядывая по временам и в зеркало, где она отражалась для меня страшным балдахином, мне пришли в голову фантастические рассказы о похождениях с того света, и я припомнила, как мертвецы, растревоженные в своих могилах нарушением их последних желаний, выступают на землю для наказания клятвопреступников и для защиты угнетенных особ. Мне казалось очень возможным, что дух мистера Рида, обеспокоенный несчастной судьбой его племянницы, того и гляди оставит на несколько часов свое мрачное жилище в церковном своде и явится передо мной здесь, в этой багряной комнате и в этот торжественный час. Я отерла слезы и подавила вздохи, насильственно вырывавшиеся из моей груди; бурное выражение скорби, думала я, в самом деле способно вызвать из-за могилы мертвеца, готового оказать свое страшное участие беззащитной жертве. Эта идея, утешительная в теории, была бы ужасною в действительности; поэтому я старалась всеми силами удалить ее от своего умственного взора и казаться твердою. Откинув волосы со своего лица, я подняла голову и попыталась бросить смелый взгляд на окружающие предметы. В эту минуту вдруг, неизвестно как и откуда, замерцал на стене бледный луч света. Неужели это, думала я, свет луны пробрался через какое-нибудь отверстие в оконных занавесах? Не может быть: лунный свет был бы неподвижен, а этот шевелится. Я смотрела во все глаза, и увидела ясно, что он пробрался на потолок и заколыхался над моею головою. Теперь мне кажется весьма вероятным, что этот загадочный проблеск выходил из фонаря, с которым шел кто-нибудь мимо окон, но в ту пору, проникнутая сверхъестественным ужасом и расстроенная во всех своих чувствах, я видела в этом явление фантастического вестника из другого мира, за которым немедленно должен последовать страшный визит мертвеца. Сердце мое билось, голова пылала, и я трепетала всеми членами. Раздался звук в моих ушах, как будто от взмаха крыльев, и что-то зашевелилось подле меня. Не помня сама себя, и задыхаясь от напора противоположных чувств, я опрометью бросилась к дверям и с отчаянным усилием ухватилась за замок. В это мгновение послышались на лестнице быстрые шаги, ключ повернулся, дверь отворилась, и в тюрьму мою вошли одна за другою нянька Бесси и мисс Аббо.