Темный карнавал
- -
- 100%
- +
– Ну как Праздник Возвращения – идет? – спросила она.
– Да, все там.
– А ты почему здесь? – Она взяла его за руку. – А? – Она прищурилась. – Ладно, давай, спрашивай. Ты ведь хотел что-то спросить? Для этого пришел?
– Да не хочу я ничего спрашивать, – сказал он. – Ну, то есть почти ничего… Нет, я хочу, Сеси! – И слова полились из него сплошным потоком. – Я хочу что-нибудь с этим сделать… я хочу что-то такое сделать на этом празднике, чтобы они все обратили на меня внимание. Я хочу… чтобы быть таким же, как они, чтобы они приняли меня к себе… Но я не могу ничего такого сделать и чувствую себя совершенно по-дурацки. Сеси… Я подумал, а вдруг ты могла бы…
– Могла бы, – сказала она, закрыв глаза и улыбаясь где-то внутри себя, – встань прямо и не двигайся. – Он повиновался. – А теперь закрой глаза и отбрось все свои мысли.
Он встал очень прямо и постарался ни о чем не думать – или хотя бы подумать о том, что ни о чем не думает, хоть так.
Она вздохнула.
– Ну что, спускаемся, Тимоти?
И, как рука в перчатке, Сеси оказалась внутри него.
– Смотрите, вы все! – крикнул он.
С этими словами Тимоти поднял хрустальный стакан теплого красного вина. Это было вино, которое перегоняли вены, а мускулистые сердца, сокращаясь, прокачивали через мыслящие мозги.
Тимоти поднял свой стакан так высоко, что теперь весь дом смотрел только на него. Эй вы, тети, дяди, кузены, братья, сестры!
И выпил его весь до дна.
После этого он помахал рукой своей Сестре Лоре. Он выдержал ее взгляд, а потом что-то сказал ей – тихо, но таким голосом, что она впала в ступор и замолчала. Он шел к ней и чувствовал себя высоким, огромным, как деревья за окнами. Праздник приостановил свой водоворот и замер в ожидании. Из всех дверей выглядывали лица. Никто не смеялся. На лице Матери было написано изумление. Отец выглядел озадаченным, но было видно, как с каждой секундой его все сильнее переполняет гордость и удовлетворение.
Тимоти взял Лору за руки, и она не сопротивлялась ему – глаза ее словно остекленели. Он что-то сказал и осторожно откинул ее голову назад, обнажив длинную белую шею.
Осторожно потянулся к вене у нее на шее – и прикусил ее.
Пламя свечей пьяно покачнулось. Наверху, по крыше, прокатился порыв ветра. Родственники смотрели во все глаза, потом заходили с другой стороны – и снова смотрели.
Тимоти отпустил Лору, повернулся, сунул в рот поганки – заесть, проглотил, а потом хлопнул себя руками по бокам – и рванулся вверх.
– Смотри, Дядя Эйнар! Сейчас я, наконец-то, полечу!
Сейчас! Его руки потянулись сами собой… Ноги зашагали, раз, два… Промелькнули лица…
Еще даже не успев осознать, что он уже наверху лестницы, Тимоти услышал откуда-то снизу окрик Мамы:
– Тимоти, стой!
– Эгей! – крикнул Тимоти и прыгнул с самого верха, беспорядочно мотая руками!
В середине полета крылья, которые у него (как он думал) были, растворились. Тимоти закричал.
Дядя Эйнар поймал его на руки.
Тимоти был бледен, его трясло. И из губ его сразу же вырвался не принадлежащий ему голос:
– А это Сеси! А это Сеси! – пропищал голос. – Сеси! Милости прошу всех ко мне! Наверху, первая комната слева!
После этого голос принялся заливисто хохотать, а Тимоти тщетно пытался побороть этот смех губами и языком.
Все хохотали. Эйнар посадил Тимоти на пол. Как только толпа родственников потянулась наверх, в комнату Сеси, чтобы поздравить ее, Тимоти прорвался сквозь многолюдную темноту и распахнул входную дверь. Мама с тревогой окликнула его.
Еще один взмах крыльев – и обед отдан холодной земле.
– Я ненавижу тебя, Сеси, ненавижу!
Тимоти катался по сену в темном сарае и горько рыдал. Потом затих и просто лежал без движения. До тех пор, пока из кармана рубашки, из спичечного коробка, служившего ему убежищем, не выполз его паук Спид. Спид прополз вдоль всей руки Тимоти, затем обследовал его шею до уха, а потом влез в само ухо, чтобы пощекотать его изнутри.
Тимоти потряс головой.
– Ну, хватит, Спид. Не надо.
Когда робкое щупальце добралось до барабанной перепонки, Тимоти вздрогнул.
– Хватит уже, Спид! – Тимоти почти перестал рыдать.
Паук спустился по его щеке, занял позицию под носом, заглянул в ноздри, словно хотел разглядеть его мозг, а затем перелез на кончик носа, уселся там на корточки и уставился на Тимоти своими изумрудными глазами – и смотрел до тех пор, пока Тимоти не разобрал смех.
– Да уйди же ты, Спид!
В ответ паук спустился к его губам и в шестнадцать легких движений зигзагообразно заклеил ему рот серебряными нитями.
– Мммммм, – промычал Тимоти.
Зашуршав сеном, Тимоти приподнялся и сел. Земля светилась в лунном свете после дождя. Из дома доносилась приглушенная перебранка – там играли в «Свет мой, зеркальце». Для этой игры к стене ставили огромное зеркало. А затем в его темной мути с воплями выявляли тех, чьих отражений нет, не было и не будет никогда!
– Что будем делать, Спид? – Паутина на губах порвалась.
Спид свалился на пол и стремительно побежал к дому, но Тимоти поймал его и вернул в карман рубашки.
– Ладно, Спид. Пошли обратно. И будем веселиться, несмотря ни на что.
Когда Тимоти проходил мимо платана, сверху на него спланировал зеленый тент и придавил его к земле ярдами шелка.
– Дядя Эйнар!
– Тимоти… – Крылья расправились, вздрогнули и снова сложились с барабанным стуком.
Тимоти почувствовал, как Эйнар подхватил его чуть ли не одним пальцем и посадил к себе на плечо.
– Не расстраивайся, Племянничек. Каждому – свое, и каждый – за себя. Уж кто-кто, а ты в лучшем положении, поверь мне. Ты по-настоящему богат. Мы – что? Для нас мир уже мертв. Мы так много видели, что все слилось для нас в один цвет, и этот цвет – серый. Все лучшее, что может дать жизнь, – у вас, у тех, кто меньше прожил. Цена за унцию такой жизни выше, Тимоти, помни об этом.
Начиная с полуночи Дядя Эйнар таскал его по дому из комнаты в комнату, на ходу что-то напевая и пританцовывая. А потом прибыла целая орда опоздавших (состоящая из Прапрапрапрапрапрапрапрапрапрапрабабушки и еще примерно тысячи Прабабушек), и веселье вышло на новый виток. Главная Прапра была завернута в египетский саван и представляла собой рулон льняной ткани, обмотанной вокруг ее хрупких коричневых птичьих костей. Ни слова не говоря, она неподвижно лежала у стены, как пригоревшая гладильная доска, – и лишь в ее глазных впадинах мерцал далекий, безмолвный, мудрый свет. Во время завтрака в четыре утра тысячу раз Пра, напряженно застыв, сидела во главе самого длинного стола, а ей с помощью пантомимы изображали тосты с красненьким.
Дедушка Том весь вечер только и делал, что отирался в толпе, щекотал молоденьких племянниц, хватал их и мусолил им шеи. При этом чем дальше – тем больше было в его взгляде невыразимого отчаяния. Бедный Дедуля, шутка ли, при такой профессии – и без зубов!
Возле хрустальной чаши для пунша устроили попойку многочисленные юные кузины. Их блестящие оливковые глаза, худые дьявольские лица и кудри цвета бронзы хищно парили над столом с напитками. А едва осязаемые, полудевичьи-полумальчишечьи тела норовили сцепиться друг с другом. Пьянка явно переходила в мрачную стадию.
И тогда Лора и Эллен, сами в винном угаре, вместе с Дядей Фраем разыграли салонную драму. Две невинные девушки прогуливаются, как вдруг из-за дерева (Кузина Анна) выходит Вампир (Дядя Фрай). Вампир улыбается Невинным.
А куда это они идут?
Они идут по дорожке, к реке.
А не мог бы он их проводить?
О да, конечно, мог бы, если бы был так любезен.
Он идет с ними – ухмыляясь тайком и время от времени облизывая губы.
И когда он уже совсем готов напасть на одну из них (у реки), Невинные радостно набрасываются на него, сбивают с ног – и высасывают из него всю кровь. Потом они долго хохотали, усевшись на его тушу как на скамейку, – а вместе с ними и все участники Праздника Возвращения.
Ветер сразу стал дуть сильнее, звезды на небе запылали яростнее костров, гомон усилился, танцы ускорились, а пьянство стало более позитивным. Вокруг Тимоти происходила куча интересных вещей, и все надо было услышать и посмотреть. Тьма бурлила, пузырилось, лица перемешивались, исчезали, появлялись снова – и снова уходили. Мама, казалось, была одновременно везде – высокая, грациозная, ужасно красивая. Она то и дело кланялась гостям и убегала дальше, а Отец следил за тем, чтобы все до одной чаши были полны.
Дети играли в гробики. Гробы были поставлены в ряд, а дети должны были ходить вокруг (и Тимоти вместе с ними). Шагать начинали по звуку флейты. Постепенно, один за другим, гробы убирались, и так же, сражаясь за полированные интерьеры, один за другим выбывали участники. Один, два, четыре, шесть, восемь – пока не остался только один гроб. Тимоти осторожно шагал вокруг него, периодически натыкаясь на своего Кузена Роби. И вот флейта вновь остановилась. Как суслик в нору, Тимоти нырнул в гроб – и все захлопали.
Чаши с вином вновь были полны.
– Ну, как Лотта?
– Лотта?
– Как, вы не слышали? О, это просто неописуемо!
– А кто такая Лотта, мам?
– Тс-с. Это сестра Дяди Эйнара. У нее тоже крылья. Продолжай, Пол.
– Лотта пролетала над Берлином, и по ней открыли стрельбу, приняв ее за британский самолет.
– Самолет?!
И разом все надутые щеки лопнули, легкие вытолкнули воздух, а руки хлопнули по бедрам. Смех обрушился, как Ниагарский водопад в Пещере Ветра.
– А что с Карлом?
– Вы про малютку Карла, что живет под мостами? Бедняга Карл. Как же он будет жить? Во всей Европе не осталось ни одного целого моста. Все разрушены, все. Если Карл еще жив, то уж точно остался бездомным. Сегодня в Европе беженцев больше, чем смертным кажется на первый взгляд.
– Да что вы говорите? Все мосты? Бедный Карл…
– Ой… Вы слышите?
Все затаили дыхание. Вдалеке городские куранты начали отбивать шесть утра. Праздник подходил к концу. Словно по команде, в такт ударам часов, сто голосов затянули песню, которую пели уже лет четыреста, – песню, которую Тимоти не знал и не мог знать. Обнявшись, они пели и медленно кружились в такт, а где-то в холодной утренней дали городские часы отбивали за ударом удар, пока не смолкли.
Тимоти тоже запел с ними.
Он не знал ни слов, ни мотива, но все равно запел, и все у него выходило на удивление ровно и хорошо – и мелодия, и слова. В конце куплета он посмотрел на лестницу и на закрытую дверь наверху.
– Спасибо, Сеси, – прошептал он.
И прислушался. А потом добавил:
– Да ладно, все нормально, Сеси. Я уже простил тебя. Я же знаю, что это ты.
Он просто расслабился и ничего не делал – а его рот двигался сам по себе, и слова выходили из него чисто и мелодично, в нужное время и в нужном ритме.
Вокруг все шуршали и говорили друг другу «до свидания». Мама и Папа, братья и сестры, страшно счастливые, выстроились у двери, крепко жали всем руки и по очереди целовали каждую уходящую щеку. За открытой дверью было видно небо, которое уже розовело и светлело на востоке. Оттуда веяло холодным ветром.
Тимоти прислушался – голос опять заговорил с ним. Когда он закончил, Тимоти кивнул и сказал:
– Да, Сеси. Конечно, хочу. Спасибо.
И с помощью Сеси стал по очереди переходить в разные тела. Сначала его бросило в тело Дяди Фрая (который стоял, склонившись, у двери и прижимался губами к бледным пальцам Мамы), и Тимоти смотрел на нее из его морщинистого лица. Потом Дядя бочком выбрался на улицу, на ветер. Этот ветер подхватил Тимоти и вместе с вихрем осенних листьев унес его и поднял высоко-высоко над домом и утренними холмами. Где-то внизу успел промелькнуть город…
Легкий щелчок – и вот Тимоти уже в другом теле, снова прощается с кем-то у двери. Это оказалось тело Кузена Уильяма.
На этот раз (сидя внутри Кузена Уильяма) Тимоти не вышел из дома, а рассеялся на месте, словно облачко дыма, – и спустя пару секунд уже бежал где-то далеко по проселочной дороге. Глаза его светились красным, на ворсинках меха застыла утренняя изморозь, а мягкие лапы двигались вверх-вниз уверенно и бесшумно. Часто дыша, он вбежал на холм, затем спустился в лощину, после чего кардинально сменил курс…
…Чтобы оказаться в холодных глазных впадинах Дяди Эйнара и выглянуть из его спокойных, веселых глаз. И Эйнар почувствовал в себе крохотное бледное тело Тимоти. Сам почувствовал, оставаясь собой!
– Будь хорошим мальчиком, Тимоти, – сказал он, – еще увидимся, и не раз.
В Дяде Эйнаре Тимоти мчался стремительнее, чем поток унесенных листьев, быстрее, чем волк на проселочной дороге. Он был как крылатая перепончатая стихия и летел так быстро, что внизу, на земле, все расплывалось, а мимо проносились последние утренние звезды. Как камешек во рту у Дяди Эйнара летел Тимоти, хоть ненадолго став участником его невероятного путешествия.
Он вернулся в свое тело.
Крики и смех в доме постепенно стихали. Рассвет уже почти вступил в свои права. Все обнимались, плакали и рассуждали про то, что в этом мире для них остается все меньше места. Что были времена, когда они встречались каждый год, а теперь проходят десятилетия – и никаких взаимодействий.
– Не забудьте, встречаемся в Салеме, в 1970 году! – крикнул кто-то.
Салем. Затуманенный мозг Тимоти попытался осмыслить это слово. Салем – 1970-й. Там будут Дядя Фрай, и Бабушка, и Дедушка, и тысячекратная Прабабушка в своих иссохших льняных саванах. И Мама, и Папа, и Эллен, и Лора, и Сеси, и Леонард, и Бион, и Сэм, и все остальные. Но будет ли там он сам? Сможет ли он так долго прожить? Доживет ли до этого дня?
И вот с последним порывом стихающего ветра все разом улетели вместе с шарфами и шейными платками. Все. Нет больше ни крылатых млекопитающих, ни увядших листьев, ни скачущих волков, ни оваций победителю, ни шума, ни грохота, ни новых идей, ни полночного безумия.
Мама закрыла дверь. Лора взяла веник.
– Нет уж, – сказала Мама. – Уберемся вечером. Сначала надо поспать.
Отец спустился в подвал, за ним пошли Лора, Бион и Сэм. Эллен поднялась наверх, так же как и Леонард.
Понурив голову, Тимоти шел через усыпанный гирляндами холл. В большом игровом зеркале он вдруг увидел себя – свое бледное, как у мертвеца, лицо. Он замерз и дрожал от холода.
– Тимоти, – сказала Мама.
Он остановился перед лестницей. Она подошла к нему, дотронулась до его лица.
– Сыночек, – сказала она. – Мы любим тебя. Помни это. Мы все тебя любим. Нам неважно, что ты не такой, как все. Неважно, что когда-нибудь ты нас покинешь, – сказала она и поцеловала его в щеку. – Даже если ты умрешь, твои кости никто не тронет, мы позаботимся об этом. Ты будешь спокойно лежать, а я буду приходить к тебе на каждый канун Всех Святых и поправлять тебе одеяло.
Скрипнула и гулко захлопнулась последняя полированная деревянная дверь.
Дом ответил ей эхом – и все стихло. Где-то вдалеке ветер перевалил через холм, унося последнюю партию черных летучих мышей, которые щебетали, перекликаясь друг с другом и со своим эхом.
Ступенька за ступенькой, Тимоти поднимался по лестнице. В глазах его стояли слезы.
Skeleton
Скелет
Поход к врачу назревал уже давно. Мистер Харрис начал бледнеть еще на площадке перед лестницей и продолжил с новой силой, когда, поднявшись на один пролет, увидел стрелку-указатель с именем доктора Берли. Что-то подсказывало ему, что доктор Берли будет не слишком рад его видеть. Это был уже десятый визит за год. С другой стороны, Берли не на что жаловаться – он же платит ему за все обследования!
Завидев мистера Харриса, медсестра как-то по-особому, со значением улыбнулась. После чего на цыпочках подошла к стеклянной двери, открыла ее и просунула внутрь голову. Харрису показалось, что он слышит, как она говорит:
– Угадайте, кто к нам пришел…
И как отзывается ей кислый голос доктора:
– О боже, опять?
Харрис беспокойно сглотнул.
Когда он вошел, доктор Берли слегка прихрюкнул.
– Так-так! Что, опять ноют кости? – Он строго посмотрел на Харриса и поправил очки. – Харрис, дорогой вы наш, мы уже прочесали каждую клеточку вашего организма, применили к вам все уничтожители бактерий, известные науке. По-моему, вы просто излишне мнительны. Покажите мне ваши пальцы. Так-так, слишком много курите. А что с запахом изо рта? Понятно, употребляете слишком много белков. А глаза? Не высыпаетесь! Вывод? Ложитесь вовремя спать, исключите белки и не курите. Все. С вас десять долларов.
Харрис стоял, насупившись.
Доктор оторвался от своих бумаг.
– Вы все еще здесь? Ипохондрик! Теперь одиннадцать долларов.
– Но я хочу знать – почему у меня болят кости? – сказал Харрис.
– Драгоценный вы мой… – Доктор Берли разговаривал с ним, как с ребенком. – У вас бывало когда-нибудь – болит какая-нибудь мышца, а вы продолжаете раздражать, теребить ее, растирать? И чем больше вы ее терзаете, тем становится хуже? А как только вы оставляете вашу мышцу в покое, боль сразу проходит – и становится понятно, что вы сами ее и вызывали. Так вот, дорогой мой, – это именно то, что с вами происходит. Оставьте вы себя в покое. Примите слабительного. И смените обстановку, съездите уже, наконец, в эту поездку в Финикс, о которой вы бредите месяцами. Путешествие точно пойдет вам на пользу!
Пять минут спустя мистер Харрис листал телефонный справочник в аптеке на углу. И то, право, от таких тупых ослов, как Берли, сочувствия не дождешься! Водя пальцем по списку СПЕЦИАЛИСТОВ ПО ЗАБОЛЕВАНИЯМ КОСТЕЙ, он нашел там некого М. Муниганта. Против его фамилии не значилось ни звания доктора медицины, ни каких-либо других признаков академического образования, зато его кабинет располагался совсем неподалеку. Всего три квартала отсюда, максимум четыре…
Месье Мунигант оказался таким же маленьким и темным, как и его кабинет. И так же, как его кабинет, был насквозь пропитан йодоформом, йодом и еще чем-то непонятным. При этом он оказался очень хорошим слушателем – он слушал глазами, активно демонстрируя появляющиеся в них проблески интереса. Когда он заговорил, то у него обнаружился акцент, а кроме того, выяснилось, что при каждом слове он немного присвистывает, что выдавало несовершенство его зубных протезов. Харрис рассказал ему все.
Мунигант понимающе кивал. Да, он уже сталкивался с подобными случаями. Это кости вашего тела. Обычно человек очень мало знает про свои кости. Да-да, и про кости в целом. Про сам скелет. Случай очень непростой. Здесь можно говорить о дисбалансе, об антипатической координации между душой, плотью и костью. Сложный случай, проникновенно свистел месье Мунигант. Харрис завороженно слушал. Вот доктор, который понял его болезнь! Психологический, добавил месье Мунигант. Затем проворно подошел к обшарпанной стене, с грохотом обрушил с нее полдюжины рентгеновских снимков и изображений человеческого скелета и принялся показывать их мистеру Харрису, чтобы тот «глубже осознал свою проблему». Указал на одну кость, потом на другую и третью, а еще вот на ту, и вот на эту, и, конечно же, вон ту, а также на ряд других.
Снимки выглядели абсолютно чудовищно. Ощущение гротескного и запредельного ужаса, которое они оставляли, роднило их с картинами Дали. Харрис невольно содрогнулся.
Между тем месье Мунигант продолжил обсуждение. А что, не хотел бы мистер Харрис полечить свои кости?
– Возможно, но… – сказал Харрис.
Извините, месье Мунигант не сможет помочь Харрису, если Харрис сам этого не захочет. Чисто психологически нужно хотеть получить помощь – иначе врач бессилен. А впрочем (месье Мунигант пожал плечами), давайте. Можно «попробовать».
Харрис с открытым ртом лежал на столе. Свет был выключен, шторы задернуты. Месье Мунигант подошел к своему пациенту.
Что-то коснулось языка Харриса.
А потом у него возникло чувство, что из него пытаются вытащить челюстные кости. Они так трещали и хрустели, что одна из картинок на мрачной стене едва не подпрыгнула. Харриса стала колотить дрожь, и его рот непроизвольно захлопнулся.
А! – вскричал месье Мунигант, которому чуть не откусили нос. Ничего не получилось. Ну что ж – значит, сейчас не время. Месье Мунигант поднял шторы. Вид у него был весьма расстроенный. Вот когда мистер Харрис почувствует, что он психологически готов к сотрудничеству, когда мистер Харрис будет действительно нуждаться в помощи и доверять месье Муниганту, тогда, возможно, что-нибудь получится (месье Мунигант протянул ему свою крохотную смуглую ручку). Ну, а пока гонорар – всего два доллара. Мистер Харрис должен серьезно подумать. Вот этот рисунок мистер Харрис должен забрать домой и изучить. Чтобы познакомиться со своим телом поближе. Ему следует хорошо знать все по поводу себя. И быть осторожнее. Скелеты – странные и непредсказуемые. Месье Мунигант выразительно сверкнул глазами. Доброго дня, мистер Харрис. О, кстати – а хотите хлебные палочки? Он протянул Харрису банку с длинными твердыми солеными хлебными палочками, тут же сам взял одну и принялся жевать. Знаете ли, жевание хлебных палочек очень помогает… э-э-э… тренироваться. До скорой встречи, мистер Харрис. И мистер Харрис пошел домой.
На следующий день было воскресенье. Утро мистера Харриса началось с того, что он ощутил все возможные виды болей во всех уголках своего тела. Некоторое время он просматривал комиксы, а потом принялся с интересом разглядывать небольшой, но анатомически точный рисунок скелета, который всучил ему месье Мунигант.
Во время обеда его жена Кларисса вывела его из равновесия тем, что начала по очереди хрустеть костяшками своих тонких пальцев. Это было до того невыносимо, что Харрис зажал руками уши и заорал:
– Хватит!
Остаток дня он просидел, запершись в своей комнате. Вечером Кларисса, а с ней еще три дамы, непринужденно болтая и смеясь, играли в бридж в гостиной. А в это время Харрис со все более нарастающим любопытством прощупывал и взвешивал конечности своего тела. Спустя час он резко вскочил и крикнул:
– Кларисса!
Ее тело было так устроено, что она не просто ходила, а будто исполняла на ходу какой-то танец, с легкостью паря над полом (и, кажется, не касаясь даже ворса ковра). Извинившись, она оставила подружек в гостиной, а сама побежала к Харрису. С самым сияющим видом. И увидела своего мужа сидящим в углу комнаты с анатомическим рисунком в руках.
– Господи, ты все еще мучаешь себя? – спросила она. – Ну не надо, милый, прошу тебя.
Она села к нему на колени. Однако на этот раз ее красота не возымела никакого действия. Харрис взвесил на руках ее легкое тело, после чего с озабоченным видом коснулся ее коленной чашечки. Ему показалось, что чашечка под белой глянцевой кожей как-то странно сдвинулась.
– А она так и должна… того? – глухо спросил он.
– Что – так и должна? – засмеялась она, – ты про мою коленку?
– Про коленную чашечку. Она так и должна там… двигаться?
Кларисса обследовала свою чашечку.
– Надо же, и правда – двигается, – удивленно сказала она, – ну и дела. – Она задумалась. – Да нет, ерунда. Ничего она не двигается. По-моему, это просто оптическая иллюзия. А на самом деле это кожа перемещается по кости. А не наоборот. Вот, видишь? – Она продемонстрировала.
– Слава богу, у тебя тоже скользит, – с облегчением вздохнул он, – а то я начал волноваться.
– Насчет чего?
Он похлопал себя по ребрам.
– Ребра. Представляешь, у меня ребра идут не до самого низа – а прямо вот здесь кончаются. А некоторые вообще какие-то странные – как будто торчат в воздухе!
Кларисса сложила руки под изгибом своей маленькой груди.
– Ну, ты даешь. Это же у всех людей ребра заканчиваются вот здесь. А те, коротенькие – это плавающие ребра.
– Понятно, будем надеяться, что они не заплывут куда не надо, – натужно пошутил он.
Он вдруг захотел, чтобы Кларисса ушла. Как она смеет насмехаться над важными открытиями, связанными с его телом?
– Собственно, я уже в порядке, – сказал он, – спасибо, что зашла, дорогая.
– Всегда пожалуйста, – она поцеловала его и потерлась своим маленьким розовым носиком о его.
– Боже правый! – Он коснулся пальцами своего носа, затем ее. – Ты знала, что носовая кость проходит только вот здесь, а весь остальной нос – один сплошной хрящ?
Кларисса поморщила свой хрящ.
– Ну и что такого? – сказала она, уже уходя (вернее, утанцовывая).
Харрис почувствовал, как все впадины и резервуары на его лице заливает волна пота, и весь этот соленый прилив стекает по щекам вниз. Следующими на повестке дня были спинной мозг и позвоночный столб. Он принялся нажимать на свои позвонки – примерно так же, как нажимал на кнопки для вызова посыльных, которые были в его рабочем кабинете. Однако путем нажатия на «кнопки» позвоночника мистеру Харрису удалось вызвать лишь собственные страхи и фобии. Они будто разом выскочили из миллиона дверей в его мозгу с одной только целью – сбить его с толку и напугать. Его позвоночник вдруг показался ему ужасно костлявым. Как только что съеденная рыба на фарфоровой тарелке, от которой остался один скелет. А кроме того, Харрис нащупал там какие-то маленькие круглые бугорки.