Код Гериона. Бессмертие без жизни
- -
- 100%
- +
Слишком тяжела оказалась встреча с призраком Вильгельмины Хейсс, слишком страшно думать о том, как она оказалась вместе с Герионом на «Ньёрде». Тень был загадкой, которую можно было разгадывать очень долго, и Пандоре всё меньше хотелось делиться его тайнами с кем-то ещё.
Лидия и другие женщины команды решили, что Пандора влюбилась: по вечерам, после работы, она с упоением выкладывала дивной красоты картины из бесчисленных, как звезды, цветных стёклышек. При этом на её лице сияла просто ангельская улыбка, прекрасно сочетавшаяся с воистину дьявольским воодушевлением в глазах. Её возлюбленного пытались отгадать, отследить – но Пандора, словно дикий зверь, ловко путала следы – то одного подержит за руку, то другому в глаза посмотрит; а Тень, в свою очередь, с трудом удерживал её от частых и даже просто регулярных встреч, чтобы ни у кого не возникло подозрений в их «опасной» близости. Он советовал на самом деле завести любовника, но та лишь отшучивалась.
Когда в «Наутилусе» появился следующий «кандидат в бессмертные» – на этот раз тяжело покалеченный лётчик-испытатель, не запятнавший себя никакими злодеяниями, интерес к Гериону Линдону ослаб, а значит, риск, что скоро его «спишут», становился с каждым днём реальнее. Это произойдёт нескоро, но Пандора понимала: готовиться нужно заранее.
То, что у неё имелся полноценный доступ к архиву, утешало слабо: покинуть «Ньёрд» с каким-либо электронным носителем кроме идентификационного чипа, могли только члены высшего руководства, да и то с обязательной регистрацией гаджета. Получив на руки чип с записанной на ДНК информацией, она должна была вернуть его не позже, чем через сутки. Подменить его было тоже невозможно: каждый имел уникальный номер, и система хранения данных отвергла бы фальшивку. Информацию можно было записать и на «умную воду» – так в обиходе называли жидкие носители. Однако ей тоже вёлся автоматический учёт, и шансов получить её анонимно не было.
– Чип есть в твоей руке, – вывел текстом на дисплее Тень, когда Пандора поделилась c ним своими опасениями. Вывел – и сразу же стёр.
– Объёма не хватит. Он же делался не под тебя… И вообще – как я потом с «Ньёрда» выберусь? – написала Пандора ему в ответ.
– Поезжай в отпуск. Я подскажу тебе нужный контакт. Возьмёшь носитель, который провезешь сюда без проблем. – и тут Герион резко переменил тему. – Ещё одна просьба. Я видел у тебя в голове разъём для подключения к «Омниверсу»…
– Когда-то приходилось торчать там подолгу.
– Как насчет часа наедине?
– Исключено. Нас могут раскрыть. Ты же сам видел, что Чен, Лидия и другие появляются здесь по ночам. А я никак не смогу отреагировать.
– Приходи ночью перед отъездом: вряд ли кто-то удивится, что ты решила меня проведать: вы, учёные, любите своих подопытных обезьянок.
Пандора вздохнула. Ей казалось, что в курсе их предутренних свиданий уже весь «Ньёрд». Каждую ночь, которую она проводит с Тенью, камеры и датчики движения отслеживают её шаги. Всякий раз её видно на экране пульта охраны, и только то, что трудоголиков, продолжающих работать и по ночам, здесь вообще пруд пруди, до поры до времени оберегало её от дознания. Но никто не мог предсказать, когда везение ей изменит.
– У нас гости, – шепнул ей в наушник Тень, и женщина инстинктивно выключила его, поднимаясь с кресла. В комнату вошел Виктор Чен – рослый мужчина сорока восьми лет с фигурой пловца и ранней сединой, почти полностью посеребрившей густые, когда-то чёрные волосы.
– Удачно я тебя поймал, Пандора, – приветливо начал он. – Ты ведь не просто так зачастила сюда?..
Вот, кажется, и всё.
– Конечно, нет, Виктор, – согласилась киберпсихолог, стараясь свести ложь к минимуму. – Лучше работать, чем страдать бессонницей.
– У всякой работы должен быть результат, – — всё с той же обманчивой мягкостью продолжил Чен. – Может, ты хочешь мне что-то рассказать?..
Внезапно нужные слова пришли в голову сами.
– Дела идут дерьмово, – скривилась Пандора. – Всё охочусь на ту самую Вильгельмину. Хочу заставить её вновь себя показать. Понять, какая ошибка вызвала её к жизни и как избежать её в будущем. Но то ли это было что-то вроде разового бреда вследствие трудностей адаптации, то ли Тень ведет какую-то игру.
– Если она вновь заговорит, то как ты поймёшь, что это не Герион дурачится? – Чен не был психологом, он был кибернейробиологом и намного лучше разбирался в устройстве и функциях биологических и электронных носителей, чем в тех фокусах, что выдавал «софт».
– Применю лексический анализ…
Чен сделал несколько шагов по комнате, очертив полукруг, и оказался к женщине почти вплотную. Его два метра роста показались маленькой Пандоре почти заоблачной высотой, словно сейчас она видела его впервые.
– Пандора, я бы с удовольствием тебе поверил, останься в компьютере запись хотя бы одной из ваших ночных бесед. Но ты, как я понимаю, их удаляешь? Зачем?
Пандора прикусила губу, отвела в сторону взгляд, изображая смущение, и медленно, глубоко вздохнула.
– Это не те разговоры, которые можно дать послушать каждому. Ну, если ты понимаешь…
– Чтоб меня… Вы здесь эротический чат развели? – поразился Виктор, никак не ожидавший такого от женщины, которую за глаза величали «Снежной королевой». Та едва заметно кивнула, буравя глазами пол, и шагнула назад, удлиняя дистанцию между собой и профессором.
– Он заговорил об этом первым, пытаясь узнать мои секреты, которых нет, – прошептала она. – А мне стало интересно – зачем это существу, у которого нет гормонов, регулирующих половое поведение, нет физиологии, формирующей желания. Оказалось, он так цепляется за свою былую… Человечность…
– Если проще, у вас виртуальный роман.
– Конечно, нет. Подыгрываю ему, только и всего!
– Врёшь! Не думай, что я не замечаю, как загорается твое лицо, когда ты общаешься с ним. Ты такого высокого мнения о себе, что от простых смертных воротишь нос. Тебе подавай сверхчеловеческое создание, так?..
Утратив над собой контроль, он взял её за подбородок. Пандора подняла глаза и только сейчас разглядела, что начальник пожирает её своими. Вычеркнув для себя «эту» сторону жизни, она, несмотря на род занятий, стала реже замечать её проявление в других людях. В частности, все намёки и пылкие взгляды, которые до сих пор изливал на неё профессор, она объясняла коротким «показалось».
– Мне подавай того, кто не побоится, – сказала она, улыбнувшись уголком рта. – Почему ты столько времени молчал?
Она убеждала себя: Тень выше таких вещей, как ревность, он сам подбивал её на физическую близость и обижаться не станет. А вот прикрыть его, отвлечь профессорское внимание – не помешает. К тому же, Чен довольно молод, недурён собой и излучает просто пьянящий жар. Всё, что копилось в ней в течение многих недель, можно будет выплеснуть наружу.
Почуяв, что Пандора и сама не против, профессор сгреб её в охапку и впился в неё долгим поцелуем. Должно быть, в последнее время он тоже пил только воду из-под крана.
– Пошли ко мне, – игриво прошептала Пандора и потянула Чена за рукав, уводя подальше от того, кто стал ей по-настоящему дорог. Сгорающий от страсти профессор стал лишь физическим проводником её собственных желаний. Закрывая глаза, она видела Тень в его человеческой оболочке – с обманчиво мягким взглядом золотисто-карих глаз, широкими тёмными бровями и мальчишеской улыбкой, представляла его прикосновения, поцелуи, дыхание. Последней мыслью Пандоры перед отходом ко сну было признание самой себе, что ей глубоко плевать, сколько раз он убивал и кого.
Пандора надеялась, что, получив своё, профессор быстро от неё отстанет. Однако тот словно голову потерял – не сводил с неё глаз на работе, не давал прохода в свободное время, цеплялся за любую возможность остаться у неё на ночь и разве что не спал под её дверью. То ли он влюбился, то ли нашёл повод её контролировать, но теперь она не знала, куда деваться от его назойливого внимания. О том, чтобы навестить Тень, конечно, не было и речи, и это сильно угнетало её. В то же время она понимала: засветившись несколько раз, нужно было «залечь на дно».
Наконец, Пандора сделала нежеланному любовнику большой подарок – пришла к нему после полуночи сама – что, по её разумению, означало большую страсть, набросилась чуть ли не с порога и загоняла профессора до полусмерти, время от времени беззвучно шепча имя Гериона. Чен, разумеется, ничего не заметил, отпустил её домой с большой неохотой и, выжатый досуха, завалился спать.
– В горшке с монстерой жучок, – напечатал Тень, едва она подошла к монитору. – Вот что значит – хорошо разыграть дурачка: от тебя вообще перестают что-либо скрывать.
– С компьютером они не делали ничего? – набрала в ответ Пандора.
– Компьютер контролирую я. Как и всё, что к нему подключается. Так что избавься от этой гадости поскорей: я скучал по твоему голосу.
– Я получила отпуск, – сказала она, не зная, какими ещё словами передать все, что чувствует. – Уезжаю завтра.
Она хотела попросить контакт человека, от которого можно было получить чудо-носитель, но боялась говорить об этом вслух. Впрочем, ей и не пришлось.
– Доступ к омниверс-устройству я тебе открыл. Хочешь попрощаться лицом к лицу?..
Шаттл «Мармарион», покинувший лабораторию «Ньёрд», скользил по поверхности океана, блестя в рассветных лучах, словно драгоценный камень. Киберпсихолог Пандора Корелли, удобно устроившись в кресле, слушала собственные голосовые записи о Герионе Линдоне – так увлечённо, будто получила их в подарок перед самым отплытием. Её взгляд был прикован к пламенеющему над океаном солнцу в иллюминаторе. Сейчас оно не отличалось от искусной симуляции омниверс-дизайнеров, но скоро оно коснется её лица, и разница станет очевидна.
Когда шаттл повернулся к солнцу другой стороной, Пандора открыла блокнот с эскизами – её собственными, по старинке нарисованными от руки. Довольно покачивая головой, она дошла до свернутой вчетверо распечатки, вложенной между листами блокнота, и аккуратно её развернула. Перед её глазами раскинулась на первый взгляд хаотичная сеть из множества узлов и синапсов между ними. Несколько участков этой сети были выделены красным цветом, образовывая имя «Рэймонд».
Улыбнувшись себе под нос, Пандора принялась рисовать на оборотной стороне листа. К тому времени, как шаттл, наконец, причалил в лондонском порту, она закончила новый эскиз – портрет черноволосой девушки с грустными глазами. Солнечный диск, восходивший у девушки за спиной, венчал её голову, словно нимб.
Пролог III: На нашей улице праздника не бывает
Мидори Макото. 23 декабря 2144, Лас-Вегас
– Мама, а мама! – пискнула восьмилетняя Мидори, теребя безвольную, с неестественно тёмными прожилками руку, что свешивалась из кресла с омниверс-подключением. – Проснись, опять света нет!
Девочка приложила большой палец к тонкому, почти как у нее самой, запястью. Сквозь кожу Мидори ощутила слабую пульсацию. Значит, проснётся. Ведь всегда просыпается…
Девочка обшарила холодильник и осветила пламенем свечи каждый сантиметр их убогой квартиры. Оказалось, что мать забыла купить красный шприц, необходимый для выхода из погружения в аварийном режиме – в тех случаях, например, когда «падает» сеть. Всякий раз, подключаясь к Омниверсу, она делала себе инъекцию прозрачной, как вода, белой жидкости, состава которой девочка точно не знала. Но что она помнила на «отлично» – если свет гаснет, когда мать подключена, нужно незамедлительно достать и уколоть красную жидкость. Выполнять такую операцию девочке приходилось уже дважды, но в этот раз нужного зелья дома не оказалось. Чем это грозило, Мидори оставалось только догадываться.
Длительные отключения электричества здесь, на минус третьем уровне Лас-Вегаса, случались и раньше; виной тому были молодцы, не знавшие меры в краже электричества. Судя по продолжительности «затмений», городские власти то ли не спешили ликвидировать совершенные горе-воришками поломки, то ли сами использовали отключения в качестве карательных мер. Поэтому те, кто имел разрешение на посещение верхних уровней, помимо всего прочего, привозили с собой стеариновые свечи, которые, несмотря на дороговизну, расходились, как горячие бутерброды.
Раньше, если после таких инцидентов удавалось обнаружить виновного, полквартала сбегалось для того, чтоб устроить ему знатную взбучку. Однако кражей электричества занимались не только отдельные придурки; организованные банды нуждались в энергии еще больше, чтобы питать свои подпольные мастерские по изготовлению фальшивых идентификационных чипов, нелицензионных мозговых имплантатов, разного рода наркотиков, повышающих характеристики игрока в Омниверсе или дарующих сладкие часы тем, кто был слишком беден для электронных приключений.
Они же тащили в Подземку запрещённые товары – мини-дроны, оружие, цифровые носители повышенной ёмкости. Трогать членов этих банд среди жителей нижних ярусов не решался никто – не только и не столько из-за страха, но и потому что преступниками эти люди считались разве что у властей да обитателей Верха. Даже зачистки нижних кварталов полицейскими дронами, которые нередко сопутствовали «Блэкаутам», не мешали Подземке уважать своих бандитов.
Поначалу, когда погас свет, девочка не испугалась: двадцать квадратных метров, составлявших ее с матерью жилье, освещались небольшими шарообразными растениями в подвесных горшках; тусклого синеватого свечения хватало на то, чтобы передвигаться по квартире и различать предметы. Опять же, дома имелись свечи. Выглянув на улицу, Мидори увидела, что аварийное освещение тоже работает, и немного успокоилась. Единственное, чего действительно cтоило бояться, – это встречи с полицейским дроном: бывали случаи, когда машины били током детей, сдуру пытавшихся их поймать или огреть чем-нибудь тяжёлым.
В животе у Мидори заныло. Девочка достала из холодильника стаканчик кокосового желе, но прежде, чем приступить к трапезе, вновь попробовала разбудить мать, чтобы та тоже поела. Пульс по-прежнему бился, но ни на оклики, ни на тряску женщина не реагировала. Набравшись храбрости, Мидори вскарабкалась к матери на колени и что было сил хлопнула её маленькой ладошкой по рано усохшей щеке.
– Поднимайся же! – с недетским ожесточением закричала она, жмурясь от набежавших слез.
Представление о том, что такое Омниверс, у Мидори было самым туманным. Она знала, что у матери такая работа – подключаться к этой штуковине и лежать добрую половину дня, совершая во сне подвиги и получая за это деньги, кормившие их маленькую семью. Однако смышлёная девочка уже успела заметить, что этот сон не давал настоящего отдыха. Вставая с кресла, мать выглядела измождённой, говорила мало и спала еще несколько часов – уже на водяном матрасе, который они с дочерью делили между собой. Таким образом, самой Мидори доставалось часа два-три материнского внимания.
От взора девочки не ускользнуло и то, что мать стремительно стареет. В свои тридцать пять женщина выглядела на все пятьдесят: сухая желтоватая кожа туго обтянула лицо, вокруг глаз расползлись морщины, щеки ввалились. Вдобавок, женщина имела проблемы с координацией движений и краткосрочной памятью. В последнее время случалось, что даже имя собственной дочери она вспоминала не сразу. Что-то нехорошее происходило в этом искусственном сне, но что именно – об этом мать говорить не любила и могла послать Мидори подальше, если та приставала с расспросами.
Девочке не раз приходило в голову, что мать так долго пропадает в Омниверсе лишь для того, чтобы поменьше горевать о своей жизни наверху, до того страшного дня, когда ее бросили в тюрьму по обвинению в крупной электронной краже. Жизни, в которой она могла наслаждаться настоящим солнечным светом безо всяких разрешений, водить электрокар и одеваться в дорогих магазинах (другие наверху и не встречались). Иногда на женщину накатывала болезненная, слезливая ностальгия, и она садилась перебирать фотоснимки мира, от которого её с дочерью отрезали навсегда, а также собственные портреты, с которых на неё и Мидори смотрело такое же точёное, сияющее и ухоженное лицо, какими могли похвастаться только обитатели Верха. Тогда она расслаблялась и становилась разговорчивей.
– Правду искать опасно, – ожесточённо хрипела она. – Не на тех людей поперла… Не под тех копнула… У них оказался свой хакер… Куда хитрее меня и опытнее. Он не стал меня взламывать. Не посадил машину, ничего не стер, даже на мои внутренние чипы не покушался. Просто я пошла спать, а когда проснулась, на моем счету было пять миллионов, которые кто-то свистнул со счетов компании, где я работала тогда. Я даже испугаться толком не успела, когда легавые вышибли дверь…
Но когда Мидори решила уточнить, кого мать так неудачно попыталась взломать в юности, та сердито велела ей делать уроки и поспешно ушла – должно быть, пополнять запас химии, которой сегодня так неудачно не оказалось под рукой.
В тюрьме мать Мидори провела три года, но, по её собственным словам, освобождение оказалось страшнее. Её отпустили для того лишь, чтобы «уронить» на дно – в прямом и переносном смысле. Подземка, где света было достаточно, чтобы существовать, но недостаточно, чтобы жить, неохотно отпускала от себя людей, а таких, как она – с клеймом преступника – поглощала и переваривала навсегда.
Дети здесь появлялись нечасто и были в большинстве своем «детьми отчаяния». Их рожали для того, чтобы не покончить с собой и не сторчаться: именно так на свет и появилась Мидори. О помощи семьям, понятное дело, жители Подземки слыхом не слыхивали, и жить с ребенком становилось вдвое тяжелей, но каким-то образом именно семейные люди да еще бандитские кланы упорнее всего сопротивлялись деградации, медленно и верно душившей население нижних кварталов, чьи дедушки и бабушки когда-то поймались на «смешную» стоимость жилья. Дети разрушали однообразие туннельной жизни, давая надежду тем, кому осточертели фантазии омниверс-архитекторов. Своего отца Мидори не знала, но это не беспокоило девочку, ведь семьи, где присутствовали оба родителя, встречались в Подземке очень редко.
Убедившись, что мать не будят даже самые сильные пощёчины, Мидори соскользнула с её колен, спешно проглотила скудный обед (перед любой вылазкой нужно подкрепиться), сняла с крючка на стене ключ от квартиры (приложение руки сейчас не сработает), сунула в карман погашенную свечу и выскочила за дверь, но тут же, не успев её закрыть, досадливо себя обругала и шагнула назад.
Вновь подбежав к неподвижной матери, девочка сняла с её обмякшей руки наладонник, код к которому, в силу участившихся провалов в памяти, женщина написала маркером прямо на холодильнике. В стандартных приложениях Мидори отыскала программу «фитнес-трекер», отмечавшую на карте пройденный носителем путь и число сделанных шагов. Верить, что мать – женщина недоверчивая и осторожная до паранойи – оставит трекер включенным, было наивно, однако Мидори решила попытать счастья – и, как выяснилось, не зря. Слабеющая память вынудила мать и здесь пойти на уловки, чтобы всякий раз не искать дорогу заново. Девочка впервые по-настоящему задумалась о том, чего стоила маме её «работа» – и в желудке ворохом змей заворочался ужас.
«Это ради тебя, Мидори, – сказал в её голове беспощадный голос. – Из-за тебя. Лучше б ты вообще никогда не рождалась. Тогда б она и не увяла так рано. Теперь вывернись наизнанку – но достань то, что нужно…»
Оказавшись на улице, подсвеченной призрачно-белыми диодными лентами, тянувшимися вдоль стен, девочка понеслась туда, куда указывала синяя линия на экране, и несколько раз чуть не врезалась в прохожих, чье любопытство пересилило страх перед возможной облавой дронов. Через три перекрёстка ей пришлось замедлить шаг – но причиной тому была не усталость, а странный разговор молодой женщины и пожилого мужчины, стоявших за углом.
– И знаешь, пап, что я скажу? Похоже, не только у нас отрубилось электричество, но и cверху! – взволнованно и не без удовольствия доложил женский голос.
– А детей приносят аисты! – сварливо бросил мужчина.
– Я шла по дну светового колодца, когда у меня сдохли очки. Им хана, без вариантов – то есть, сейчас это просто стекляшки для пущей важности! Хорошо еще, что я не из модификантов-извращенцев! Один такой как раз увязался за мной, шагнул в солнечное пятно от колодца – и у него рука отнялась, вот честное слово!
Мидори приникла к стене, стараясь унять частое дыхание. Да, спешить необходимо, но как еще она поймёт, что происходит вокруг и чего им с матерью ждать дальше?
– Брось, Лив! Просто схемы ставил рукожоп! – старик продолжал держать оборону.
– Схемы, говоришь? Ты хоть одну радиопередачу попробуй поймай! Эфир мёртвый! Когда в последний раз такое было?
– Если даже так, всё починят часа через два-три! А тебе пора бы привыкнуть, что на нашей улице праздника не бывает.
– А вдруг началась мировая война? Если даже у нас «эмками» друг по другу шарахают, то что мешает большим дядям грохнуть друг друга по-крупному?!.. Даже рук не замарают, как в случае со всеми нами!
– Фантазёрка!..
– Что смеешься? Тебя не было у колодца и у тебя не сгорели очки!.. А знаешь, что вчера на том же самом месте говорил брат Александр?
– Ещё я религиозных дурачков не слушал! – буркнул пожилой человек.
– Очень жаль! – запальчиво проговорила Лив. – Он говорил, что Очищение начнется со дня на день. Будет большая война, которая продлится лет сто, а в конце – единое человечество с одним солнцем для всех!
Не успел старик дать новый ядовитый ответ, как наверху сильно загрохотало, и с низкого потолка посыпалась пыль.
– Как думаешь, Лив, какой это уровень? – насторожился отец.
– Должно быть, минус первый.
– Стрелять-колотить… – буркнул старик. – Кто ж в лоб-то лезет? Лень в вентиляцию выход искать?
Словно в знак согласия с его словами наверху бабахнуло снова.
– Кого-то сегодня безо всяких дронов постреляют, – с пугающим равнодушием сказал мужчина. – Идем-ка домой. От слова «постреляют» Мидори тоже вспомнилась вчерашняя проповедь Александра о приближении Страшного Суда и крахе мира угнетения, который начнется со дня на день. Мог ли он что-то знать, или просто так совпало? А может, эта незнакомая девушка Лиз и вправду приняла желаемое за действительное? Ведь никто в здравом уме не мог желать добра биороботам, занявшим вершину «пищевой пирамиды».
Потолок над ней задрожал от грохота сотен, а может и тысяч ног, смешавшимся с ревом многочисленных глоток. Но девочка, привыкшая большую часть времени прозябать в унылой тишине, даже не поняла, что это за протяжный, неоднородный и неприятный гул, заглушенный толстыми слоями бетона, и что за механизм способен порождать такие звуки. Поежившись от липкого страха, она поспешила дальше, высматривая на бегу велорикшу. Цены эта братия ломит дикие, но кого это сейчас волнует!
Дребезжание велосипеда послышалось довольно скоро: судя по звуку, транспортному средству было с полсотни лет. Управлял им смуглый, несмотря на отсутствие солнца, долговязый, высохший человек, похожий на тень и медленно жующий жвачку в такт вращению педалей – так, что челюсти двигаются не только вверх-вниз, и слева направо; несмотря на сумрак подземной улицы, его бейсболка была надвинута чуть ли не на самые глаза. За все время, что Мидори его знала, он едва ли проронил больше четырех-пяти слов. Вот и сейчас он не поздоровался, а молча кивнул, отчего и девочка, заняв свое место позади, проговорила почти шепотом:
– Блю-Лейн, сорок пять. Я очень спешу. Дело жизни и смерти.
Рикша снова кивнул, давая понять, что услышал ее. Велосипед покатил вдвое быстрей, хотя мужчина, как показалось Мидори, жал на педали в том же темпе. Спустя несколько минут он стал мурлыкать под нос какую-то путаную мелодию, хотя раньше Мидори никогда не слышала, чтобы он пел, да и обстановка, мягко говоря, была неподходящая.
– Простите, – сказала она, восприняв пение рикши как готовность к общению. – Быть может, вы знаете, что происходит?
– Ворота заклинило, – сказал рикша, выдержав паузу. Голос у него был такой, словно связки заржавели от долгого простоя. – И теперь «сортировщики», что пропускали людей наверх, пытаются сдержать толпу. Вот, еще прибыло идиотов, – он кивнул на группу из четверых мужчин куда-то бежавших по туннелю; двое из них несли с собой по арматурине. – Ещё веселее то, что это не только в Японском квартале, а в разных точках Подземки. Только вот что они будут делать, даже если прорвутся? С местным чипом или вообще без него? Кто в здравом уме возьмет их на работу и все такое?..
– А вы сами что – наверх не хотели ни разу?..
– Я и так оттуда… – вздохнул рикша, сердито дзынькая зазевавшейся кошке. – Еле ноги унёс. Боюсь, когда придется удирать отсюда, тяжко будет новую нору найти.