Мон-Сен-Мишель и Шартр

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Контрфорс и динамо-машина

В 1895 году 57-летний американский джентльмен отправил из французского города Тура письмо замужней даме, с которой уже много лет был связан узами тесной дружбы, вопреки его надеждам, не переросшей во что-то большее. Он рассказывал ей об огромном храме, посвященном святому Гациану.

Последний из соборов XIII века был задуман так, чтобы объединить все искусства и науки на службе Господу. Это была Чикагская всемирная ярмарка, но только во имя Бога. Собор явил все достижения архитектуры, служил музеем живописи, витражей, резьбы по камню и дереву, вокальной и инструментальной музыки, вышивки, ювелирной работы с металлами и драгоценными камнями, шпалерного ткачества и всех мыслимых искусств – в одном здании. <..> Даже его слабости велики, как в Бовэ и Ле-Мане <..> поскольку человек возвысился в них над собой[1].

Джентльмена, который так интересовался готикой и колесил тогда по Франции от собора к собору, звали Генри Адамс. Его маршрут был продиктован не только стремлением увидеть больше средневековых памятников, но и замыслом работы, для которой он собирал материалы. В 1904 году Адамс выпустил ограниченным тиражом 350-страничную книжку под заголовком «Мон-Сен-Мишель и Шартр». Она исходно предназначалась только для его семьи и близких. Лишь в 1913 году этот очерк по истории средневековой архитектуры, литературы и мысли был доработан и опубликован вновь – теперь для града и мира. Сравнение собора как синтеза всех искусств и ремесел с Выставкой всемирных достижений (от картин до динамо-машин), которая в 1893 году открылась в Чикаго, для него было вполне органично. Адамс был заворожен научными прорывами и техническими новациями своего стремительного века, но в то же время поставил ему мрачный диагноз: человечество движется к упадку, а эпоха порыва и целостности осталась далеко в прошлом – в Средневековье.

Жанр «Мон-Сен-Мишеля и Шартра» трудно определить. Это, конечно, не историческая монография (хотя, чтобы ее написать, требовалась немалая эрудиция и долгая работа с источниками), не путеводитель (хотя Адамс именует своего читателя «туристом» и долго ведет его от региона к региону, от одного памятника к следующему) и не путевые заметки (притом что текст вобрал в себя впечатления от путешествий Адамса по Франции и его интонация очень личная). Книга написана емкой афористичной прозой, но по движению мысли и страстной манере порой напоминает поэму.

В предисловии Адамс объясняет, что «нижеследующие страницы написаны для моих племянниц или для тех, кто согласен временно стать племянницей „хотя бы и в мечтах“». Речь о его юных родственницах (необязательно племянницах в прямом смысле слова) и молодых дамах, которые иногда составляли ему компанию. Во время поездок по памятникам Франции он задумал написать очерк, предназначенный для тех, кто сам никогда не видел столь любимых им соборов и аббатств и, вероятно, никогда не сможет до них дотянуться. Адамс иронично рисует портрет своей идеальной спутницы и читательницы.

Помня об условиях для путешествующих по Франции, где гостиницам в отдаленных местах недостает простора и роскоши, давайте считать, что племянница только одна. Другие могут присоединиться к ней, но дяде вполне достаточно для беседы одной, да к тому же она будет слушать куда внимательнее, чем две. А еще единственная племянница скорее, чем две, возьмет с собой фотоаппарат «Кодак» и станет заниматься им, ведь у нее нет других предметов интереса, кроме дяди, а временами ее не будут интересовать ни дядя, ни сама поездка[2].

Упоминание фотоаппарата тут крайне важно. Мы на рубеже XIX–XX веков. Теперь состоятельный путешественник и тем более исследователь, увлеченный архитектурой, возит с собой камеру, которая позволяет ему создать собственный архив запечатленных воспоминаний и материалов для сравнительного изучения порталов, шпилей или апсид.

Генри Адамс (1838–1918) был отпрыском влиятельной американской династии, чей политический век уже клонился к закату. Его прадед Джон Адамс – один из отцов-основателей и второй президент США (1797–1801), дед Джон Куинси Адамс – шестой президент (1825–1829), а до того – посол в России и Великобритании. В своей автобиографии «Воспитание Генри Адамса» (1907), которая исходно тоже была выпущена для узкого круга родных и друзей, он вспоминал небрежную реплику, которую ему в детстве бросил садовник-ирландец: «Небось думаешь, тоже выйдешь в президенты!»[3] Ровно так он и думал, но ни президентом, ни конгрессменом, ни даже мэром не стал. Адамс никогда не баллотировался ни на какие посты и остался в американской истории в совсем иной роли – комментатора, мемуариста и историка.

Проучившись четыре года в Гарвардском университете, он поехал в Берлин изучать гражданское право. Эта задумка не увенчалась успехом (хватило того, что он недостаточно знал немецкий), но он немало попутешествовал по Европе: Германии, Бельгии, Голландии, Италии и Франции. Особое впечатление на него в 1860 году произвела церковь Санта-Мария ин Арачели в Риме. Сидя на ее ступенях, он читал в путеводителе о том, как в 1764-м английский историк Эдуард Гиббон, гуляя неподалеку по Капитолийскому холму, задумал написать книгу, которая стала одним из самых влиятельных исторических текстов Нового времени, – «Историю упадка и падения Римской империи». По убеждению Адамса, ни усилия Гиббона, ни разыскания множества других авторов после него так и не смогли исчерпывающе объяснить, что привело к крушению Вечного города и его мира. Для пожилого американского интеллектуала, который в начале XX века вспоминал молодость, этот вопрос не звучал умозрительно. Он тоже размышлял о надвигающемся закате цивилизации, только вместо слова «Рим» его сознание подставляло другое – «Америка»[4].

Вернувшись из Европы на родину, Адамс стал секретарем своего отца – Чарльза Фрэнсиса Адамса, конгрессмена, которого Авраам Линкольн незадолго до начала Гражданской войны отправил послом в Лондон. Оттуда младший Адамс посылал статьи в «Нью-Йорк таймс». Журналистика стала одной из его профессий, а знакомства, которые он завязал в Англии, много определили в его судьбе. В 1870 году он снова вернулся на остров и остановился у друга Чарльза Милнса Гаскелла. Этому состоятельному джентльмену, помимо прочего, принадлежали руины Венлока – одного из английских приоратов Клюнийского ордена. Бывший корпус для больных и резиденция приора были превращены в комфортабельный особняк. В этом идеально средневековом месте Адамс получил письмо от президента Гарвардского университета Чарльза Элиота. Тот неожиданно предложил ему ставку профессора средневековой истории.

К этому времени Адамс повидал немало готических соборов, но никогда не занимался медиевистикой. В ответ на возражение, что Средневековье было для него закрытой книгой, Элиот ответил: «Если вы укажете мне на кого-либо, кто знает больше вас, г-н Адамс, я назначу его»[5]. Поскольку такового не нашлось, он принял предложение, но оставался на университетском посту не долго – до 1877 года, когда в возрасте 38 лет ушел в отставку. В той же автобиографии Адамс вспоминал о съедавших его сомнениях: что он может донести до студентов из пучины собственного неведения? Превратить свой курс в каталог голых фактов или перечисление старинных легенд? Можно, но зачем? Он стремился найти какую-то полезную систему.

Учить эволюционной теории? Но он ее не исповедовал и не хотел подгонять под нее факты. Рассказывать ленивым олухам занятные побасенки с тем, чтобы потом публиковать их в виде лекций, ему также не улыбалось. Еще меньше он был способен засадить студентов зубрить англосаксонскую хронику и сочинения Достопочтенного Беды. Он не видел никакой связи между своими студентами и Средневековьем, разве только через церковь, но вступать на эту почву было чрезвычайно опасно. Ему не хуже, чем любому искушенному историку, было известно, что человек, разрешивший загадку Средних веков и нашедший им место в эволюции от прошлого к настоящему, заслужил бы признание даже большее, чем Ламарк или Линней. Но историческая наука нигде не выглядела такой жалкой, нигде не признавала себя таким полным банкротом, как в том, что касалось этого периода жизни человечества. После Гиббона картина была почти скандальная. История потеряла всякий стыд. Она на сто лет отстала от экспериментальных наук. Несмотря на все свои потуги, она давала меньше, чем Вальтер Скотт и Александр Дюма…[6]

Таков диагноз, а каковы лекарства? Одно из них – семинары, совместное исследование источников.

Он сделал содержанием курса исследование законов, целью – подготовку к Юридической школе, а в качестве подопытных для своего эксперимента отобрал с полдюжины молодых людей, обладающих острым умом и желанием усердно трудиться. Курс начали с начала, то есть с первобытного человека, поскольку с него начинали в исторических книгах и, минуя салических франков, дошли до нормано-англичан. Учебников не существовало, лектор с кафедры ничего не вещал: он знал не больше своих студентов. Студенты читали всё, что хотели, а потом сравнивали результаты[7].

После ухода из университета Адамс взялся за масштабное предприятие – девятитомную «Историю Соединенных Штатов Америки во времена правления Джефферсона и Медисона» (1889–1891). Благодаря этому монументу он был избран президентом Американской исторической ассоциации. Адамс всю жизнь много писал, причем в разных жанрах. На его счету есть и биографии (например, ученого и министра финансов Альберта Галлатина или поэта Джорджа Кэбота Лоджа), и романы («Демократия» и «Эстер»). Правда, художественные тексты он выпускал не под своим именем, а под псевдонимами, и они не пользовались особым успехом. К моменту, когда Адамс задумал свою книгу про Средневековье, он уже много лет писал о прошлом, но в основном о становлении США.

Что побудило его вернуться к старым европейским камням? Многое, начиная с того, как резко изменилась его жизнь. В 1885 году его жена Кловер Хопер неожиданно покончила с собой. После этого Адамс, в стремлении к утешению и новым впечатлениям, стал много путешествовать. Он побывал в Японии, на Гавайях, в Мексике и Египте. Само собой, он регулярно ездил и в Европу. Французские соборы были его давними знакомцами. В 1858–1860 годах он уже повидал многие из них, но не добрался до Мон-Сен-Мишеля – удивительного аббатства, расположенного на скалистом островке в Нормандии, – поскольку тогда предпочел остаться в Париже и изучать французский. Тридцать пять лет спустя он отправился в архитектурное паломничество с новой энергией. Оно привело его в Амьен и Руан, где он уже бывал, а также в новые для него города – Кан, Байё, Кутанс, Ле-Ман и Шартр. Шартрский собор, посвященный Богоматери, показался ему «прекраснейшей вещью на свете». В этот раз он, конечно, отправился и в Мон-Сен-Мишель, где пробыл три дня[8]. Он ездил по Франции, разыскивал интересующие его памятники (например, церковные колокольни и шпили XII века), внимательно их исследовал и фотографировал. В квартире, где он остановился в Париже, появились груды книг о средневековой архитектуре и снимки памятников. Подготовка будущего путеводителя, который оказался вовсе не путеводителем, двигалась вперед.

В основе этого предприятия лежал не только академический интерес к прошлому или эстетическая привязанность к романике и готике. Как и многие его соотечественники, Адамс отправился на поиск корней американской цивилизации и ее особого этоса, которым он гордился и который в то же время казался ему утраченным. В бытность профессором средневековой истории он посвятил много сил изучению англосаксонского права, но сейчас сместил фокус внимания на силу, которая установила господство над англосаксами. Теперь он искал свои духовные истоки среди норманнов, которые после 1066 года завоевали Англию и запустили синтез двух культур. Его новой «родиной» и точкой отсчета в рассказе о средневековых камнях и идеях стала Нормандия.

В названии книги Адамса встречаются два великих памятника: аббатство Мон-Сен-Мишель – идеальный пример удаленного монастыря, защищенного не только стенами, но и самой силой природы – скалой и морем, и собор Богоматери в Шартре – готический храм с двумя асимметричными башнями, возвышающийся посреди торгового города. Его особая роль в истории средневекового искусства связана, в частности, с тем, что он сохранил 2500 м2 средневековых витражей и скульптурную программу трех порталов. Старейший из них, «Королевский», который смотрит на запад, остался от предыдущего, еще романского, храма, сгоревшего в конце XII века. Два других, порталы северного и южного рукавов трансепта, были возведены в первой половине XIII века и принадлежат к эпохе высокой готики. Обойдя Шартрский собор с трех сторон, можно написать неплохую монографию по истории средневековой скульптуры[9].

Структура заголовка, в котором фигурируют два монумента, подсказывает, что Адамс расскажет о том, как они связаны, сравнит их друг с другом или поведает о переходе от романики к готике. Во многом так он и делает. Но для него важнее другое. Историк стремится показать два лика средневекового христианства. Первый олицетворяет архангел Михаил – суровый небесный воитель, который оказался так близок по духу воинственным нормандцам. Второй лик – Дева Мария, Царица Небес, которой посвящен и Шартрский собор (а заодно множество других Нотр-Дамов: парижский, амьенский, реймсский, страсбургский и т. д.). Ее начало не мужское и грозное, а женское и милостивое. В видении Адамса характер архитектуры во многом определяется тем, какой из невидимых сил она служит.

Архангел Михаил, архистратиг ангельского воинства,

занимает особое положение и на небе, и на земле: в XI столетии он, похоже, затмил Богородицу из крипты Шартрского собора, [главной святыней которого была ткань, считавшаяся фрагментом туники Девы Марии. – М. М.], а в XIII – прекрасного Христа из Амьена. Архангел стоит за Церковь и государство, стоит с оружием в руках. Он – победитель Сатаны, могущественнейший из всех сотворенных духов, ближайший к Господу. Его место – там, где опаснее всего, и вы найдете его в этом месте. По этой же причине он, пока сохранялась опасность со стороны язычников, был небесным покровителем Франции. Нормандцы, обратившись в христианство, отдали себя под его могучую защиту[10].

Адамс отдает должное архитектурной смелости готических храмов, с их высокими сводами, ажурными окнами, мощными контрфорсами и изящными аркбутанами. Однако, наверное, больше ему была по душе суровая нормандская романика – как в главной церкви аббатства Мон-Сен-Мишель, заложенной в начале XI века.

Юноши и девушки редко ценят [романскую архитектуру] по достоинству, предпочитая готику <..>. Вероятно, эти молодые люди правы именно ввиду своей молодости, но те, кто прожил долго и устал, те, кто хочет отдохновения, те, у кого уже не осталось устремлений и честолюбивых порывов, те, чья жизнь напоминает обрушившийся свод, остро ощущают заключенные в ней покой и сдержанность. Невозмутимая мощь изогнутых линий, прочность колонн, служащих надежными опорами, гармоничные пропорции и даже приглушенный свет, ничего показного, натужного, обдуманного – это искусство удовлетворяет их, как никакое другое. Они приходят сюда, чтобы отдохнуть после долгого паломничества: колыбель, из которой вышли их предки и в которую они возвращаются для отдыха. Но и здесь им не суждено обрести глубокий покой[11].

Под теми, кто «прожил долго» и разыскивает истоки своей культуры, Адамс, конечно, имеет в виду себя. Нормандия для него не просто один из исторических регионов или воинственное герцогство, которое в 1066 году завоевало Англию и долго поставляло силы для экспансии норманнов в Средиземноморье, а исток того, что в его глазах было ценно. Суровые очертания монастырских церквей Кана или соборов Кутанса и Байё олицетворяют принципы, которые ему были близки: единство и целостность сознания, противоположные множественности и раздробленности, господствующим в его время. Его рассказ о Средневековье во многом окрашен в цвета ностальгии и идеализации.

Эпохи Просвещения, Американской и Французской революций конца XVIII века искали политические, нравственные и эстетические образцы в греко-римской Античности. В Америке это видно хотя бы по парадной архитектуре Вашингтона с его неоклассическим Капитолием, который заложили в 1793 году и продолжали строить вплоть до второй половины XIX века. И в Европе, и отчасти в Америке кризис Просвещения, кровавый радикализм якобинской революции, а затем безличность и безжалостность новой промышленной цивилизации привели многих к переоценке прошлого и породили новый интерес к христианскому наследию. Как до него Джон Рёскин (1819–1900) или Уильям Моррис (1834–1896), Адамс в своих поисках исторической идентичности в какой-то момент обратился к Средневековью.

Он пишет историю архитектурных форм, религиозных идеалов и эстетических поисков. Долго рассказывает о башнях, шпилях, апсидах, контрфорсах, аркбутанах и витражах Северной Франции. И напоминает читателю-«туристу» о том, что с точки зрения архитектуры ее регионы – это разные королевства. Нормандия – одно, Иль-де-Франс с Парижем – другое, Турень и долина Луары – третье, Шартр и лежащие вокруг земли – четвертое… Однако охват книги Адамса во времени, пространстве и сюжетах оказывается намного шире. Чем ближе ко второй ее половине, тем дальше она отходит от формата эссе-путеводителя. Рассказчик начинает свое путешествие с архитектуры и визуальных искусств, но в некоторых главах смещает фокус на тексты: от воинского эпоса («Песнь о Роланде») и сборников чудес, прославляющих Деву Марию, до песни-сказки (шантефабля) «Окассен и Николет». После главы, посвященной Пьеру Абеляру – смелому логику и богослову, одному из отцов схоластики и неуживчивому интеллектуалу, который навлек на себя много бед, Адамс отправляется за Альпы – в Италию, чтобы рассказать о новом мистическом чувстве и новой модели монашеской жизни.

Там в начале XIII века Франциск, «бедняк из Ассизи», создал общину из тех, кто был готов пойти за ним в радикальном подражании Христу и апостолам, которые были бедны и странствовали из города в город. Он основал монашеский орден миноритов («меньших братьев»), который вошел в историю как францисканский. Его история интересна, в частности, тем, что показывает, как радикально меняется институт после смерти лидера-харизматика. Например, сам Франциск критиковал университетских богословов, ученые занятия и собирание книг. В 1222-м, за четыре года до его смерти, к миноритам примкнул Александр Гэльский – будущий теолог-схоласт, который соединит судьбу францисканцев и Парижского университета, напишет «Сумму теологии» и стяжает прозвище «неопровержимого доктора» (doctor irrefragabilis). Столь блестящая карьера университетского богослова была далека от идеала, который своей жизнью и словом задал Франциск.

За год до смерти «бедняка из Ассизи» в замке Роккасекка близ Аквино на свет появился Фома – будущий доминиканец, член еще одного нищенствующего ордена, основанного в начале XIII века испанским клириком Домиником де Гусманом. Аквинат станет одним из величайших умов Средневековья, попытается соединить христианскую доктрину с философией Аристотеля и напишет свою монументальную «Сумму теологии» – настоящий трактат-собор.

Адамс постоянно перебрасывает хронологические мостки между своими сюжетами, чтобы разные герои и феномены перестали казаться отдельными островами и читатель смог охватить взглядом весь архипелаг средневековой культуры. Он напоминает о том, что Франциск Ассизский родился в 1186 году —

когда французское искусство достигло своего апогея или было близко к тому – в новых соборах Лана и Шартра, на руинах схоластической религии и во время наибольшего распространения «судов любви». Он скончался в 1226-м, когда королева Бланка стала регентшей Франции и было решено устроить собор в Бовэ. Его жизнь точно совпала с самой совершенной эпохой искусства и чувствования за тысячу лет существования чистого и уверенного в себе христианства[12].

Своды собора в Бовэ должны были вознестись выше, чем у любого храма Запада (и достигли 48,5 м). Однако это архитектурное предприятие оказалось столь амбициозным, что храм, посвященный апостолу Петру, так и не был достроен. Хоры и трансепт возведены, а неф с главным, западным, фасадом так и не появился. В 1284 году часть сводов рухнула. Их, конечно, восстановили, но собор Бовэ остался в истории архитектуры как удивительное достижение и колоссальный провал одновременно.

Через описание храмов, текстов и идей Адамс стремится уловить и описать дух эпохи, которая его так увлекала. На рубеже XIX–XX веков, незадолго до Первой мировой войны и в первые годы после нее, в Европе вышло несколько важных книг, которые были призваны ответить на схожие вопросы. Ограничимся Францией, на которой сфокусирован «путеводитель» Адамса. В 1898 году Эмиль Маль, который был на поколение его младше, опубликовал «Религиозное искусство XIII века во Франции». Это исследование потом много раз переиздавалось и до сих пор сохраняет ценность как введение в иконографические программы готических соборов и системный (пусть не во всём бесспорный) взгляд на связь визуальных форм и богословской мысли. В 1908 году Маль издал «Религиозное искусство позднего Средневековья во Франции», а в 1922-м возвратился от готики к романике и выпустил «Религиозное искусство XII века во Франции. Исследование истоков средневековой иконографии». Получилась трилогия, охватывающая три ключевых периода в истории средневекового образа[13]. В 1919 году Йохан Хёйзинга выпустил свой magnum opus, который давно знаком русскоязычным читателям, – «Осень Средневековья. Исследование форм жизни, мышления и искусства в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах». Голландский историк размышляет о закате культуры рыцарства и пышной сложности увядания. Адамс, посвятивший свой «путеводитель» XI–XIII векам, говорит о периоде взлета, порыва и зрелости той же цивилизации. Если бы он знал о замысле Хёйзинги, то вполне мог бы назвать свой труд «Летом Средневековья»[14].

В концепции Средних веков, которую Адамс выработал с годами, был краеугольный камень – Дева Мария. Он не просто изучал ее культ, который с XII века приобрел огромную роль в духовной жизни Запада, исследовал устремленные к ней паломничества, анализировал сборники ее чудес и прославлявшие ее изображения, а буквально представил ее как центральную фигуру целой цивилизации. В его поэтичном рассказе порой бывает трудно разделить описание исторической логики и экзальтированную метафору. Адамс регулярно говорит о Деве Марии как катализаторе многих свершений эпохи и заказчице стольких великих памятников[15].

Позволю себе длинную цитату. Она лучше, чем пересказ, покажет, как автор выстраивает свое повествование:

Чтобы сполна насладиться Шартром, вам придется на какое-то время поверить в Марию так, как верили Бернард и Адам, и ощутить ее присутствие так, как его ощущали зодчие, в каждом камне, положенном ими, в каждом сколе, сделанном резцом. Сперва нужно отбросить общепринятую мысль о том, что готика есть сознательное выражение религиозной мрачности. Архитекторы, творившие в готическом стиле, испытывали потребность в свете. Всё больше и больше света – пока в жертву ему не были принесены безопасность и здравый смысл. Они превращали стены в окна, поднимали своды, утончали опоры – пока церкви не стали падать. В Бовэ можно видеть границы, положенные для готики; в Шартре не зашли так далеко, но даже здесь, в тех местах, где этого хотела Дева – например, над главным алтарем, – архитектор впустил столько света, сколько мог впустить. <..> Несомненно, первое распоряжение Небесной Царицы касалось света, второе же, не менее – если не более – повелительное, – цвета. Любая земная царица, даже не разделявшая византийских вкусов, любила яркие цвета; у истинной царицы, единственной истинной Царицы Цариц, были куда более богатые и утонченные вкусы в области цвета, чем у цариц пятидесяти земных держав: это становится понятно, когда оцениваешь непомерные усилия, затраченные на то, чтобы доставить ей наслаждение посредством оконных стекол. Какой бы иллюзией ни представлялась Дева-Мать – допустим на мгновение, что Мария есть иллюзия, – в эту минуту она выплачивала своим почитателям куда больший процент на капитал, чем мог получить любой капиталист, по крайней мере в этом мире, с иллюзии богатства, которую старался сделать источником удовольствия и прибыли.

Далее, Мария, конечно же, настаивала на особом расположении своих личных покоев, то есть апсиды, отделенной от хоров, – ее тронного зала; оба помещения, в свою очередь, были отделены от приемного зала, где собиралась публика, то есть от нефов с расходящимися от них рукавами трансепта. Такое расположение демонстрирует разницу между церквями-святилищами, домами божества, и церквями, предназначенными для публичного моления. Главное различие заключалось в апсиде, и в этом смысле шартрская апсида – самая интересная из всех[16].