Каторжанка

Глава 1

Хочешь скрыться — будь у всех на виду.

Хочешь скрыться — лежи на шезлонге, щедро намазавшись солнцезащитным кремом, прикройся книжкой с провокационным названием «Идиот», подальше от криков, музыки, навязчивых торговцев и аниматоров, озабоченных соотечественников — о, они озабочены всем, что ни возьми: детьми, завтраком, обедом, ужином, нерасторопным гидом, чужим лежаком, — и, пытаясь читать, что все равно бесполезно, слушай, что о тебе говорят.

— Ужасно. До чего неухоженная.

— У нее даже ногти не накрашены. Видела?

— Она на этот тур последние деньги, что ли, потратила?

— Да она себе никого здесь не найдет!

Хочешь скрыться — будь там, где тебя никто не ждет.

Отдавала ли я себе отчет, куда еду? Понимала ли, что сервис не очень и территория так себе? Да, да и да. Разумеется. Все, что мне было нужно, отсутствие внимания. Пересуды — боже, какая чушь, людям надо обо что-то чесать языки, и, хмыкнув, я демонстративно повернула к размалеванной девице томик классика. Девица вгляделась, словно не веря, что кто-то мог так книгу назвать, пробегающий мимо атлетически сложенный аниматор вжал голову в плечи и поспешил исчезнуть, пока не стал жертвой оголодавшей туристки. Я пожала плечами: беги, парень, беги, там, на пляже, их целые полчища… ты знал, куда шел работать, терпи, до конца сезона еще пара месяцев.

На прокаленный солнцем бордюр выскочила мелкая ящерка, сосредоточенно уставилась на меня, замерла, вытянув хвост. Удивительные создания — юркие, верткие, способные на сверхъестественные вещи. Примерно такая же ящерка была на логотипе моей компании, и я посчитала — добрый знак. Редко когда я могу позволить себе хотя бы неделю настоящего отдыха.

Когда я отдыхала последний раз? В старшей группе детского сада? Пожалуй. Потому что на следующий год нас бросил отец, ушел на работу и больше домой не вернулся, и мать осталась с тремя детьми — мной, братом младше меня на год и совсем мелкой еще сестренкой. Ни нянек, ни тятек, ни алиментов, одежда от действительно добрых людей, тесная однушка с древней мебелью, зарплата у матери… с голоду не умереть, но жить по-людски тоже не получалось.

В первом классе я, дойдя по сугробам до холодной девятиэтажки, ставила в подсобке портфель и шла помогать матери. Сметала волосы в пластиковый совок, поднимала упавшие ножницы, став чуть постарше, мыла пол. Клиенты в те времена были не привередливыми, а мастера — просто богами, и какая-нибудь мадам Мясной Отдел боялась нос почесать из-под шуршащей накидки. Люди были и благодарными, и со временем мать научилась не стесняться своей профессии и без стыда смотреть в глаза бабушке: как ты могла? Дочка профессора!

Так и могла. Вышла замуж юной девчонкой по любви, не получив образования, и ошибка матери стала мне самым наглядным уроком. Любовь растаяла вместе с мужем, ЗАГС оформил развод, по всей стране искали неплательщика алиментов, а детей надо было кормить. Мать стригла и красила, сжигала руки химическими составами, приходила домой и растирала ноги с выпирающими венами. Я росла и помогала растить брата и сестру… и, пока росла, познавала все тайны немудреной профессии.

Тогда всем казалось: да ерунда, что там уметь, щелкай ножницами. Клиент не денется никуда и подкинет тридцать копеек как чаевые. Мне тоже так казалось, и один раз, когда поток клиентов иссяк, я притащила сестренку в зал…

— Боже мой, Юля!..

Я потупила взор и незаметно, как я считала, затолкала сестренкину косу за кресло.

— Что ты наделала?

— Как ты это сделала?

Мать и заведующая, пожилой мастер, в очереди к которой мадам Мясной Отдел, а то и мадам Березка, стояли неделями, рассматривали стрижку моей сестры. Я крутила головой вправо и влево и думала — смысл теперь кричать? И сестренка давно просила остричь надоевшие волосы. И да, мне ведь легче будет ее мыть.

— Тамара, ты что, учила ее работать?

— Да я ей в жизни ножницы больше не дам! — в отчаянии воскликнула мать. Она никогда нас физически не наказывала — а стоило бы, подумала маленькая, но упрямая я. — Юля, что это такое?..

— Это… я просто глазам не верю, — пробормотала заведующая, а нас уже окружили остальные мастера. Тишина стояла невероятная. — Тамара, ты посмотри, как она выполнила срез! Переход вообще не заметен! А линия затылка? — она взъерошила волосы сестры. — Ты видишь, как она скрыла то, что затылок скошен? На таких мягких волосах! Просто немыслимо!

— Надежда Павловна, — вмешалась одна из мастеров, — да ей всего десять. Точно кто-то из нас малышку постриг. Ну вы сами взгляните!

— Да вы все как одна криворукие! — возмутилась заведующая и махнула рукой. — Валидолу мне принесите. Сорок лет за креслом стою, такого не видела.

Участь моя была предрешена.

Я не видела себя больше нигде, кроме как в парикмахерской. У меня был нескладный мальчишеский вид, длинные тощие руки и ноги — ела я все же не разносолы, — два спиногрыза на шее, ежедневная работа. Но я была круглой отличницей, и после восьмого класса моя надменная бабушка не преминула сказать, что я причина ее инфаркта. «Тамара, она тоже пошла в ПТУ!» — прозвучало, как будто бы в каторжанки. Но я удачно поступила на первый курс получать самую востребованную профессию в мире: падали завесы и стены, с треском рушилось прошлое, менялся мир, и бывшие школьные подружки матери — те, которые пренебрежительно спрашивали «Ну как, Томочка, тебе в парикмахерской?» и совали копейки «на чай», хлынули, сгибаясь под тяжестью тюков, на турецкие и польские рынки.

Многие не вынесли и сломались. Я же моталась по уцелевшим хозмагам и сама точила себе инструмент, смешивала ядовитые краски, вчитываясь в составы и смягчая их, как могла, подтягивала вечно спадающие штаны «с чужих ягодиц», закручивала волосы в серую «гульку» — тогда никто не смотрел, как выглядит тот, кто делает из тебя королеву, — и держала в руках подарок одной из случайных клиенток, настоящее чудо — западный журнал. Там была бесценная информация: техника стрижек, окрашивания, выполнение разных видов завивок… Беда: школьный английский оставлял желать лучшего. Вторая беда: я видела — все, чем я пока что располагаю, это инструмент карательного создания пережженных пергидрольных клонов, а не подлинная индустрия красоты и индивидуальности.

Мне исполнилось семнадцать, и я поступила на химический факультет. Потому что составы, описанные в журналах, не попадали на наши прилавки. Потому что то, что попадало, бесповоротно портило волосы, как ни крути. Потому что я разрывалась между химией и биологией, потому что то, чему я могла научиться как парикмахер, было мало для того, чтобы делать все лучше всех.

Не стрижкой единой, думала я, рассматривая образы в глянце. Все, от улыбки до завитка. Стрижка требовала изменения цвета, цвет — новый макияж, макияж — общий образ, и так без конца, с учетом того, что все должно быть предельно просто, чтобы клиент мог сам это все повторить за двадцать минут перед выходом на работу.

Студенческие годы — веселые свадьбы. Рукописные плакаты, неровно нарезанная колбаса и встревоженная невеста: «Юленька, я к тебе!». И первые «Полароиды», и первое: «Кто тебе делал укладку? А макияж?».

И первый клиент с деньгами и большими запросами.

Диплом неорганика я положила в стол в кабинете и, переодевшись в халат, вышла в зал. Смешно, но мрачные бритые мужики, явившиеся узнать, кто у меня «крыша», задумчиво хмыкнули и привели ко мне матерей, жен, дочерей, любовниц и секретарш своего шефа. Запросы клиентов росли вместе с моими доходами и аппетитами профессионала.

В двадцать пять лет я получила первый патент на средство для щадящей завивки. В двадцать семь я, сама того не ожидая, оказалась на обложке профессионального журнала как победитель конкурса визажистов. В тридцать два года я моталась между семью салонами на родине и шестью — за ее пределами. В тридцать четыре провела первую лекцию в собственной школе. В тридцать шесть в мое кресло села настоящая голливудская кинозвезда. В мои сорок три года я и моя фирма скромно отметились в титрах очередного блокбастера.

Мне не было легко и просто, о нет. Меня, как и всех, трясли кризисы, настигали неудачи, финансовые ямы, кредиты. Я радовалась новой мебели — наступал дефолт, я заказывала новые средства — вводили ограничения на поставку именно этой марки, я набирала новых мастеров — объявляли всеобщий карантин. Я заключала аренду — сносили здание, я разрабатывала программу обучения — требовалась лицензия буквально за день до старта. Скакал курс валют, вставали контейнеры, в очередном перспективном средстве обнаруживали едва ли не яд. В салон влетали мужья клиенток, порой нетрезвые и невменяемые, обвиняющие нас всех черт знает в чем. Являлись незапланированные проверки и находили то, чего просто не может быть. И все это встречала я — с неизменной улыбкой, потому что я создаю настроение и меняю жизнь.

Я — демиург с брашем и хайлайтером. Та, кто сделает из вас, в конце концов, человека, которым вы сами хотите быть.

Я давно не смотрела на простых смертных. Мне звонили из киностудий, чтобы обсудить образ протагониста, мне писали на почту те, кому нужно было подчеркнуть мягкость или, напротив, суровость образа для одного-единственного выступления или предвыборных дебатов. Якобы случайно упавшая на лицо прядь волос, румянец чуть ярче, чем привычный, тень на виске, подчеркнуто острые скулы…

И все началось со стрижки моей сестры.

Если бы милые барышни знали, кто скрывается за очкастой туристкой в специально купленном дешевом купальнике… но я и добивалась того, чтобы меня никто не узнал. В отелях моего уровня я постоянно натыкалась на собственных же клиентов со всех концов нашей маленькой планеты. Их было не обмануть ни очками на пол-лица, ни бесформенной туникой.

Но в широких кругах имя мое было известно, облик — нет. И никто лучше меня не умел маскироваться.

— О-о, смотри, Юлия Гуревич! Боже, она совершенна! Икона стиля!

— Да на ней, наверное, одни трусы стоят больше, чем вся эта дыра, где мы остановились…

Слава богу, что это они о журнале, подумала я. Меня здесь нет и не будет еще пять дней. Я — обычная уставшая тетка, весь год копившая на эти якобы «четыре звезды». По крайней мере, здесь вкусно кормят.

— Прикинь? Гуревич под пятьдесят! А эта… ушла уже? Не дай бог мне так в ее возрасте обабиться…

Куда ты денешься, подумала я, вступая в прохладный холл.

Отель был трехэтажный, лифтов не было. Говоря откровенно, когда-то он был уровневой «пятеркой», в свое время здесь останавливались и шейхи, снимая целый этаж, но время пообтесало стены, сморило мебель. Что-то заменили, что-то ждало своей очереди. Я поднималась по лестнице, ощущая, как странно трясутся ноги.

Что?..

Стены покачнулись. Я схватилась за перила, судорожно вспоминая, как крикнуть врача. Мне всего сорок девять, слишком…

Внезапно не стало крыши. Яркое солнце ворвалось через просвет и больно полоснуло меня по глазам. Я зажмурилась. Лестница зашаталась, я вцепилась в перила, не понимая, куда бежать.

Я слышала крики — испуга, боли, отчаяния. Рушившийся мир был беззвучен — он швырял куски белого камня передо мной, за моей спиной, заметал все вокруг белой крошкой. Я заставила себя обернуться, кинуться вниз — пролет по дрожащей лестнице, площадка, бывшая стена. Доли секунды, прошли какие-то доли секунды… ноги несли меня за пределы этого ада.

Земля разошлась в нескольких метрах передо мной. Сперва узкая трещина, она становилась все шире, полметра, метр, с треском — наконец я услышала новый звук, лестница подломилась, и у меня не было больше опоры, кроме ступенек, висящих в воздухе. В белой крошке вертелся мир, я закрыла глаза, набрала в грудь воздуха. Я почувствовала, что куда-то лечу, бесконечно долго, на белый свет, яркий… солнце? Я снова смотрю на солнце?..

Стало тихо. Не было криков. Все замерло, ожидая конца. Я выдохнула, открыла глаза и ничего не увидела, кроме слепящего света, и не почувствовала ничего, кроме парализующего холода.

Раздалась быстрая барабанная дробь. Мне в ноздри ударил запах — кожи, лошадей и металла. Крови? Я сморгнула, потрясла головой. Тело стягивало странной одеждой, мне было жарко и холодно одновременно, и не успела я это понять, как в лицо мне швырнуло пригоршню снега, а следом ушли остатки тепла и кровь моя застыла в венах.

Я утерла лицо рукавом. Откуда на мне одежда? Свет исчез, проступили контуры впереди — невысокие здания, серое небо, площадь, безъязыкая толпа, посредине площади — помост, люди с одной стороны его и с другой, и что-то, напоминающее футбольные ворота, на этом помосте, и несколько болтающихся веревок с петлями на конце.

— За такие злодеяния — повесить! — разобрала я. Один из людей, стоящих на помосте справа, сомлел. На людей слева начали надевать белые колпаки.

— Пойдем, ваше сиятельство, — услышала я, и кто-то потянул меня за рукав. — Пойдем. Посмотрели — и будет.

Я опустила взгляд на свои руки. Перчатки, перстни с крупными камнями, ложится снег и не тает, мелкие звездочки, кажется, каждую можно разглядеть, сохранить.

Я должна быть под жарким солнцем, заваленная обломками.

Сильная рука потащила меня с места казни прочь.

Глава 2

Все было слишком реальным, чтобы происходить не наяву. Мне было холодно и неудобно, я с трудом сдерживалась, чтобы не заорать на женщину, идущую рядом со мной: высокая, крепкая как гренадер, она не то охраняла меня, не то за мной следила. Она куталась в подобие старинной поношенной шубы, а я тряслась от пронизывающего ветра в короткой курточке, путалась в длинной юбке и сметала подолом мешанину из глины и снега.

На меня не смотрели. Моя спутница локтями расталкивала людей и ругалась. Я шла следом за ней и опускала голову — не от страха или стыда, от холода. Если я умерла и это ад, то самое подходящее для меня место: не котел, а промозглая сырость. Я от нее умру во второй раз.

За нашими спинами раздались залпы и крики, я остановилась и обернулась. Мне ничего не было видно поверх голов, все действо происходило на возвышении, на холме, а мы уже спустились настолько, что мне достались лишь напряженные спины.

Снова выстрелы, и я повернулась к женщине. Что бы там ни творилось, я оттуда ушла, и больше это меня не касается.

— Куда вы меня ведете? — спросила я сквозь зубы. Меня колотило, губы и язык еле шевелились, я понимала, что еще пара минут, и я просто рухну, физически рухну, мне нужно в тепло.

Женщина отступила от меня на шаг, и глаза ее испуганно забегали.

— Домой, ваше сиятельство, — напомнила она, глядя в сторону. — Если его сиятельство узнает…

— Без разницы! — огрызнулась я и, наплевав на все и вся, обхватила себя руками, окончательно утратившими чувствительность, и судорожно начала тереть предплечья и плечи, разгоняя кровь хоть немного. Мысли мерзли — так тоже бывает. Думать и то невозможно и сосредоточиться. — Где… — Что? Дом? Машина? Экипаж какой-нибудь? — В тепло, только побежали в тепло, быстро!

Женщина шарахнулась от меня, вскользь коснувшись кончиками пальцев век.

— Тронулась, — выдохнула она. — Ваше сиятельство, вашего мужа…

Я не слушала, что она говорит.

Город был серый — серое небо, серые дома, даже слякоть под ногами непривычная, серая, серая я и серые люди — сто пятьдесят оттенков серого цвета, серый снег, серый ветер. Ветер пах слежавшейся серой солью — возможно, море недалеко. Люди все еще стекались взглянуть на казнь, я крутила головой — должно быть хоть что-то, хоть какой-то кабак… трактир, что угодно, и вот я увидела приветливо распахнувшуюся дверь, которая выпустила упитанного господина, и с визгом рванула туда, мечтая лишь об одном — добежать и попросить полстакана виски, хотя в жизни не употребляла крепкое спиртное. Ноги мои сбивались о брусчатку и разъезжались, как у пьяного. Женщина догнала меня и поволокла в сторону от вожделенного тепла.

— Руки! — заорала я.

Визг — уже чей-то, не мой, топот сапог и голос: «Да это графиня Дитрих, скорбна стала!». Женщина, кто бы она ни была, приставлена оказалась ко мне не зря. Она не выпустила меня, несмотря на то, что я всерьез озверела и готова была вырываться, дернула меня в сторону, едва не повалила, перед нами остановился экипаж, и меня впихнули в пахнущее лошадьми и скверно выделанной кожей нутро.

— Стерва, — зашипела я. Экипаж дернулся и помчался, подскакивая на колдобинах, я скорчилась на вонючем сиденье и ловила в своем теле последние исчезающие крохи тепла. Их было так мало, что каждую я хватала мысленно как искру, старалась удержать, но куда там, они таяли как снежинки, господи, я ненавижу снег! Я ненавижу холод, я его физически не выношу!

«Это же состояние после наркоза», — подумала я, впадая в оцепенение. Я нашла объяснение, мне стало легче. Всего лишь мое подсознание выдает картинки из небытия, а тело реагирует как и должно. Прошла операция и, скорее всего, прошла благополучно. У меня отличная страховка, не базовая, а отель стоял рядом с крупным городом.

Если город тоже не разрушен до основания, но ведь этого просто не может быть.

Моя сопровождающая укрыла меня своей шубой. Я осознала это только тогда, когда легче стало дышать и вернулась — не полностью, но уже легче — способность воспринимать реальность. Или нереальность, я не знала, что меня окружало. Я лежала, почти наслаждалась дрожью, это значило, что я все еще жива, и часто, неглубоко дышала. Черта с два… Я хочу обратно под раскаленное солнце.

Бешеная гонка по неровной дороге окончилась. Распахнулась дверь — в этой повозке хотя бы не дуло поганым ветром, — меня выволокли, и я не была уверена, что я в состоянии открыть рот и обругать того, кто вытащил меня снова на холод, но затем меня окутало блаженным теплом, звуки улицы резко пропали, вокруг запахло как в церкви — свечами и чем-то сладким, и как только меня отпустили, я осела кулем прямо на пол.

— Доктора бы, — услышала я. — Ей с самой казни так дурно. Как бы разума не лишилась, — обеспокоенно заметила моя надсмотрщица.

— Мыслимо, — непонятно ответил мужчина. — Это еще господина помиловали.

— Да было бы лучше, если бы нет, — возразила женщина. — Святой Трон возвестил, что освободит жен от клятвы, живы мужья или нет, а толку?.. Ваше сиятельство, — она наклонилась ко мне, от нее, я разобрала, пахло приторными сладкими духами, — его сиятельство ждет вас, поди. Пойдем, пойдем.

Меня снова потащили куда-то. Я открыла глаза — синие, серые, серебристые занавеси, натертый до блеска пол, серебряные подсвечники, на толстых кусках воска трясутся от ужаса огоньки, бесконечная лестница. Мне пора бы очнуться.

Вереница комнат расплывалась в одно большое пятно, потом меня усадили, и я услышала лучший звук на свете — треск огня. Где бы я ни оказалась, напротив меня пламя ело поленья в камине. Завороженная, я стекла на пол, на коленях подползла ближе к огню, протянула руки в перчатках. Даже если подпалю, черт с ними. Лучше боль от ожога, чем мерзнуть.

— Аглая, — сказал глас небесный, — твои чувства не довели тебя до добра.

— Отвали, — прошептала я, удивляясь, что никуда за прошедшие годы не пропала юная парикмахерша Юлька, которой и по рукам клиентам иногда приходилось давать, пресекая вольности. Потом я подняла голову — на меня смотрел высокий представительный господин, словно сошедший с портретов девятнадцатого века.

Что я сказала, он не расслышал.

— Посмотрела? — продолжал господин. У него были черные как оливы глаза и немигающий взгляд. — Встань. Сидишь как кабацкая девка.

Я не пошевелилась. Господин покачал головой и сел в кресло, из которого выползла я.

— Полковник Дитрих, — выплюнул он брезгливо, — высочайшей милостью императора был помилован. Хочешь знать, что ждет его дальше?

Я помотала головой. Какое мне дело до какого-то полковника? Лишь бы господин не приказал отшвырнуть меня от огня. У меня нет сил сопротивляться.

— Их ждет пожизненная ссылка. Всех до единого, кто живым доедет до северных островов. Что до тебя, то… — он откинулся назад и буравил меня взглядом. Очевидно, чего-то ждал, но я впитывала живительное тепло, оттаивала в прямом смысле слова. — Святой Трон и император освободят всех жен от брачной клятвы. Но видишь ли, дорогая дщерь, за ошибки надо платить.

Я кивнула. Мели, Емеля, я в этом даже с тобой согласна.

— Ни я, ни твой брат, никто из нашей семьи не хочет пятна, — он поднял руку, описал полукруг, выставленный палец остановился на мне. Я в ответ скривилась. — Есть тот, кто сегодня же возьмет тебя в жены и увезет отсюда как можно дальше? Какой-нибудь завалящий капрал, чтобы ты остаток дней провела с ним в крепости под палящим солнцем?

Я оживилась. Если у меня такая альтернатива, я ориентируюсь на климат. Есть пустынный завалящий капрал?

— Но ты всегда была идеалистичной и верной… дурой, — припечатал меня господин. — Оставайся такой. Много денег тебе я не дам, только чтобы ты не умерла по дороге. Послезавтра их всех отправят этапом прочь — никто не скажет, что для единственной дочери я сделал мало. Хвала Всевидящему, если о тебе все забудут. Или, Аглая, ты была больше чем просто женой государственного преступника?

— Кто-то из нас двоих, — сказала я, подбирая под себя ноги и поворачиваясь спиной к огню, лицом к господину, — сошел с ума. Я не замечала за собой проблем с психикой.

Господин наклонился вперед, словно меня не слышал. Мне показалось, он уставился на мои ноги в темных тонких чулках, которые неблагонравно торчали из-под юбки.

— Над головой твоего мужа сломают шпагу, — пророчил он, — лишат его всех прав состояния. Его закуют в кандалы и отошлют прочь, невзирая за прошлые перед императором заслуги. Пытаться устроить переворот, замышлять убийство его императорского величества? О чем ты думала, когда умоляла меня устроить брак с этим полковником? — В его голосе мелькнула жалость. С такой же интонацией мой директор по персоналу увольнял за пьянство одного из отличнейших мастеров — какие руки и какая дурная башка. — Дочь графа фон Зейдлица — жена цареубийцы. Возможно, ты была с ним заодно? Пошла вон.

Я неторопливо поднялась. Мне стоило все обдумать. «Вон» еще не значило из этого дома, из тепла, а господин мало на что был способен, кроме как поплевывать на меня ядом.

Пока я медленно шла к двери, мужчина — граф фон Зейдлиц? Вероятно, — провожал меня тяжелым, ощутимым взглядом. Мог бы, наверное, воткнул мне в спину нож. Я опять посмотрела на свои руки — нет, твое сиятельство, ты слегка ошибся в расчетах. Этих колец мне хватит на то, чтобы уехать туда, где хотя бы не так адски холодно.

Жаль, что нет капрала. Юлия Гуревич дважды была замужем — два брака, два расчета, третий раз не планировала, ну что же, иногда брак — лучший выход из всех возможных.

Я закрыла за собой дверь. Заметив меня, вытянулся хлыщеватый молодой парень. Лоб его был наморщен — не мог решить, пасть ниц или так обойдется моя милость. Я мазнула по парню взглядом, меня больше интересовало, где в этом доме моя комната и есть ли она, таковая, здесь.

Я — что я о себе знаю? Жена государственного преступника, но могу перестать быть женой и остаться здесь, в этом городе, насквозь промороженном. Я графиня, как минимум по рождению, но, судя по всему, титул сохранился. Значит, могли сохраниться и связи. И еще у меня есть отец, который очень переживает за собственный зад и кресло. Он в таком случае повлиял на то, чтобы моего мужа не казнили, или кто-то иной подсуетился, или все было в рамках закона и императорской воли?

Я не спеша дошла до следующей комнаты. Роскошь и вместе с тем что-то безвкусное и неудобное во всей обстановке. Слишком много украшений, лепнины, драпировок, много мебели, ваз, статуэток. Излишества, сформулировала я, ощущение тесноты и…

И да, мое платье, о которое я запнулась в очередной раз. Мокрое, грязное, весь подол был безнадежно изгажен. С другой стороны, я была бы не против рухнуть на пол и специально сшибить пару гипсовых белоглазых харь.

— Идите к себе, ваше сиятельство, — услышала я негромкий сочувствующий голос. Я обернулась — говоривший был стар, высок и по одежде похож на священника или монаха. Пока я раздумывала, что бы спросить, монах, подметая полами рясы вылизанный пол, скрылся.

У меня здесь имеется угол, подумала я. Где он? Безнадежно я осмотрела огромный зал, наверное, бальный, расписанный от пола до потолка пасторальными сценками в лепных рамках, насчитала в разных углах три кабинетных рояля, зашла в домовую церковь — совершенно не похожую на те, что я видела, просто скромное помещение, драпированное от и до, золотой круг на возвышении и позади него — статуя молодого мужчины, закрывшего кончиками пальцев глаза. Местное божество по телосложению напоминало греческого или римского полубога, уставшего от увиденного на земле. В золотом круге горел огонь — нет, сам золотой круг горел, будто через него собирался прыгать несчастный тигр. Я протянула руку — обожгусь, и черт с ним, но огонь был холодный.