Я вещаю из гробницы. Здесь мертвецы под сводом спят
- -
- 100%
- +
– Легче, легче, – командовал мистер Гаскинс. – Мы же не хотим его раздавить, верно?
В компании трупа мистер Гаскинс чувствовал себя как дома.
Наконец, после продолжительного скрипа и пары проклятий, камень убрали и внутренности склепа стали доступны взгляду.
В дрожащем свете противогаз, надетый на лицо трупа, жутко поблескивал, как умеет только мокрая резина.
– О боже! – произнес викарий. – О боже. Лучше мне позвонить констеблю Линнету.
– Не особенно срочное дело, я бы сказал, – заметил мистер Гаскинс, – судя по его запаху.
Слова грубые, но верные. Я в точности знала по своим собственным химическим исследованиям о процессе, происходящем, когда человеческое тело после смерти переваривает само себя, и мистер Колликут далеко зашел по этому пути.
Томми и Норман уже достали носовые платки и прижали их к носам.
– Но перед тем, как я это сделаю, – продолжил викарий, – я прошу всех вас присоединиться ко мне в короткой молитве об этом очень – очень… эээ… несчастливом человеке.
Мы склонили головы.
– О Господь, прими душу верного раба твоего, которого постигло ужасное несчастье в странном месте.
Странное место, это уж точно! Хотя я бы так не сказала…
– И, вероятно, это было страшно, – добавил викарий после паузы, во время которой подыскивал должные слова. – Даруй ему, молим мы тебя, вечный мир и вечную жизнь. Аминь.
– Аминь, – тихо повторила я.
Я чуть не перекрестилась, но поборола этот порыв. Хотя наша семья покровительствует Святому Танкреду, потому что викарий – лучший друг отца, мы, де Люсы, как Даффи любила говаривать, были католиками так долго, что иногда называли святого Петра «дядюшкой Питом» и благословенную Деву Марию «кузиной Мэри».
– Флавия, дорогуша, – обратился ко мне викарий, – я буду тебе обязан, если ты сходишь наверх и поможешь мне разобраться с властями. Ты лучше разбираешься в этих делах, чем я.
Это правда. В прошлом случалось, что я указывала полиции верное направление, когда они оказывались в безнадежном тупике.
– С удовольствием, мистер Ричардсон, – ответила я.
На этот момент я увидела все, что хотела.
Снаружи шел дождь, и мы с викарием стояли бок о бок на крыльце, внезапно лишившись дара речи из-за того, чему только что стали свидетелями.
Полиция, прибывшая в знакомом синем «воксхолле», изображала полнейшее бесстрастие. Инспектор Хьюитт, выйдя из машины, одарил меня коротким кивком и подобием улыбки. Детективы-сержанты Вулмер и Грейвс были в своем репертуаре: Вулмер – будто большой угрюмый медведь в посудной лавке («воксхолл» ощутимо застонал от облегчения, когда он неуклюже выбрался наружу!), а Грейвс, молодой, светловолосый и с ямочками, улыбался мне во весь рот. Как я уже говорила, сержант Грейвс по уши втрескался в Фели, и по разным причинам я надеюсь, что это он сопроводит божественную Офелию (ха-ха! простите меня за смех!) к алтарю. Еще один детектив в семье даст нам темы для разговора длинными зимними вечерами, думала я. Кишки, кровь и чай «Тетли».
Сержант Вулмер едва взглянул на меня, доставая фотоаппарат из багажника. Я отвернулась и мило кивнула сержанту Грейвсу, который нес знакомый чемоданчик.
– Собираетесь взять пальчики, не так ли? – кротко поинтересовалась я, показывая, что помню его специализацию – отпечатки пальцев.
Сержант мило покраснел, хотя я всего лишь сестра Фели.
Как Санта-Клаус из американского стишка, они не произнесли ни слова, сразу же принявшись за работу. Гуськом взошли на крыльцо и направились в склеп, оставив меня и викария стоять в дверях.
– Как давно он пропал? Имею в виду мистера Колликута.
– Пропал?
Хотя викарий сам позвонил в полицию, он еще не вполне осознал ситуацию.
– На самом деле мы не думали, что он пропал. Думали, он просто покинул нас. О боже мой! Не самое подходящее слово.
Я ничего не сказала: полезный приемчик, почерпнутый мной из общения с инспектором Хьюиттом.
– Миссис Баттл сказала, что в тот последний день он спустился к завтраку, как обычно. Съел один тост. Очень заботился о фигуре. Должен был поддерживать талию в форме для игры на органе, педали, то-се. Боже мой! Я сплетничаю!
– Когда это точно было? – спросила я с таким видом, будто знала, но забыла.
– Во вторник перед Прощеным воскресеньем, насколько я помню, – ответил викарий.
– Примерно шесть недель назад, – быстро прикинула я.
– Да. Во вторник на Масленой неделе.
– В день, когда пекут блины. – Я сухо сглотнула, припомнив тарелку с резиновыми плоскими покрышками, которую миссис Мюллет поставила перед нами в то злосчастное утро.
– Точно. Накануне Пепельной среды он должен был отвезти мисс Танти в Хинли на офтальмологический осмотр.
Мисс Танти, солистка хора, в прошлом была школьной учительницей музыки, и ее мощное телосложение и сильные очки делали ее похожей на древний омнибус с огромными ацетиленовыми фарами, несущийся вам навстречу по узкой деревенской дорожке.
Ее голос всегда можно слышать во время «Магнификата», когда она перекрывает остальной хор: «Величит душа моя Господа…»
В мисс Танти все преувеличено.
И ее великолепное сопрано, и ее взгляд сквозь стекла толщиной с донышко бутылки вызывают у человека ледяные мурашки по всему телу.
– Когда в девять пятнадцать он еще не приехал, – продолжал викарий, – она позвонила миссис Баттл, и ее племянница Флоренс ответила, что он вышел из дома ровно в восемь тридцать.
– И никто не сообщил о его исчезновении?
– Нет. Вот в чем дело. Криспин, то есть мистер Колликут, очень часто участвовал в различных музыкальных фестивалях, поэтому в будние дни он редко бывал дома. «Вы изрядно сэкономите на селедке и капусте», – сказал он миссис Баттл, когда она приняла его в качестве жильца. И он сделал еще очень странное замечание насчет… Но я больше ничего не скажу. Синтия вечно твердит мне, что я склонен к болтовне, и боюсь, она права.
Синтия Ричардсон, жена викария, – это эквивалент оспы в Бишоп-Лейси, но я не позволю этой мысли сбить меня с пути.
– А кто этот мужчина с белыми волосами? – спросила я, резко меняя тему. – С которым вы разговаривали на крыльце.
Лицо викария омрачила тень.
– Мармадьюк Парр, – ответил он. – Из епископата. Он работает у епископа…
– Наемным убийцей! – выпалила я. Я узнала о наемных убийцах, слушая шоу детектива Филипа Оделла на радио: «Дело о медном кексе».
– …секретарем, – договорил викарий, пытаясь не улыбнуться в ответ на мою шуточку. – Хотя я должен признать, что Мармадьюк довольно… как бы это сказать… решительный тип.
– Он не хочет, чтобы открыли гробницу святого Танкреда, верно? Он приказал вам остановиться.
Но не успел викарий ответить, как перед нами предстал констебль Линнет, рука закона в Бишоп-Лейси. Он въехал на тропинку и соскочил с велосипеда прямо перед нами так ловко, как шериф в кино спешивается с лошади. Прислонил велосипед к тису, открыл блокнот и лизнул кончик карандаша.
Ну вот опять, – подумала я.
Констебль начал с того, что поинтересовался нашими полными именами и адресами. Хотя он прекрасно знал то и другое, для его начальства было важно, чтобы он вел записи безупречно – даже если делал это карандашом.
– Оставайтесь здесь, ладно, – сказал он, расстегивая нагрудный карман формы и убирая блокнот. С официальным видом ткнул в нас указательным пальцем и скрылся в церкви.
– Бедолага Криспин, – промолвил викарий после очень долгого молчания, как будто размышлял вслух. – И бедняжка Альберта Мун. Она будет в отчаянии, просто в отчаянии.
– Альберта Мун? – уточнила я. – Преподавательница музыки в школе Святой Агаты?
Однажды я слышала, как мисс Мун играла сонату Шуберта на деревенском концерте, и должна сказать, что ей до Фели, как до луны.
Викарий мрачно кивнул, и в этот самый момент констебль Линнет снова появился в дверях.
– Под землю, – скомандовал он, тыкая большим пальцем вниз с таким видом, с каким римский император объявлял поверженному гладиатору печальное известие. – Инспектор Хьюитт хочет задать вам пару вопросов. В склепе.
Инспектор стоял, обхватив подбородок рукой и вытянув указательный палец вдоль щеки. В сумраке гробницы он очень напомнил мне Джона Миллса,[10] подумала я, хотя я никогда не скажу это ему в лицо.
Скорбные останки мистера Колликута каждые несколько секунд освещались слепящей вспышкой фотокамеры сержанта Вулмера.
– Кто обнаружил тело? – спросил инспектор, и его вопрос показался мне очень уместным для начала.
– Эээ… Флавия, – сказал викарий, кладя руку мне на плечо жестом защиты. – То есть мисс де Люс.
– Мне следовало догадаться, – заметил инспектор.
И потом случилось чудо. Пока викарий с неловкостью взглянул на останки мистера Колликута, инспектор медленно закрыл и открыл правый глаз, так что это заметила только я.
Он мне подмигнул! Инспектор Хьюитт подмигнул мне!
Где-то зазвонили церковные колокола. Где-то пушки издали торжественный салют. Где-то в темном небе вспыхнули сумасшедшие фейерверки.
Но я их не услышала: мой слух заглушил шум собственной крови.
Инспектор Хьюитт и правда мне подмигнул!
Но постойте-ка…
Теперь он потер глаз, оттянул нижнее веко и начал что-то изучать на пальце – вероятно, частичку мусора.
Тысяча проклятий!
Это просто частичка могильной пыли или останков какого-нибудь древнего обитателя Бишоп-Лейси – может, даже моего предка.
Я посмотрела на инспектора с видом профессиональной озабоченности и протянула свой носовой платок.
– Благодарю, – ответил он. – У меня есть.
Затем он продолжил, как будто ничего не случилось:
– Теперь опиши мне все, что происходило, с самого начала, с того момента, как ты приехала на церковное кладбище сегодня утром.
Так я и сделала: рассказала ему о фургоне на кладбище, о викарии и Мармадьюке Парре на крыльце, мистере Гаскинсе в башне, Джордже Баттле, Нормане и Томми и других рабочих в склепе. Я поведала ему, как вынимали камень и о том, как я сунула нос в отверстие за ним. Единственной деталью, которую я упустила, был деревянный сундук, склонившимся над которым я застала мистера Гаскинса.
В конце концов, должна же я позволить бедняге хоть что-то обнаружить самостоятельно.
– Благодарю, – произнес инспектор, когда я закончила. – Если что-то понадобится, я пришлю кого-нибудь в Букшоу.
Всего лишь пару месяцев назад я бы рвала и метала от того, что меня так резко отстраняют. Но кое-что изменилось. Я узнала, хоть и немного, о жене инспектора Антигоне и их семейных трагедиях.
– Ладно, – ответила я. – Всего хорошего!
Думаю, я закончила на правильной ноте.
«Глэдис» ждала меня в траве, и она радостно скрипнула, когда я ухватилась за руль и тронулась в путь.
Когда мы понеслись домой, еще не закончилось время завтрака, и я насвистывала «Землю надежды и славы», а «Глэдис» позвякивала в такт цепью.
Глава 5
Только почти добравшись до дома – на самом деле только миновав каменных грифонов на воротах Малфорда, – я осознала, что упустила две важные вещи. Первая – это вопрос о летучей мыши и о том, как она проникла в церковь. Вторая: если в склепе лежат останки мистера Колликута, где же тогда сам святой Танкред?
Когда в конце длинной каштановой аллеи показался Букшоу, до меня дошло, что я вымокла до нитки. Утренний туман постепенно и почти незаметно, как это любят английские туманы, превратился в моросящий дождь. Я оставила свой макинтош в башне, и теперь мои кардиган, блузка, юбка и носки приклеились к телу, как пропитанные водой банные губки.
«Глэдис» тоже была покрыта комьями и потеками дорожной грязи.
– Нам надо принять ванну, старушка, – сказала я ей, когда мы хрустели по гравию, подъезжая к парадной двери.
Я знала, что отец, Даффи и Фели еще завтракают. Я не могла прокатить «Глэдис» через вестибюль, потому что она слишком грязная, а вход через кухню, по крайней мере в это время дня, находится под контролем миссис Мюллет.
Я приложила палец к губам и безмолвно повела «Глэдис» за угол и вдоль восточной стены дома, остановив ее прямо под окном моей спальни.
– Жди здесь. Я разведаю территорию, – прошептала я.
Я юркнула обратно к фасаду дома и тихо прокралась в вестибюль.
Не стоило беспокоиться. Из столовой доносились привычные звуки завтрака. Отец, как всегда, штудирует последние выпуски филателистических газет, Даффи уткнулась носом в «Монаха», которого Карл Пендрака подарил ей на Рождество. Я не могла не подумать о том, что у него были какие-то тайные мотивы.
Он пытается заручиться ее поддержкой, чтобы просить руки Фели? Или Даффи – его запасной вариант? В свои тринадцать Даффи была еще слишком молода для ухаживаний, но у американцев намного больше терпения, чем у нас, британцев, которые после шести лет войны хотят все и сразу, по крайней мере, как говорит Кларенс Мунди, водитель единственного такси в Бишоп-Лейси. Кларенс поделился этой информацией, когда отвозил нас с миссис Мюллет в Хинли купить новую медную печку взамен старой, которую я испортила химическим экспериментом по консервированию лягушачьих шкурок.
«Невесты войны! – сказал он. – Вот и все, о чем сейчас думают американцы, – найти себе невесту войны. Если они будут так продолжать и дальше, нашим рабочим парням никого не останется».
«Эт’ все бомбы, – ответила миссис Мюллет. – Вот что г’рит мой Альф. Все их боятся с тех пор, как они сбросили бомбы».
«Ммм», – пробурчал Кларенс, перед тем как погрузиться в молчание.
Я на цыпочках протопала вверх по лестнице в восточное крыло, где расположены моя лаборатория и спальня. Все спальни в Букшоу – это огромные, продуваемые ветрами пустоши, больше подходящие для роли самолетных ангаров, чем для сладких снов, и моя спальня – яркое подтверждение этого.
Восточная часть дома вообще большей частью покинута: неотапливаемые просторы, потрескавшиеся полы, пустые невидящие окна, отклеивающиеся обои, запах плесени и вечные сквозняки делают ее идеальным местом для одиночества. Я сама выбрала это место для уединения и покоя.
Я сняла простыни со своей кровати и, связав их с парочкой старых одеял, быстро соорудила импровизированную веревку с большой петлей на одном конце.
Распахнув окно, я опустила веревку так, чтобы зацепить «Глэдис» за руль.
– Осторожненько… осторожненько! – шептала я, аккуратно подтягивая ее вдоль стены и затаскивая в комнату.
Не успели бы вы произнести «цианид», как «Глэдис» уже стояла, прислонившись к моей кровати, еще подрагивая после подъема, но радуясь возвращению домой.
Я завела граммофон, выкопала из груды пластинок под кроватью Whistle While You Work[11] и поставила иголку на бороздки.
Принеся ведро воды из лаборатории, я частично наполнила жестяную сидячую ванну и начала драить «Глэдис» мочалкой. Труднодоступные места я прочистила зубной щеткой.
Моя «Глэдис» очень боится щекотки, хоть и не признается в этом. Не та это слабость, в которой хочется признаваться. Я до сих пор вздрагиваю при воспоминании о том, как Даффи и Фели меня щекотали, пока у меня пена изо рта не пошла.
– Успокойся, – сказала я. – Это всего лишь кабанья щетина.
Я быстренько отполировала ее фланелевой пижамой, пока она не заблестела.
– Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, – напевала я за работой, даже умудряясь сохранять подобие мелодии.
Я – восьмой гном.
Хитрый.
Доделав грязную работу, я подышала на металлические части «Глэдис», еще пополировала их и отступила назад полюбоваться на дело рук своих.
– Годится, – сказала я.
Я прополоскала простыни в ведре чистой воды, выжала и развесила сушиться длинными петлями от рамы портрета Джозефа Пристли до люстры.
Быстро сполоснувшись в раковине, я надела чистую одежду, расчесалась, почистила зубы и спустилась к завтраку.
– Всем доброе утро, – сонным голосом сказала я, потирая глаза.
Не стоило и утруждаться. Фели уставилась в чашку с чаем, любуясь своим отражением. Она пьет чай только пустым, «без сливок, будьте добры», чтобы лучше видеть свое отражение на поблескивающей жидкой поверхности. Сейчас она аккуратно дула на чай, чтобы увидеть, как она будет выглядеть с волнистыми волосами.
Даффи погрузилась в чтение книги, оперев ее на подставку для тостов и вытирая липкие пальцы о юбку перед тем, как перевернуть страницу.
Я подняла крышку с тарелки и принялась изучать ее довольно жуткое содержимое: несколько ломтиков подгоревшего бекона, парочка копченых селедок, маленькая горка комковатого омлета и нечто, напоминающее пучок вареного вьюнка.
Я потянулась за последним остывшим тостом.
– Намажь на него немножко мармелада из пастернака, – предложила миссис Мюллет, торопливо входя в комнату. – Сестра Альфа выращивает его в своем огороде. Нет ничего более полезного для груди, чем пастернак, говорит Альф.
– Я не хочу, чтобы у меня на груди выросли волосы, – сказала я. – Кроме того, у Даффи их достаточно на всех нас.
Даффи сделала неприличный жест.
– Так когда же свадьба? – жизнерадостно поинтересовалась я.
Фели вытянула голову, словно свинья при звуке помоев, льющихся в корыто.
Ее вопль зародился где-то в глубине горла и протрубил воздушной тревогой.
– Отееееееец!
Потом он угас и сменился слезами. Меня всегда завораживало, как моя сестра превращается из королевы красоты в ведьму, не успеешь и глазом моргнуть.
Отец сложил газету, снял очки, снова их надел и уставился на меня леденящим фирменным взглядом голубых глаз де Люсов.
– Где ты узнала эту информацию, Флавия? – спросил он антарктически холодным голосом.
– Она подслушивает у замочных скважин! – сказала Фели. – Она вечно подслушивает под дверью!
– Или у решеток обогревателей, – добавила Даффи, на минуту оторвавшись от «Монаха».
– Ну и? – переспросил отец голосом, холодным, как сосулька.
– Я просто предположила, – сказала я, шевеля мозгами быстрее обычного, – что теперь, когда ей исполнилось восемнадцать…
Отец всегда говорил, что ни одна его дочь не выйдет замуж, пока ей не стукнет хотя бы восемнадцать, и даже тогда…
День рождения Фели был недавно, в январе.
Как я могла забыть?
Чтобы отпраздновать это событие, я спланировала небольшой фейерверк в доме: просто несколько шутих, честно, и парочка веселых разноцветных ракет. Я разослала всем в доме написанные от руки приглашения и с затаенной радостью наблюдала, обхватив себя руками, как каждый брал адресованное ему письмо с подноса для почты в вестибюле, открывал и затем откладывал в сторону, не говоря ни слова.
Потом я развесила серию сделанных вручную рекламных плакатов в стратегических местах по всему дому.
В тот самый день я расставила пять деревянных стульев в ряд: для отца, Фели, Даффи и рядышком для миссис Мюллет и Доггера.
Я приготовила свои химикалии. Назначенное время пришло и минуло.
«Они не придут, Доггер», – сказала я после двадцатиминутного ожидания.
«Позвать их, мисс Флавия?» – спросил Доггер. Он тихо сидел на стуле, держа наготове бутылку сельтерской минералки на случай небольших пожаров.
«Нет!» – сказала я слишком громко.
«Вероятно, они забыли», – предположил Доггер.
«Нет, не забыли. Им наплевать».
«Вы можете показать представление мне, – через некоторое время предложил Доггер. – Я всегда ценил славные фейерверки в гостиной».
«Нет! – закричала я. – Все отменяется!»
Как горько мне довелось пожалеть об этом со временем.
– И что? – повторил отец, возвращая меня к настоящему.
– Что ж, теперь, когда ей исполнилось восемнадцать, – продолжила я, – это естественно, что… что ее мысли должны были свернуть… в матримониальное русло! – торжественно договорила я.
Фели, прикрывшись книгой, хихикнула.
– Никто не должен был знать! – застонала Фели, театрально вцепившись себе в волосы. – Особенно ты! Черт бы тебя побрал! Теперь об этом узнает вся деревня!
– Офелия… – произнес отец без особого волнения.
– Ну да, это правда! Мы хотели объявить об этом на пасху. Единственный вариант, как ты могла об этом узнать, если ты не подслушивала, это от викария. Точно! Тебе сказал викарий! Я видела, как ты пробралась в вестибюль час назад, и только не говори, что нет! Ты была в церкви и выпытала все у викария, верно? Мне следовало бы догадаться. Мне следовало бы догадаться!
– Офелия…
Когда моя сестра заводится, можно брать стул и садиться. Я, конечно же, не хотела, чтобы вина пала на преподобного Ричардсона. Его жизнь и так трудна, Синтия и все такое.
– Ты маленькая тварь! – кричала Фели. – Ты грязная маленькая тварь!
Отец встал из-за стола и вышел из комнаты. Даффи, любившая старую добрую ссору, но ненавидевшая скандалы, последовала за ним.
Я осталась с Фели наедине.
С минуту я посидела, наслаждаясь ее раскрасневшимся лицом и выпученными глазами. Нечасто она позволяла себе так распуститься.
Хотя мне хотелось наказать ее, я не желала быть тем человеком, который вывалит на нее новость о несчастном мистере Колликуте.
Ладно, на самом деле я желала, но я не хотела, чтобы меня обвинили в том, что я разрушила ее мир.
– Ты права, – услышала я сама себя. – Я была в церкви этим утром. Я пришла рано, чтобы помолиться, и просто оказалась там в то время, когда обнаружили тело мистера Колликута.
Это проучит тебя за то, что обвиняешь меня в подслушивании у замочных скважин, – подумала я.
– Мистера Колликута? Тело?
Она вскочила на ноги, опрокинув чайник на пол.
– Боюсь, что да, – сказала я. – В склепе. С противогазом на голове. В высшей степени необычно.
С поистине ужасающим воплем Фели вылетела из комнаты.
Я последовала за ней вверх по лестнице.
– Прости, Фели, – мягко окликнула ее я, постучав в дверь. – Это само вырвалось.
Деревянные панели приглушали ее рыдания. Как долго она сможет сопротивляться желанию узнать кровавые подробности? Придется подождать.
– Я знаю, ты расстроена, но только подумай, как это воспримет Альберта Мун.
Долгие захлебывающиеся рыдания резко оборвались икотой.
Я услышала шаги туфель по ковру и поворот ключа. Дверь распахнулась, и появилась Фели, мокрая и опустошенная.
– Альберта Мун? – переспросила она, поднеся руку ко рту.
Я печально кивнула.
– Лучше впусти меня, – сказала я. – Это длинная история.
Фели бросилась на кровать лицом вниз.
– Расскажи мне все. С самого начала.
Довольно странно, она использовала почти те же слова, что инспектор Хьюитт, и я рассказала ей, так же, как и ему, свою захватывающую историю, опустив только те самые существенные моменты, которые я хотела приберечь для себя.
– Противогаз, – всхлипнула она, когда я закончила. – Почему, во имя неба, на нем был противогаз?
Я пожала плечами.
– Не знаю, – ответила я.
На самом деле я знала – или, по крайней мере, догадывалась.
За последние восемь-девять месяцев я провела изрядное количество часов, корпя над страницами «Принципов и практики медицинской юриспруденции» Тейлора,[12] проиллюстрированные фотографиями тома которой мне посчастливилось обнаружить на верхней полке бесплатной библиотеки Бишоп-Лейси, где они были спрятаны. Благодаря выдающемуся подарку удачи они были примерно такого же размера, как «Остров приключений», «Замок приключений» и «Море приключений» Энид Блайтон,[13] так что я, ловко поменяв суперобложки, смогла вволю изучить их в закутке читального зала.
– Боже мой, Флавия! – сказала мисс Пикери, главная библиотекарша. – Да ты книжный червь, верно?
Если бы она только знала.
– Может быть, произошла утечка газа, – приглушенным подушкой голосом сказала Фели. – Может, он пытался спастись от испарений.
– Может быть, – уклончиво сказала я.
Хотя утечка одноокиси углерода из подвального церковного монстра была вероятна, проблема заключалась вот в чем: поскольку этот газ без запаха, без цвета и без вкуса, как мистер Колликут мог его обнаружить?
И маловероятно, что спустя шесть недель в том, что осталось от его крови, найдутся хоть какие-то поддающиеся измерению следы этого вещества. В случаях отравления одноокисью углерода, как я хорошо знала, газ (СО) связывается с гемоглобином в крови, замещая кислород, который тот разносит по клеткам тела, и жертва умирает от простого удушья. Пока человек жив (если его, конечно, вытащат из отравляющей атмосферы), одноокись углерода довольно быстро выводится из крови, и кислород пополняется благодаря дыханию.
Трупы – совсем другой коленкор. Поскольку дыхание прекращается, одноокись углерода остается в теле на довольно продолжительный промежуток времени. И правда, хорошо известный факт, что одноокись можно обнаружить в газах, испускаемых трупом, который мертв уже несколько месяцев.