Грозовой Перевал

Кэтрин, прожив у Линтонов пять недель, не переставала поддерживать это знакомство; и так как в их среде ее ничто не соблазняло раскрывать дурные стороны своей натуры – потому что она была достаточно разумна и стыдилась быть грубой там, где встречала неизменную учтивость, – она без всякой задней мысли сумела понравиться старой леди и джентльмену своею искренней сердечностью и вдобавок завоевать восхищение Изабеллы и сердце ее брата. Это льстило сначала ее тщеславию, а потом привело к тому, что она, вовсе не желая никого обманывать, научилась играть двойную роль. Там, где Хитклифа называли при ней «молодым хулиганом», «низменным существом, которое-де хуже скота», она всячески старалась не вести себя подобно ему; но дома она была ничуть не склонна проявлять вежливость, которая вызвала бы только смех, или сдерживать свой необузданный нрав, когда это не принесло бы ей ни чести, ни похвал.

Мистер Эдгар нечасто набирался храбрости открыто навестить Грозовой Перевал. Его отпугивала дурная слава Эрншо, и он уклонялся от лишней встречи с ним. Мы тем не менее всегда принимали его, как могли, любезно: сам хозяин старался не оскорблять гостя, зная, зачем он приезжает; и если не мог быть учтивым, то держался в стороне. Мне думается, Кэтрин эти визиты были не по душе: она не умела хитрить, не проявляла никогда кокетства, – она явно предпочла бы, чтобы два ее друга не встречались вовсе; когда Хитклиф в присутствии Линтона выражал свое презрение к нему, она не могла поддакивать, как делала это в его отсутствие; а когда Линтон выказывал неприязнь и отвращение к Хитклифу, не могла принимать его слова с безразличием – как если бы презрение к товарищу детских игр нисколько не задевало ее. Я не раз посмеивалась над ее затруднениями, над затаенной тревогой, которую она напрасно пыталась укрыть от моих насмешек. Нехорошо, вы скажете, но Кэтрин была так горда – просто невозможно бывало пожалеть ее в ее горестях, пока не заставишь ее хоть немного смириться. И гордячка в конце концов все-таки пришла ко мне с исповедью и доверилась мне: больше ей не к кому было обратиться за советом.

Однажды мистер Хиндли ушел из дому после обеда, и Хитклифу вздумалось устроить себе по такому случаю праздник. Ему тогда, пожалуй, уже исполнилось шестнадцать лет, и хотя он был недурен собой, да и разумом не обижен, он умудрялся производить впечатление чего-то отталкивающего и по внешности, и по внутренней сути, хотя в его теперешнем облике от этого не осталось и следа. Во-первых, к тому времени уже изгладилось благое действие полученного раньше воспитания: постоянная тяжелая работа от зари до зари убила в нем былую любознательность, всякую любовь к книгам и учению. Сознание собственного превосходства, внушаемое ему в детские годы пристрастием старого Эрншо, теперь угасло. Он долго силился идти вровень с Кэтрин в ее занятиях и сдался с мучительным, хоть и безмолвным сожалением; но сдался бесповоротно. Когда он убедился, что неизбежно должен сойти на низшую ступень, то уже нипочем не желал сделать хоть один шаг, который позволил бы ему подняться. А духовный упадок отразился и на внешности: он усвоил походку вразвалку, неблагородный исподлобья взгляд; его прирожденная замкнутость перешла в чрезмерную, почти маниакальную нелюдимость; и ему, как видно, доставляло мрачное удовольствие внушать немногим своим знакомым неприязнь – уважения он не искал.

Они с Кэтрин все еще неизменно проводили вместе часы, когда он мог передохнуть от работы; но он перестал выражать словами свое влечение к подруге и с гневным недоверием отклонял ее ребяческие ласки, как будто сознавая, что не могла она с искренней радостью расточать перед ним эти знаки любви. Итак, Хитклиф зашел в дом объявить, что хочет побездельничать. Я в это время помогала мисс Кэти привести в порядок ее туалет. Она не рассчитывала, что ему взбредет на ум праздновать лентяя; и, вообразив, что весь дом в полном ее распоряжении, она ухитрилась каким-то образом известить мистера Эдгара, что брат в отлучке, и готовилась теперь к приему гостя.

– Ты сегодня свободна, Кэти? – спросил Хитклиф. – Никуда не собираешься?

– Нет. На дворе дождь, – ответила она.

– Тогда зачем ты надела шелковое платье? – сказал он. – Надеюсь, никто не придет?

– Насколько я знаю, никто, – начала, запинаясь, мисс, – но тебе надлежит сейчас быть в поле, Хитклиф. Уже целый час, как пообедали; я думала, ты давно ушел.

– Хиндли не так часто избавляет нас от своего гнусного присутствия, – сказал мальчик. – Я сегодня не стану больше работать: пойду с тобой.

– Но ведь Джозеф расскажет, – заметила она. – Ты бы лучше пошел!

– Джозеф грузит известь на Пенистон-Крэге, у дальнего края; он там провозится до вечера и ничего не узнает.

С этими словами Хитклиф подошел вразвалку к огню и уселся. Кэтрин раздумывала, сдвинув брови: она считала нужным подготовить почву к приходу гостей.

– Линтоны, Изабелла и Эдгар, собирались приехать сегодня днем, – сказала она, помолчав с минуту. – Так как пошел дождь, я их не жду. Но все же они могут приехать, и если они явятся, тебе ни за что ни про что нагорит – зачем же рисковать?

– Вели Эллен сказать гостям, что ты занята, Кэти, – настаивал он, – не гони меня ради этих твоих жалких и глупых друзей! Я готов иногда посетовать, что они… Нет, не стану!

– Что они… что? – вскричала Кэтрин и посмотрела на него с тревогой. – Ох, Нелли! – добавила она капризно и отдернула голову из-под моих рук. – Ты так долго расчесываешь мне волосы, что они перестанут виться! Довольно, оставь меня в покое. На что же ты «готов посетовать», Хитклиф?

– Ничего… только взгляни на этот календарь на стене! – Он указал на листок бумаги в рамке у окна и продолжал: – Крестиками обозначены вечера, которые ты провела с Линтонами, точками – те, что со мною. Видишь? Я отмечал каждый день.

– Да… И очень глупо: точно мне не все равно! – тоном обиды ответила Кэтрин. – И какой в этом смысл?

– Показать, что мне-то не все равно, – сказал Хитклиф.

– И я должна всегда сидеть с тобой? – спросила она, все больше раздражаясь. – А что мне в том проку? О чем все твои разговоры? Да ты мог бы с тем же успехом быть и вовсе немым или бессловесным младенцем – ведь что бы ты ни говорил, что ни делал, разве ты можешь меня развлечь?

– Ты никогда не жаловалась раньше, что я неразговорчив или что мое общество тебе неприятно, Кэти! – вскричал Хитклиф в сильном волнении.

– Да какое же это общество, когда люди ничего не знают, ни о чем не говорят! – проворчала она.

Ее товарищ встал, но не успел высказать своих чувств, потому что послышался топот копыт по мощеной дорожке и, тихо постучав, вошел молодой Линтон – с сияющим лицом, осчастливленный нежданным приглашением. Кэтрин не могла, конечно, не отметить разницу между своими друзьями, когда один вошел, а другой вышел. Контраст был похож на смену пейзажа, когда с холмов угольного района спустишься в прекрасную плодородную долину; и голос Эдгара, и приветствие, как и вся его внешность, были совсем иные, чем у Хитклифа. У него был мягкий, певучий разговор, и слова он произносил, как вы: не так резко, как говорят в наших местах.

– Я не слишком рано явился? – сказал он, покосившись на меня; я принялась протирать блюда на полках и прибирать в ящиках горки, в дальнем углу комнаты.

– Нет, – ответила Кэтрин. – Ты что там делаешь, Нелли?

– Свою работу, мисс, – отвечала я. (Мистер Хиндли наказал мне всегда оставаться при них третьей, когда бы ни вздумалось Линтону прийти с визитом.)

Она подошла ко мне сзади и шепнула сердито:

– Пошла вон со своими пыльными тряпками. Когда в доме гости, слуги не должны при них убирать и скрести в комнате.

– Надо воспользоваться случаем, что хозяина нет, – ответила я громко. – Он не любит, когда я тут вожусь в его присутствии. Мистер Эдгар, я уверена, извинит меня.

– А я не люблю, когда ты возишься в моем присутствии, – проговорила властно молодая госпожа, не дав гостю ответить. Она еще не успела прийти в себя после стычки с Хитклифом.

– Очень сожалею, мисс Кэти, – был мой ответ; и я усердно продолжала свое дело.

Она, полагая, что Эдгар не увидит, вырвала у меня тряпку и со злостью ущипнула меня за руку повыше локтя и долго не отпускала пальцев. Я уже говорила вам, что недолюбливала мисс Кэти и норовила иногда уязвить ее тщеславие; к тому же мне было очень больно. Я вскочила с коленей и вскричала:

– Ай, мисс, это гадкая забава! Вы не вправе меня щипать, и я этого не потерплю!

– Я тебя не трогала, лгунья! – воскликнула она, а пальцы ее уже опять тянулись, чтоб ущипнуть меня, и от злости у нее даже уши покраснели. Она не умела скрывать свои чувства – краска заливала ее лицо.

– А это что? – возразила я, показывая обличительный синяк.

Она топнула ногой, секунду колебалась и затем, подталкиваемая восставшим в ней неодолимым злобным духом, ударила меня по щеке, да так сильно, что слезы хлынули у меня из глаз.

– Кэтрин, милая! Кэтрин! – вмешался Линтон, глубоко оскорбленный этим двойным прегрешением со стороны своего идола – ложью и грубостью.

– Уходи из комнаты, Эллен! Уходи! – повторяла она, вся дрожа.

Маленький Гэртон, который, бывало, всегда и всюду ходит за мной и теперь сидел подле меня на полу, увидев мои слезы, тоже заплакал и, всхлипывая, стал жаловаться на «злую тетю Кэти», чем отвлек ее ярость на собственную злополучную голову: мисс Кэтрин схватила его за плечи и трясла до тех пор, пока бедный ребенок весь не посинел. Эдгар, не раздумывая, схватил ее за руки и крепко сжал их, чтоб освободить малыша. Мгновенно она высвободила одну руку, и ошеломленный молодой человек почувствовал на своей щеке прикосновение ладони, которое никак нельзя было истолковать как шутку. Он отступил в изумлении. Я подхватила Гэртона на руки и ушла с ним на кухню, не прикрыв за собою дверь, потому что меня разбирало любопытство – хотелось посмотреть, как они там уладят ссору. Оскорбленный гость направился к месту, где оставил свою шляпу; он был бледен, губы у него дрожали.

«Вот и хорошо! – сказала я себе. – Получил предупреждение – и вон со двора. Еще скажи спасибо, что тебе показали, какой у нас на самом деле нрав!» – Куда вы? – спросила Кэтрин и стала в дверях.

Он повернулся и попробовал пройти бочком.

– Вы не должны уходить! – вскричала она властно.

– Должен. И уйду! – ответил он приглушенным голосом.

– Нет, – настаивала она и взялась за ручку двери, – не сейчас, Эдгар Линтон. Садитесь! Вы меня не оставите в таком состоянии. Я буду несчастна весь вечер, а я не хочу быть несчастной из-за вас!

– Как я могу остаться, когда вы меня ударили? – спросил Линтон.

Кэтрин молчала.

– Мне страшно за вас и стыдно, – продолжал он. – Больше я сюда не приду!

Ее глаза засверкали, а веки начали подергиваться.

– И вы сознательно сказали неправду! – добавил он.

– Не было этого! – вскричала она через силу – язык не слушался. – Я ничего не делала сознательно. Хорошо, идите, пожалуйста… идите прочь! А я буду плакать… плакать, пока не заболею!

Она упала на колени возле стула и не на шутку разрыдалась. Эдгар, следуя своему решению, вышел во двор; здесь он остановился в колебании. Я захотела его приободрить.

– Мисс Кэтрин очень своенравна, сэр, – крикнула я ему. – Как всякий избалованный ребенок. Поезжайте-ка вы лучше домой, не то она и впрямь заболеет, чтобы только нам досадить.

Бедняга покосился на окно: он был не в силах уйти, как не в силах кошка оставить полузадушенную мышь или полусъеденную птицу. «Эх, – подумала я, – его не спасти: он обречен и рвется навстречу своей судьбе!» Так и было: он вдруг повернул, кинулся снова в комнату, затворил за собой дверь; и когда я вскоре затем пришла предупредить их, что Эрншо воротился пьяный в дым и готов обрушить потолок на наши головы (обычное его настроение в подобных случаях), я увидела, что ссора привела лишь к более тесному сближению – сломила преграду юношеской робости и помогла им, не прикрываясь просто дружбой, признаться друг другу в любви.

При известии, что вернулся хозяин, Линтон бросился к своей лошади, а Кэтрин в свою комнату. Я побежала спрятать маленького Гэртона и вынуть заряд из охотничьего ружья, потому что Хиндли, в сумасшедшем своем возбуждении, любил побаловаться ружьем и грозил убить каждого, кто досадит ему или просто привлечет на себя его излишнее внимание; так что я надумала вынимать пулю, чтоб он не наделал большой беды, случись ему дойти до крайности и впрямь выстрелить из ружья.