Что-то взятое взаймы

– Еще работает. Кто-то из спасателей выронил. Думаю, бесполезно, мы ходим около часа, призрак бы показался за это время, будь он здесь. Ему и так тоскливо, а толпа, которая искала Ломакина, проходила, наверное, сквозь него не один раз. Представляю, как он был разочарован…

Я сунула зажигалку в карман, Вадим указал кивком на выход, и я поплелась за ним.

– Если Ломакин жив, в каком случае он увидел бы призрака? – спросил Вадим.

– Если он такой же, как мы, – ответила я, не раздумывая. – Это напрашивается, это азбука, но есть и еще версии. Когда вы его видели, он был жив и бежал за девушкой – но это вам так казалось, на самом деле…

– Он просто вбежал в здание? И куда он потом делся?

Вадим резко остановился на пороге и обернулся. С улицы в затхлость дома врывался свежий воздух, но смрад умершего особняка так легко не сдавался, выталкивал свежесть обратно, а мне захотелось вытолкнуть Вадима, чтобы больше не дышать этой пылью времен.

– Возможно, – буркнула я. Ломакин исчез с порога – мне самой хотелось исчезнуть, кто бы объяснил почему. – Он мог не бежать за кем-то, а убегать от кого-то. От вас, если он вас заметил. Тогда объясняется открытая дверь. – И не объясняется ничего больше. – Тогда надо искать, как Ломакин мог покинуть территорию, потому что… господи, да выпустите меня из этого склепа! Потому что камеры, забор и колючая проволока, потому что я точно так же, как вы, доверяю работе полиции и МЧС. Они не могли пропустить ни труп, ни спрятавшегося человека. Я скажу больше: я думаю, что есть некий лаз и через него до сих пор проводят туристов.

Я быстрым легким шагом направилась по тропинке к бетонной ограде. Вадим вышагивал за мной, не спрашивал ни о чем, и я полагала, что он в своем деле достаточно профи, чтобы не проговаривать ему очевидное.

Мы не нашли в сети никаких предложений турфирм, но ни один гид никогда не признается, что водит туристов на закрытую территорию. Этот санаторий не первый и не единственный, где бродят сталкеры, камеры можно вычислить и постараться их обойти, а в социальных сетях куча групп, куда можно попасть только по приглашениям и только по ручательству надежных людей.

– Если мы обнаружим лаз, придется бросать все и отправляться в полицию, – с досадой вздохнул Вадим, и я безразлично дернула плечом – полиция так полиция. – Такая у меня с ними договоренность. Нас никто не обвинит в проникновении, мы здесь легально. Но им нужно будет еще раз обследовать все и убедиться, что либо труп Ломакина вытащили, либо он сам каким-то образом вылез. Это бесславно завершит нашу миссию, породит тьму вопросов к нам и скорее всего не отыщет Ломакина, но такова процедура.

Настала моя очередь остановиться и наградить его снисходительным взглядом. Вадим долго стоял и хлопал глазами, пока не вспомнил.

– Вы же тоже…

– Да-да, – ухмыльнулась я и сложила руки на груди. – Даже обидно, что у вас такая короткая память на мое высшее образование, вышло, что я получала его совсем уже зря. Будьте оптимистичнее, если мы найдем лаз, это будет уже кое-что, особенно если следом за лазом найдется труп и будут установлены причина и время смерти. Заодно можно будет рассказать дознавателю про ваш прошлый визит, умолчав, конечно, о призраках, но кто знает, вдруг вы и в самом деле застали сталкера. На нем же не написано, Ломакин он или нет. Не то чтобы полиции это жизненно важно, но, может, они захотят найти тех, кто регулярно ходит туда, куда их не приглашают.

Мы пошли дальше. Безлюдная территория казалась огромной, под сенью сосен было мрачно, того и гляди выскочит какая-то тварь и протянет к нам лапищи, и меня подмывало или громко разговаривать, или свистеть, или лупить по кустам первой попавшейся палкой – производить любой привычный мне шум, потому что тишина давила могильной плитой на мою крепкую в общем-то психику.

– Вы не знаете, какая птица тут ночами орет? «Уху-у, уху-у», – передразнила я. – Точно не сова, я проверяла. Специально искала вопли сов.

– Кольчатая горлица, – без запинки отозвался Вадим. – Ага, голубь. У нас в городе они хотя бы не такие крикливые.

Я кашлянула. Пожалуй, это была самая потрясающая информация за последние несколько лет и отгадка тайны, которая терзала меня годами, с тех пор как я впервые с родителями попала на юг, но разочарование было так велико, что лучше бы я и дальше маялась неизвестностью.

Вадиму мой удрученный вид понравился.

– Если Ломакин жив, я ему оторву голову, – сквозь зубы пообещала я. А я смогу, сил у меня хватит, и Вадим тревожно на меня покосился – я шучу или мне сам черт не брат, когда я злая. – Если он мертв, то вы видели сразу двух призраков, и тогда у нас вопросы к двери нараспашку и к трупу, который никто не нашел. А ведь труп должен подавать признаки своего существования, за две-то недели, но здесь не пахнет разложением. Давайте думать, где проход, почему его не обнаружили ни полиция, ни МЧС, ни поисковики, которые отлично натасканы на подобные вещи. Тут кругом бетонный забор, камеры, колючая проволока. А еще, если я верно помню то, что читала про санаторий, его затапливало, но пока мы идем, я не заметила ни единого болотца. Насколько хорошо вы разбираетесь в том, какие растения не переносят влагу?

Есть вещи, которые не принято спрашивать у людей, а есть вопросы, которые не принято задавать тем, кто людьми в полном смысле этого слова не является. Мне было безумно интересно, сколько Вадиму лет, и почему за всю свою долгую по человеческим меркам жизнь он не заинтересовался биологией, хотя про горлицу знал. Он был отличным детективом, в чем я уже успела убедиться, но в ботанике понимал ровно столько же, сколько я – в сопромате.

Мы обходили территорию и уверялись, что ни единая мышь не проскочит – никак. Мы искали и лаз в заборе, который могли упустить полицейские и спасатели, и заболоченные участки, но утешились только обнаруженными под толщей листвы ливневками. Пролезть в них могла крыса или даже некрупный кот, но мы не видели тут ни тех, ни других.

Безлюдье, беззверье.

Все камеры мы замечали – я специально высматривала, Вадим на мои выкрики беззлобно бурчал, что видел подробную карту и камеры охватывают всю территорию, «слепых зон» практически нет. Я все-таки технике настолько не доверяла, учитывая разросшуюся растительность.

– Ливневки очень старые, – Вадим присел и раскидывал листву наспех подобранной палкой. – Но с задачей справляются. Похоже, что когда отсюда съехал санаторий, их опять стало хватать.

– Опять?

Под ногами чавкало, сильно пахло прелью, даже гнилью, вода застаивалась и выходила из желобов, превращая палую листву и ветки в свою добычу. Я отошла и отерла кроссовки о траву.

– Да им больше века, – Вадим поднялся, отбросил палку и отряхнул руки. – Видите кирпичи? Первый хозяин этих мест обо всем позаботился. Здесь же были сплошные болота. Потом ливневки укрепили и забетонировали, – он постучал по краю кроссовком, я услышала характерный глухой звук. – Этим их сузили, но сейчас и такой ширины достаточно.

Небольшое подтопление – следствие недавних проливных дождей, через пару дней все подсохнет. Новым владельцам придется дренажную систему раскапывать и переделывать, чтобы не гулять по любезно оставленным предшественниками граблям, но это уже не моя головная боль.

– Куда эти желоба, интересно, ведут?

Мы потащились удовлетворять свой интерес и предсказуемо дошли до забора. Как раз до той части, которая уцелела с давних времен – конечно, сейчас с внешней стороны стояла бетонная плита, а прямо на ней среди завитков колючей проволоки красовалась и подмигивала нам красным глазком всевидящая камера, – но все равно от древних красных кирпичей веяло стариной.

Я помечтала – как будет здорово, если этот участок оставят как есть. Вьюны будто знали какую-то тайну и охотно делились ей – листья чуть шевелились, нашептывая, и удивительно умиротворяюще журчала вода. Слив проходил под старым забором, после его прокопали еще метра на три вперед, до ограды санатория, ныне на этом участке снесенной.

Я не выдержала, вытащила телефон и сделала несколько фотографий. Всегда хотелось поймать красоту, она так скоротечна, и пусть эти горы и это море переживет всех и вся, люди успеют везде приложить руку. Никто не сохранит эпоху на память, в остатках забора нет ничего, подлежащего государственной охране.

Вадим деликатно ушел из кадра, не стал мешать, я оценила его манеры. Ну или он был так же расстроен, как и я – мы в тупике, и никакого решения не находилось.

– Анна? – услышала я и выпрямилась, все же сфотографировав в макрорежиме красивый лист с застывшей капелькой воды. И словно в подтверждение моих слов о тщете всего сущего капля тут же стекла бесследно. – Анна, идите сюда.

Таким тоном обычно предупреждают о чем-то существенном. Я, поскальзываясь, обогнула забор, Вадим указывал на какие-то пожухлые тряпки.

– Вот это уже не похоже на след, оставленный взятыми «на слабо» пионерами, – подозрительно скупо заметил он. – А что это?

Больше всего «это» походило на сгнившее новогоднее украшение из тех, что вешают на двери домов. В нашей стране они не прижились, лично я полагала – они напоминают венки, кому хочется с порога превращать свой дом в ритуальное агентство.

– Венок? – пробормотала я, подходя ближе и рассматривая зеленые тряпичные ветки на кирпичной стене.

Их прикрепили намертво, на века, металлический штырь, вбитый между кирпичами, давно проржавел, но выполнял задачу безукоризненно. Переплетения мокрых тряпок, облезшая позолота, стертая надпись, поникшие, растрепанные неживые цветы.

– Это определенно венок. Траурный. – Я повернулась к Вадиму, осененная внезапной догадкой, но озвучить ее было непросто, и она могла оказаться таким же фальшивым следом, как и все прочие. – Знаете, что это такое? Кенотаф.