- -
- 100%
- +
– Я последний раз спрашиваю, – рявкнула я. Терпение иссякло, зато раздражение перехлестывало через край. – Кто вас ударил?
– Со всем моим почтением, ваше императорское высочество, – всхлипнула дама, в ужасе озираясь, но подмога не приходила к ней ни с какой стороны. – Это… это наше семейное…
– Значит, избил муж, – перебила я и встала. Дама подняться не успела, и мой живот оказался на уровне ее глаз, словно подсказывая, что ей предоставился шанс унизить меня в ответ, но разве она посмеет. – Какова же причина, по которой он поднял на вас руку?
Подчиненный условностям и строжайшим неписаным правилам ад из шелка и хрусталя. Не знаю, чему на моем месте обрадовались бы другие женщины. Предстоящему браку, или балам, или цацкам, или вот этим кошмарным, в пол, негнущимся платьям, или духам, от которых по первоначальной задумке должны были дохнуть вши, или реверансам, или еще какой-нибудь ничего не значащей мути.
В моей утробе росла маленькая жизнь. Две маленькие жизни. Может, я все-таки умерла, может, это и есть чистилище – когда немного благодати, а остальное – преисподняя?
– Алексис ревнив, ваше императорское высочество, – пролепетала женщина в запредельном отчаянии, а ведь я даже не успела прижать ее к стенке. – Он…
А вот сейчас я ступлю на тонкий лед.
– Вы были с нами, когда произошло крушение, – начала я уверенно, хотя внутри все похолодело. Я легко могу допустить ошибку, кто знает, чего она мне будет стоить. – Вы оставались с нами до конца, я это помню лучше, чем кто бы то ни было. И какой-то му…
Язык стоит придерживать, очевидно.
– У него, быть может, был повод, ва… – она замотала головой, и я обратила внимание, что глаза она то широко распахивает, то щурит, и что ей не сорок лет, как показалось вначале. Намного меньше. И еще было бы замечательно, если бы она назвала мне наконец свое имя.
– Да мне на это нас… плевать! – вовремя осеклась я и не столько испрашивая разрешения, сколько ставя даму перед фактом, взяла ее за подбородок и повернула к свету. – Дайте я посмотрю. Дайте салфетку. Любую!
Осторожно, стараясь не причинить боль, я промакивала ее лицо, снимая слои косметики. Тональник светлый, а ссадина осталась от сильного, но бережного удара. Бил, тварь такая, не до крови, но болезненно. Так бить умеет тот, чей опыт уже солидный.
По щекам женщины текли слезы и размывали жирный, неприятный, неестественный тон. Что-то говорило мне, что слезы не от обиды, не от облегчения, а от стыда или от уязвимости передо мной.
Я отпустила женщину, бросила салфетку на пол, – подберут, – заходила по комнате. В дверь давно кто-то робко скребся, я будто не слышала. Обычная для моего двадцать первого века злоба на безнаказанность усиливалась гормонами, и внутри все кипело. Как с этим справляться, я пока понимала плохо.
– Был у вашего Алексиса повод, не было, – проговорила я, останавливаясь и смотря на женщину, – мне, как я уже сказала, плевать, я заставлю его ответить.
А дальнейшее стоило предположить.
– Не губите, ваше императорское высочество! – женщина рухнула на колени, поползла ко мне, униженно вымаливая пощаду. Она ползла, я пятилась. – Я не была ни вам, ни вашим сестрам близка, как покойная княжна Ливинова! Я резка и холодна с вами, признаю, но… – она остановилась, потому что я уперлась спиной в стенку, и закрыла лицо руками. – Разве я заслужила такую кару?
А может, и заслужила, рассеянно подумала я. Но, черт возьми, если я закрою глаза на то, что тебя лупит приревновавший подонок, завтра другая титулованная мразь ударит одну из моих подросших сестер, и ваше кичливое высшее общество прикинется не видящим и не слышащим.
– На меня будут показывать пальцем, – злорадно хмыкнула я после секунды раздумий. – И шептаться мне вслед. Но знаете что? Я не собираюсь затягиваться в корсет, не собираюсь скрывать свою беременность, тем более не намерена отсылать детей, куда мне прикажут. Меньше думайте о мнении света, сударыня, больше думайте о себе. Там не доктор пытается обратить на себя мое высочайшее внимание? Поднимитесь, утрите слезы, и пусть он пройдет и меня осмотрит. А после и вас.
Я ношу настолько пафосный титул, что мало кто решает ослушаться. Пока дама вставала, и делала она это весьма неуклюже, ибо нечасто ей приходилось вытирать коленями пол перед кем бы то ни было, я задала ей еще один вопрос.
– Княжна Нина…
– Она погибла мгновенно, ваше императорское высочество, – отозвалась дама потерянно. – Мне искренне жаль, она была вашей хорошей подругой.
А еще она многое знала наверняка, я с ней делилась сокровенным.
Пока дама оправляла платье и хлопала себя по щекам, чтобы вызвать румянец и скрыть следы рыданий, я нашла и накинула пеньюар. Потом села на кровать, выпятив живот, и стала ждать.
На тщательный осмотр я не рассчитывала. Ни скрининга, ни анализов, ни назначений, одна надежда, что мать окажется крепкой, а малыши развиваются как положено. И я заполучила почти что фобию, когда доктор, пощупав живот, пожамкав запястье и оттянув мне веко, нахмурился.
– Что-то не так? – похолодела я.
– Вы, как мне кажется, уже вполне здоровы, ваше императорское высочество, – возразил доктор с таким диким акцентом, что я с трудом его слова разобрала. Он говорил, словно насовал в рот камней, но от жадности не может их выплюнуть, и простая фраза звучала как «уы, а мэ каэца, уэ понэ довоуы». – Ада уас уыуи уови?
– Что? – хлопнула я глазами, ибо этот ребус оказался выше моего понимания. Какие брови, брови у меня вроде на месте? И чтобы убедиться, я провела пальцем по месту, где брови растут у всех людей.
Дама мило покраснела и быстро что-то спросила у доктора. Тот обрадовался, зачастил, и дама перевела:
– Он спрашивает, когда у вас были последние крови, ваше императорское высочество.
Нашел, конечно, что спросить, хотя вопрос-то закономерный.
– Я не помню.
Они опять заговорили на незнакомом мне языке, я ждала. Хотя бы узнать, какой у меня срок. Но доктор, скотина такая, раскланялся.
– Я вас не отпускала, доктор. Вернитесь и осмотрите ссадину на лице… мадам.
Женщина вспыхнула, я закусила губу. Похоже, назвать кого-то «мадам» просто так – обозначить хозяйкой борделя, но переживет. Доктор перекосился, но лицо у меня было с субтитрами, понятными без всякого перевода.
Травматолог из него оказался лучше, нежели акушер-гинеколог. Бегло взглянув на ссадину, он повернулся ко мне и с поклоном начал жевать камни. Я его почти не понимала и морщилась, а он считал, что обращаться за помощью к пострадавшей даме на этот раз не стоит. Наконец он обрадованно вскинул руки и покрутил кольцо на пальце, и меня осенило.
Обрабатывать рану дама доктору не дала, я настаивать не стала.
– Видите, – довольно хмыкнула я, когда доктор ушел, – он прекрасно разбирается в телесных повреждениях и чем их нанесли. На его родине, полагаю, никто не стесняется заявлять о побоях.
– В его стране женщины могут учиться в университетах, – неприязненно заявила женщина, – и лет десять назад у них запретили наказывать жен.
«Наказывать». Все хуже, чем мне казалось.
– Вы же сами рассказывали мне об этом, ваше императорское высочество, – покачала она головой. – И тогда вам не слишком нравились эти порядки. Простите, что вынуждена напомнить вам, – добавила она с плохо скрываемой радостью мелкой мести, – что вас не радовал будущий брак с наследным принцем наших соседей.
А вот это туше.
Глава пятая
Какие причины у Александры не радоваться предстоящему браку с наследником просвещенной страны? Самым очевидным еще несколько месяцев до появления на свет.
Я ходила по комнате, рассматривая интерьер. Звенящая роскошь. Ощущение, что случайно не так что-то сделаешь или скажешь, и хрустальный мир разобьется. Изранит мельчайшими осколками, вопьется под кожу.
– Алексис избил вас из ревности, – задумчиво произнесла я. Я не знала, как зовут мою собеседницу, зато заочно познакомилась с порядочной мразью – ее мужем. – Не потому ли, что вы показались на людях в неглиже?
– Не мне одной эта ночь принесла много боли, ваше императорское высочество, – немедленно отозвалась дама с учтивым кивком, но в голосе слышалось злорадство. – Если бы вас не увидели в таком виде, вы могли бы скрывать ваше положение еще много времени.
Я посмотрела на живот. Его на хороший аппетит не спишешь, но дети шевелятся в животе как бабочки. Удивительное чувство, хочется отрастить крылья и взмыть над грешной и осуждающей землей.
– Месяц? Два? – равнодушно хмыкнула я. – Узнали и узнали.
– Вы не понимаете, ваше высочество, последствия вашего безрассудства?
– Да бросьте, – я легкомысленно махнула рукой. – Все, что меня интересует, это рождение здоровых и крепких малышей.
Если узнали, что их двое, значит, уже бьются крошечные сердечки, и я с улыбкой, которую дама, вероятно, назвала про себя придурковатой, посмотрела ей в глаза. И решила, что в глазах добропорядочной женщины я выгляжу девицей очень легкого поведения. Без сомнений, в глазах семьи я выгляжу точно так же, и настроение мое упало.
Не потому, что меня заботило мнение кого-то, кого я пока не знала. Но власти у этого кого-то хватало, чтобы не только удалить меня черт знает куда, но и приказать забрать детей силой. Вполне может быть, что после родов я буду не в состоянии помешать.
– Помогите мне. Его величество хочет всеми силами замять скандал. Не знаю, как ему удастся решить вопрос с моим браком, но что-то придумает, он же политик. С детьми меня намерены разлучить. – И на немой вопрос я пояснила: – Моя будущая мачеха любезно выложила все планы моего отца. Я с ними не согласна.
– Графиня Потоцкая мудрая женщина, – неожиданно для меня заметила дама, покачав головой. – Я всей душой скорбела по вашей матушке, но брак его императорского величества с графиней, возможно, спасение для всей империи. И дело не в том, что династии нужен наследник.
И вашим, и нашим, поняла я. Дама этого не скрывает, и это не откровенное двуличие, а способ выживания. Или она выживет, или ее выживут.
– Иными словами, вы не пойдете против графини Потоцкой, – я запахнула пеньюар, прошла к столу и села. Есть мне уже не хотелось, зато разболелась пострадавшая при аварии нога. – Уже известно, что случилось с поездом?
Откуда бы я ни ждала беды, она может настичь меня внезапно. Если крушение было не чьей-то халатностью, а покушением, мне стоит принять предложение пересидеть у черта на куличках срок, оставшийся до родов, и настоять, чтобы со мной оставили сестер.
– Все, что я знаю, слухи, – заупрямилась дама, и мне захотелось запустить в нее вилкой. Она настолько близка к семье правящего императора, что слухи – приватные беседы за завтраком. – Его императорское величество себя казнит за торопливость.
Я все-таки взяла со стола нож, перевернула его рукояткой вниз и несколько раз требовательно постучала.
– Они считают, – нехотя выдавила дама, не уточняя, кто «они», я сделала вывод, что инженеры. В это время не было и быть не могло комиссий в полиции и министерствах. – Состав превысил скорость и потерял управление. Погибло много людей, к счастью, в вагоне прислуги.
Я скрипнула зубами, заставив себя сперва перевести ее бесчеловечные слова на нормальный язык. «К счастью» – потому что могла погибнуть императорская семья. Наследников нет, а значит, смута была бы неминуема.
Нож выпал у меня из рук, глухо звякнул о сияющий паркет. В нашем вагоне погибли два человека. Княжна Нина и Александра. Не два – четыре, но что-то щелкнуло у демиурга в его безбашенной голове, и он в последний момент выдернул старшую дочь императора из-под схлопнувшихся будто картон металлических стен, вложил в обессиленное тело первую попавшуюся осиротевшую душу – женщины в самом расцвете сил, с богатым жизненным опытом, чей искалеченный труп остался лежать в горной далекой деревушке под руинами гостиничного ресторана. Три сердца забились вновь, и жизнь продолжалась.
Мне предстоит прожить эту жизнь.
– Я не хочу от вас больше слышать подобных людоедских заявлений, – отрезала я и отпнула упавший нож под стол. – И прошу представить мне завтра же список погибших. Узнайте все про их семьи, про их материальное положение, и посчитайте, какую сумму мы должны платить им ежемесячно, чтобы и дети, и старики жили достойно. Что вы так смотрите, я что, от вас многого прошу?
Будет замечательно, если ты мне еще и представишься, но об этом, похоже, не стоит даже мечтать.
Я оказалась в ситуации, с которой непросто справиться. Значит, я буду делать то, что могу, чтобы окончательно не рехнуться.
Из двадцать первого века с его шестнадцатичасовыми перелетами, фотографиями с поверхности Марса, связью, доступной практически повсеместно, человеческими органами, печатаемыми на принтере, и бесконечным потоком информации, неважно уже, фальшивой или правдивой, меня откинуло на сто пятьдесят лет назад. Здесь все еще не говорят вслух о том, что кто-то когда-то счел постыдным, за этикетом прячут невообразимую грязь, считают, что отнять у матери детей – совершить благо и с облегчением вздыхают, узнав, что старуха с косой насытилась простолюдинами.
Мне нужно всему учиться заново. Я не хочу, но у меня нет другого выбора. В отместку я могу бить эту реальность наотмашь, совершая поступки, о которых здесь и сейчас помыслить никто не может.
Меня затянут в корсет и заставят улыбаться на потеху ликующим верноподданным, даже если сердце мое будет рваться от горя. Я воплощаю чужие амбиции, я материал, политический капитал – с подмоченной, правда, репутацией, но вряд ли обо мне забудут насовсем. Значит, своим положением я буду пользоваться не меньше, чем те, кто имеет рычаги давления на меня.
– Я попрошу принести мне одежду.
Пока ты будешь за ней ходить, я узнаю, что написал мне князь Минич. Может, пойму, кто он такой. Тоже, наверное, бесполезный, как и эта мадам. От доктора только толк и есть.
– И я хочу немедленно поговорить с его величеством.
– Ваше императорское высочество, это невозможно, – тихо, но твердо ответила дама, и я нахмурилась. – Его императорское величество и великие княжны уже отбыли в столицу. Вы останетесь здесь до самых родов. Простите, ваше императорское высочество.
Итак, я погрязла в злобном самоедстве на полчаса. Ругая себя за потерянное напрасно время, я позволила надеть на себя нечто, напоминающее комбинацию, панталоны, чулки, турнюр, подъюбник, нижнюю юбку и наконец платье. С каждым чертовым предметом гардероба я тяжелела на килограмм, платье стесняло движения, было мне, разумеется, мало и не сходилось на животе.
– Ваше императорское высочество, – негромко взмолилась одевавшая меня Глафира Порфирьевна, та самая женщина, которая безотлучно сидела возле моей постели. – Если бы вы надели корсет…
– Исключено. Посмотрите, что еще есть, – и я кивнула на сундук, который по моей просьбе принесли в комнату.
Глафира Порфирьевна, увидев, как изменилось мое лицо, виновато запричитала, что мои вещи удалось спасти не все, сундук – единственное, что не сгорело, но мне еще невероятно повезло, поскольку… на этих словах княгиня Самойлова, Анна Николаевна, вот я и узнала имя моей надзирательницы! – предупреждающе закашляла, Глафира осеклась, а княгиня вышла. Мне показалось – чтобы не быть причастной к тому, что Глафира проболтается.
Но Глафира оказалась кремень и делала вид, змея, что не слышит ни моих прямых вопросов, ни хитрых намеков. Или же я разучилась хитрить.
Обозленная, я высказала Глафире все, что у меня накипело. Отправлять людей в огонь для того, чтобы вытащить какой-то сраный сундук с барахлом, мне казалось преступным. Глафира, бедная, так и села с моим исподним в руках, и черт ее знает, что она навоображала себе, услышав от дочери самодержца слово «сраный».
– Есть такое платье, как на вас, Глафира Порфирьевна? – поинтересовалась я, и Глафира, умудрявшаяся копаться в покореженном, даже обгоревшем сундуке с совершенно прямой спиной, вздрогнула, не торопясь, выпрямилась, повернулась, помотала головой, и от меня не укрылся стыдливый румянец на ее щеках.
Что я такого спросила, черт возьми?
– Высшие силы с вами, ваше императорское высочество, – растерялась Глафира Порфирьевна. – Сии фасоны носили, когда вы еще девочкой были. Откуда такое.
– У вас есть еще? – я изо всех сил постаралась не закатывать глаза, напомнив себе, что Глафира не виновата ни в церемонностях, ни в том, что я, как выяснилось, одевалась по моде. – Если еще такое же платье, как на вас? Если есть, то несите. Оно мне будет как раз.
Как бы ее императорское высочество ни чудила, возражать ей себе дороже, и Глафира ушла, а я подумала, отвязала турнюр, бросила его на кровать и рассмотрела корсет. Значит, дура-Аликс даже не носила платья устаревшего фасона, а утягивала живот. Чем она думала, у нее вообще были мозги, или голова ей была дана, чтобы есть, целоваться и носить, когда нужно, на ней корону?
Я швырнула корсет к турнюру, обняла руками живот. Будь я одна, поступила бы, как один мой современник, самый что ни на есть настоящий принц. Но то, что мог позволить себе образованный парень двадцать первого века, вряд ли могла позволить себе я. Уровень жизни упадет несравнимо, а детям я не просто хочу дать самое лучшее, я в зубы настучу любому, кто попробует откусить кусок моего пирога. Сестры малы и вряд ли станут сражаться со мной за благосостояние, а мачеха витиевато намекала, что мне надо присмиреть и уступить ей место. Как бы не так, не то чтобы мне важен трон, сама сиди на этом чертовом троне, если сумеешь, но жилье, деньги, возможности – это все принадлежит моим детям.
Мальчики или девочки, или сын и дочь? Главное, чтобы они родились здоровенькими и в срок. Здесь никто не поможет, если вдруг что-то пойдет не так.
Я хлопнула себя по лбу. Со всеми тревогами я забыла про письмо князя Минича, будь он неладен, а момент прочитать его был подходящий.
Князь был дурак, хотя я понятия не имела, кем он вообще является. Записку мог прочитать любой, и Лиза наверняка это сделала, а узнать, заглядывал ли кто в письмо, возможности не было никакой. Как нацарапал, так и сложил, запечатал бы хоть сургучом для верности, но нет. Знакомцы у Аликс были такие же бестолочи, как и она сама.
«1615 dil ma perle».
Что же, зато для всех любопытных это такой же ребус, как и для меня. Я сунула записку в кошелек, мысленно пожелав князю вместе с ней куда-нибудь исчезнуть.
Вернулась Глафира, принесла мне нормальное, с моей точки зрения, платье. Да, оно было не новым, воняло горькой травой, зато прекрасно собиралось под грудью и не давило на живот. К нему прилагались подъюбники, еще похуже, чем тот, что напялили на меня, и я клацнула зубами так, что бедняжка Глафира была готова провалиться сквозь землю.
Я набросила на плечи плащ, отороченный мехом, подумала, взяла кошелек, сунула его за пазуху и вышла. Осмотрюсь, что станет моей тюрьмой, решу, стоит ли мне оставаться.
Воздух был морозный и терпкий, небо низкое, деревья посбрасывали листву, клумбы в саду осиротели. Не сказать, что княгиня абсолютно не смотрела за садом, но, скорее всего, наскоро нашуршали, когда приехала императорская семья. Дорожки почищены, но выложены небрежно и давно, часть камней повылетала с тропинок, и от греха подальше их убрали. Вазоны никто не белил уже несколько лет, грустные статуи посерели, в фонтане плавала дохлая мышь. Столь же заброшенным казался и особняк – одноэтажный, каменный, основательный, но облупившийся. Не то чтобы человек с неплохим состоянием непременно должен дрыхнуть на дизайнерской мебели и есть с тарелок не из масс-маркета, вовсе нет, не все помешаны на интерьере, удобно жить, и ладно. Но у богатого человека не будет протекать крыша и совершенно точно не будет разбито окно, потому что комфорт и безопасность это не про субъективный уют и красоту.
Хозяйственные постройки стояли в отдалении и выглядели еще более убого, чем господский дом. Пока я проходила по комнатам, состояние имения в глаза не бросалось – наоборот, все выглядело броско, а снаружи запустение и заброшенность скрыть не вышло. Дверь курятника была нараспашку, по двору бродили мокрые куры, и в супе эти тощенькие экземпляры смотрелись бы очень невесело. Крестьянка гремела ведром, но меня не видела, я улучила момент и заглянула в коровник. Меня приветствовали тоскливым «му-у».
– …то, Матрешка, коли барин на карты царские деньги не спустит, то и поправим, глядишь, дела, – услышала я и судорожно заметалась. Никто не погонит меня со двора, смелости ни у кого не хватит, но чужой разговор – информация, которой мне так не хватало, и пусть как можно дольше и откровеннее говорят.
Едва не поскользнувшись на коровьем дерьме и подумав, что, в общем-то, в большее дерьмо я вряд ли вляпаюсь, я заскочила за открытую дверь. Даже если застанут и посчитают оскорблением, проглотят. Мое положение незавидно, зато я могу им козырять.
– Долго великая княжна-то пробудет? – раздался второй голос, совсем девчоночий. – А что, она сильно болеет?
– Сильно, не сильно, – проворчала первая женщина. – Ты, Матрешка, языком-то не мели.
Она загромыхала ведрами, я застыла – не в коровник направляются? Нет, остались пока на дворе, надолго ли.
– Одним глазком бы взглянуть! – мечтательно протянула Матрешка. – Мыслимое дело, сама великая княжна!
– Да такая же баба, как мы с тобой, – незло рассмеялась женщина. – На-ка вот, подсоби, да не пролей смотри! Что тебе княжна, вон на барыню нашу глянь. Ты вот за Егорку все замуж хочешь, а что барин, что Егорка – одна беда. Лучше уж как Полкан мой покойный, да где тебе Полкана такого взять. Цы-ы-ыпа-цыпа-цыпа!..
Оголодавшие куры со всех ног понеслись к зерну, хлопая крыльями и громко матерясь. Их хриплое квохтанье напоминало попытку завести давно погибший движок моторной лодки.
– Скажешь, тетя Лукерья, – всхлипнула Матрешка. – Дядя Полкан, он же кривой, хромой был!
– А зато не бил! – рявкнула на нее Лукерья. – Барыню давеча видала? То-то. Как я девкой рыдала – не передать. Кривой, хромой, а зато как стерпелось – добрый да ласковый, работящий, ни минутки без дела не сидел! Да у меня лучшая изба была, а хозяйство какое! А детки? Из одиннадцати ни один не помер, все в люди вышли. А Егорку твоего лупить самого, пока дух не вышибешь, да куда тебе, ему бы Марью в жены, чтобы оглоблей, чуть что, поперек спины.
Интересные нравы, но выводы Лукерьи мне нравятся. Вот кто определенно понял жизнь. Но выходить я все-таки не рискнула. Корова опять замычала, и мне пришлось вжаться в стену – Лукерья зашла, начала возиться возле стойла, я стояла, стараясь не дышать.
– А барыню барин пошто бьет? – прозвучал голос Матрешки прямо за дверью.
– Да не твоего ума это дело, трещотка, – осекла ее Лукерья, а Матрешка вошла в коровник, встала ко мне спиной, и я видела только ее грубое серое платьице и толстенную золотистую косу. Не такая уж она и девочка, как показалось, лет пятнадцать-шестнадцать ей есть. – Пошто бьет… Может, при княжне-то и присмиреет. Царские мужики весь барский дом перерыли, все избы, а кольца так и не нашли. Пропало кольцо, а нам и слава небесам, что взятки гладки.
Она, заинтриговав меня сверх всякой меры, с грохотом поставила очередное ведро, вышла на двор, и я оглохла от куриного протеста. С руганью Лукерья ловила курицу, а когда наконец охота увенчалась успехом, кликнула Матрешку «башку рубить», я осталась в коровнике одна, и загадок у меня прибавилось.
Что за пропавшее кольцо и почему крестьянки рады, что его не нашли? Первая мысль – с них сняли подозрения в краже, вторая – если у моих гостеприимных хозяев так плохи дела, то не они ли присвоили то, что плохо лежало? Но красть у императора, а судя по тому, что обыск устроили «царские мужики», так и было, – это надо окончательно рассориться с головой и даже допускать, что ее вовсе лишишься.
Мой коронованный батюшка щедр, с досадой подумала я, раз отстегнул на мое содержание, но даже холопы догадываются, куда эти деньги пойдут. С этой мыслью я вышла на улицу и вытащила кошелек, чтобы еще раз прочитать записку. Чем черт не шутит, вдруг свежим взглядом я увижу в ней скрытый смысл.
Я зажмурилась, поморгала, сунула в кошелек тонкие нежные пальчики. Записки не было, словно я ее туда не клала, но я ведь еще из ума не выжила?
Я попыталась вспомнить, приближалась ли Глафира к моей постели. Нет, я бы заметила, значит, записка здесь, надо искать получше. В сердцах я защелкнула кошелек, а когда открыла снова, то сразу зацепила ногтем оторванную подкладку, и там, укромно, и лежала записка.
«1615 dil ma perle».
Глава шестая
Яснее ничего не стало. «Perle» – это жемчужина, но «1615 dil ma» оставляло массу вопросов. Я повертела записку, посмотрела ее на свет, подумала, что на бумажке достаточно места, чтобы написать важное лимонным соком или молоком.