Мон-Сен-Мишель и Шартр

От редактора[25]

С тех пор как я, благодаря моему другу Баррету Уэнделлу, впервые прочел книгу г-на Генри Адамса «Мон-Сен-Мишель и Шартр», я пребываю в глубоком убеждении, что этот труд, напечатанный частным образом и ревностно оберегаемый от глаз публики, должен покинуть свое укрытие, устроенное среди сокровищ библиофилов и других ценителей книги, и стать широко известным, в пользу чего говорят и его внутренние качества, и дело, которому он способен так прекрасно послужить.

Сказать, что эта книга – откровение, – значит выразиться неверно; богословие, философия, мистика, политика, учение об обществе, экономика, поэзия, изящная словесность и искусство величайшей эпохи в истории христианской цивилизации слились в ней воедино; единственный в своем роде взгляд автора дополняется живой, очень доверительной манерой повествования и изысканным стилем. Мое суждение, которое могло бы выглядеть предвзятым из-за личных интересов, поддержали многие люди на двух континентах, более знающие, чтобы высказываться по этому поводу, и способные говорить более авторитетно; ободренный этим, осенью 1912 года я был рад объявить г-ну Адамсу, что Американский институт архитекторов попросил о высокой чести – подготовить массовое издание этого труда под своей маркой. Итогом стал том, ныне доступный для широкой публики.

Надо отдать должное г-ну Адамсу: он считал это издание ненужным и нежелательным – мнение, которое не разделяет ни Американский институт архитекторов, выпустивший книгу, ни редактор. Более того, автор не имеет отношения к тому, в каком виде предстало это сочинение перед нами: неохотно дав согласие на его публикацию, он ясно указал, что не станет участвовать в столь безумной, по его словам, затее, как вынесение этой книги на суд общественности.

В этом – и только в этом – он ошибся. «Мон-Сен-Мишель и Шартр» на сегодняшний день – один из лучших примеров того, как Америка вносит ценнейший вклад в литературу и обогащает историографию Средневековья. Существует немало достойных трудов, заново открывающих для нас эту великую эпоху христианской цивилизации, религию, философию, экономику, политику и искусство тех лет, но почти во всех случаях затрагиваемый предмет рассматривается как изолированное явление, а другие особенности того времени, когда всё пребывало в теснейшем единстве, освещаются недостаточно. Гуго Сен-Викторского и Фому Аквинского невозможно понять, если не знать о том, как они связаны со святым Ансельмом, святым Бернардом, развитием католической догматики и жизнью Церкви; феодализм, Крестовые походы, цеха, коммуны оказывали влияние на религиозные перемены и становление наций; Данте, строители соборов, живописцы, ваятели, музыканты имели самое прямое отношение к философии, управлению государством, экономике и религиозному благочестию. Можно сказать, что Средние века больше, чем любая другая эпоха в человеческой истории, должны считаться временем единого процесса, состоящего из событий и людей, и это единство следует подчеркивать так же, как силы, двигавшие общество вперед.

Нет надобности упоминать о том, что г-н Адамс исповедует именно такой подход к исследованию Средневековья: он не из тех, кто изучает явления искусства в отрыве от их материальной основы. Он прекрасно сознает, что главное в средневековом искусстве, то, что отличает его от искусства предыдущих и последующих эпох, – это духовный порыв; он мог проявляться и, пожалуй, проявлялся по-разному, иногда случайным образом, но то, что делает Шартрский собор с его витражами, скульптуры Реймса, «Dies Irae», «Окассен и Николетт», «Песнь о Роланде», артуровские легенды великими и неповторимыми, – это не формальное совершенство или верность непреложным канонам, свойственные большому искусству: это особый духовный порыв, который наложил отпечаток на всё то время, энергичный, всепроникающий, двигавший общество вперед, создавший законченную цивилизацию и проявлявшийся тысячью различных способов.

Но, возможно, еще в большей мере, чем осознание удивительного единства средневековой цивилизации, замечательна способность г-на Адамса погружаться в далекое прошлое, мыслить и чувствовать вместе с тогдашними людьми, при помощи своего жаркого дыхания облекать плотью и одеждой мертвые кости, соединять их с отлетевшей некогда душой и возвращать к жизни, так, что читатель не только узнает об их существовании, но и буквально видит их своими глазами. И это не жалкое подобие, создаваемое посредством сомнительных алхимических процедур, не слабый отблеск прошлого, тускло сияющий на этих волшебных страницах, а настоящее погружение в ту эпоху, которое мы претерпеваем. Мы встречаемся с аббатом и его монахами, с крестоносцами и паломниками, идущими к святилищу Михаила Архангела; мы выполняем свой долг перед прекрасными французскими королевами – Бланкой Кастильской, Алиенорой Аквитанской, Марией Шампанской, – сражаясь за них, как верные слуги; мы устраиваем диспуты с Абеляром, Фомой Аквинским, Дунсом Скотом; мы участвуем в заседаниях Суда любви, поем торжественные и звучные каноны Господу, созданные в аббатстве Сен-Виктор; наконец, наши глаза открываются, и по прошествии долгих дней мы преклоняем колени перед Богородицей, оплакивающей Христа, прося ее заступиться за нас, нерадивых, но преданных ей до последнего вздоха молитвенников. Семь веков тают и улетучиваются, словно их и не было, XIII столетие оживает перед нами – нет, не так: мы живем в нем, с его восторгом и беззаботностью, юношеским задором и множеством деяний, детской простотой и открытостью, обыденным, здоровым и всепроникающим благочестием.

И как же хорошо, что мы получаем этот опыт! Он не только делает очень нужное дело, устраняя врожденные и поразительно нелепые предрассудки насчет одной из величайших эпох в истории, – он ободряет и веселит нас. Под его влиянием мы начинаем судить современность и современников по-новому, и довольно нелицеприятным образом – но зато обретаем новые идеалы и жизненные цели. Прожив один день в мире, где построили Шартрский собор, мы начинаем не так радостно, как прежде, смотреть на мир, где появились английская «Черная страна»[26] и американский «Железный город»[27], – но прозреваем новый XIII век далеко впереди и преисполняемся решимости способствовать его приближению.

Но значение книги «Мон-Сен-Мишель и Шартр» не исчерпывается этим: она являет нам средневековое искусство в его непреходящем блеске и объясняет, каким образом оно возникло. Ее уникальность и громадная важность будут понятны любому художнику, независимо от выбранной им области приложения своего таланта. То же самое и с архитекторами: оценив его красоту, силу и поучительность, они, безусловно, отдадут должное Американскому институту архитекторов, избравшему г-на Адамса своим почетным членом за выдающиеся заслуги перед искусством, и выразят ему благодарность за то, что он сделал этот труд доступным для них и принес ему известность во всем мире.

Предисловие

В одной старой елизаветинской пьесе, а может, поэме, есть такие строки:

Возможно, в царствование королевы Елизаветы I писатель действительно был в некотором роде отцом для читателя, но в наше время между ними нет таких тесных уз. Большее, чего может ожидать писатель от своих читателей, – того, что они вообразят себя его племянниками, да и то вряд ли. И правда: если писатель достиг известного возраста, то легко заметит, что его племянники как социальный класс вовсе ничего не читают, и известен только один случай, когда племянник читал сочинения дяди. Исключение лишь подтверждает правило: дядей был не кто иной, как Маколей[28], а для того, чтобы донести до нас это обстоятельство, понадобилось два тома. И наконец, «племянник» (nephew) вырывается из ритма, нельзя же сказать: «Who reads me, when I am ashes, is my nephew in wishes».

Всё это, однако, неприменимо к слову «племянница» (niece). Ритм выравнивается, как и фактическая сторона дела. Все знают, что племянницы начинают читать уже в нежном возрасте, порой они читают даже труды своих дядьев. Отношения между теми и другими просты и непринужденны, они могут стать всем или остаться ничем, по воле сторон, как в магометанском, или полинезийском, или индейском браке. Против такой перемены в стихе нет никаких разумных возражений. Да будет племянница!

Итак, нижеследующие страницы написаны для моих племянниц или для тех, кто согласен временно стать племянницей «хотя бы и в мечтах». Помня об условиях для путешествующих по Франции, где гостиницам в отдаленных местах недостает простора и роскоши, давайте считать, что племянница только одна. Другие могут присоединиться к ней, но дяде вполне достаточно для беседы одной, да к тому же она будет слушать куда внимательнее, чем две. А еще единственная племянница скорее, чем две, возьмет с собой фотоаппарат «Кодак» и станет заниматься им, ведь у нее нет других предметов интереса, кроме дяди, а временами ее не будут интересовать ни дядя, ни сама поездка. Не следует заранее думать, что ваша читательница – даже племянница – окажется впечатлительной натурой, но вполне можно предположить, что в руках у нее окажется «Кодак».

Путешествие, подробности которого могут меняться соответственно вкусам, начинается в Нью-Йоркском порту в первых числах июня, чтобы провести всё лето во Франции. Прекрасным июньским утром дядя с племянницей прибывают в Шербур или Гавр, садятся на поезд, идущий через всю Нормандию в Понторсон, где в сумерках туристы едут по шоссе, по пескам или через приливные волны и останавливаются в известной гостинице г-жи Пуляр у Бульварных ворот.

Дядя заводит речь…

Шартрский собор: витраж с Древом Иессеевым (верхняя часть)

Глава I. Saint Michiel de la mer del peril[29]

Архангел любит возвышенные места. Он стоит на вершине башни, венчающей его церковь, с расправленными крыльями и поднятым мечом, внизу, под ним, извивается дьявол, а на его закованной в броню ноге сидит петух – символ неусыпной бдительности. Святой Михаил занимает особое положение и на небе, и на земле: в XI столетии он, похоже, затмил Богородицу из крипты Шартрского собора, а в XIII – прекрасного Христа из Амьена. Архангел стоит за Церковь и государство, стоит с оружием в руках. Он – победитель Сатаны, могущественнейший из всех сотворенных духов, ближайший к Господу. Его место – там, где опаснее всего, и вы найдете его в этом месте. По этой же причине он, пока сохранялась опасность со стороны язычников, был небесным покровителем Франции. Нормандцы, обратившись в христианство, отдали себя под его могучую защиту. Так он стоял веками на своей возвышенности, над Морем опасностей, созерцая волнение бескрайнего океана – immensi tremor oceani: эти слова Людовик XI, объятый приступом поэтического вдохновения, сделал девизом учрежденного им ордена Святого Михаила. Солдаты, дворяне, монархи принялись совершать паломничества к этому святилищу; за ними потянулся простой люд – и тянется до сих пор, примером чему служим мы.

Церковь высится на вершине гранитной скалы, перед ее западным фасадом есть площадка, куда турист должен вскарабкаться первым делом. С края этой площадки ваш взгляд устремляется вниз на двести тридцать пять футов, упираясь в обширный пляж или еще более обширный океан, где катятся волны приливов и отливов, под бескрайним небом, посреди неутомимых вод, – даже мы, туристы, способны понять всё это и прочувствовать без книг и путеводителей; но если перевести взгляд с запада на церковные врата в тридцати-сорока футах от парапета, возле которого мы стоим, становится понятно, что лишь человек восьмисот лет от роду может знать, что эта громада резного камня означала для ее создателей, и даже ему пришлось бы научиться чувствовать это. Тот, кто начинает путь в XII век, потеряется в нем, если только не сумеет стать необычайно молодым.

Мы способны на это; это как играть с детьми. Вордсворт, чей практический ум не уступал его бессознательному гению, благоразумно советует приезжать сюда лишь в «теплый сезон», и это действительно лучше всего; но в правильном расположении духа можно «увидеть бессмертное море» и перенестись в наши дни из XII столетия; если двигаться еще дальше, мы разглядим детей, резвящихся на берегу. Наши чувства отчасти атрофировались из-за заточения в черепной коробке, но еще живы – по крайней мере, у стариков, единственных, у кого достаточно времени, чтобы быть детьми.

Мон-Сен-Мишель

Надо достаточно состариться, чтобы быть молодым – насколько это возможно, конечно. С высоты монастырской церкви мы смотрим через залив на Авранш, Кутанс и Котантен – Constantinus pagus, побережье которого, глядящее на нас, очень напоминает новоанглийское. Может быть, между гранитом на одном и на другом берегу нет никакой связи, но связь между народами, живущими там и там, крепка и основательна, как сам гранит. Входя в церковь, мы прежде всего замечаем четыре торжественных ряда колонн на пересечении нефов и трансепта, а если заглянуть в архитектурное описание аббатства, подготовленное г-ном Корруае и остающееся главным источником для всех, кто знакомится с Горой Святого Михаила, мы узнаем, что опоры установлены в 1058 году. Четыре американских туриста из пяти тут же вспомнят единственную знакомую им дату из средневековой истории – год завоевания Англии нормандцами. Через восемь лет после установки колонн, в 1066-м, нормандский герцог Вильгельм собрал сорокатысячное войско в этих краях и на севере Франции, а затем переправил его в Англию, где эти воины в большинстве своем и осели. В течение полутора столетий после этого, до 1204 года, Нормандия и Англия составляли единое государство; нормандский крестьянин мог беспрепятственно въехать в Англию со своим господином, духовным или светским; нормандская женщина, с ее природным умом, следовала за мужем или родителями; нормандцы владели почти всеми английскими фьефами, назначались почти на все церковные должности, заполонили английский двор, создали английское законодательство, и нам известно, что еще на рубеже XIV и XV веков в Англии часто слышалась французская речь: «И по-французски говорила плавно, // Как учат в Стратфорде»[30]. Кое-где еще сохранились имена нормандской знати, и, если приглядеться, окажется, что они остались по преимуществу в далеких, крошечных деревнях, которых не найти на обычной карте; но у простолюдинов не было фамилий, и мы не можем их отследить, хотя на каждого аристократа, чей род всё еще продолжается в Англии или Нормандии, наверняка приходились сотни крестьян. После завоевания Англии Вильгельмом сменилось от двадцати восьми до тридцати поколений – легко сосчитать, что вы могли бы иметь в совокупности двести пятьдесят миллионов предков, живших в XI веке. Всё население Англии и Северной Франции доходило тогда до пяти миллионов, но даже если бы их было пятьдесят миллионов, это никак не отразилось бы на том факте, что в любом человеке с английской кровью есть также нормандская. Если бы мы отправились назад во времени и стали поочередно воплощаться в каждом из двухсот пятидесяти миллионов наших гипотетических предков, то обнаружили бы, что мы предаемся самым удивительным занятиям: ходим за плугом в Котантене или Кальвадосе, выступаем с оружием по призыву своего господина, духовного или светского, участвуем в строительстве церкви аббатства Мон-Сен-Мишель. С крыши собора в Кутансе видны нормандские холмы и леса, фермы и поля – такие знакомые, такие родные, что почти можно поклясться: мы некогда жили в этом или похожем месте, и с тех пор наша жизнь никогда не была такой полной.

Никогда не была такой полной! Ведь в XI веке мы – упрямые, прижимистые, цепкие, практичные, какими, говорят, до сих пор остаются нормандцы, – находились в средоточии всемирного бурления, чего нельзя сказать о наших английских потомках. Мы были частью – и весьма существенной частью – Церкви, Франции, Европы. Львы и Григории X и XI столетий полагались на нас, претворяя в жизнь свои великие реформы. Наш герцог Ричард Бесстрашный в 966 году выгнал с Горы прежних каноников и поселил там бенедиктинских монахов из Монте-Кассино, самых влиятельных в то время. Ричард II, дед Вильгельма Завоевателя, в 1020 году заложил монастырскую церковь и впоследствии помогал аббату Хильдеберту построить ее. Когда Вильгельм Завоеватель в 1066 году отправился покорять Англию, папа римский Александр II стоял позади него, благословляя его стяг. После этого наши нормандские герцоги затмили королей Франции. У нас были дела в Северной Европе, в Анжу, в Гаскони – но не только там. Добравшись до Кутанса, мы поедем в Отвиль, на родину Танкреда, чьи сыновья Роберт и Рожер завоевывали Неаполь и Сицилию, пока на Горе строилась аббатская церковь. В 1066 году нормандцы были вездесущими, и они никогда не отставали от своего времени. Мы были племенем, с которым приходилось считаться. Если вам нужны еще доказательства, помимо военных и политических успехов, посмотрите на наше искусство. Религиозное искусство есть мера глубины и искренности человека; любая пошлость, любая слабость сразу же обнаруживает себя. Если церковь на Горе недостаточно говорит о нормандском характере, давайте задержимся в Кутансе и присмотримся внимательнее. Затем отправимся в Кан и Байё. Оттуда стоит перенестись в Палермо. В 1131 году или около того Рожер начал строительство собора в Чефалу и Королевской капеллы в Палермо; приблизительно в 1174-м его внук Вильгельм начал возводить собор в Монреале. Ни одно искусство, будь то греческое или византийское, итальянское или арабское, не порождало двух типов религиозных сооружений, одинаково прекрасных, возвышенных, впечатляющих и в то же время таких разных: Мон-Сен-Мишель, глядящий на северный океан, и Монреале, высящийся среди апельсинных и лимонных рощ, над Палермо и сицилийскими морями.