Вдовье счастье
- -
- 100%
- +
– Послушайте, что я скажу вам, Вера Андреевна, – затараторила она негромко и на первый взгляд убедительно. – Детей мы с Петром Аркадьевичем не оставим, все внучатые племянники. Мальчиков, как подрастут, в корпус определим, а Лизоньку – в пансион. Не пропадут.
Я зыркнула на нее. На лице сострадание и готовность облегчить мою участь, в глазах непонятный мне пока алчный огонь. Я боялась задавать вопросы, боялась, что скажу что-то, что Вере должно быть очевидно, но дама была готова болтать без умолку на мое счастье, главное, чтобы не вовремя не вынесли гроб.
– Ох, милая Вера Андреевна! – дама отцепилась от меня, но лишь для того, чтобы горестно всплеснуть руками и бережно промокнуть уголки сухих глаз. – Вы только Петру Аркадьевичу три тысячи должны. С прошлого марта не отдаете, как после Гришенькиного рождения первое платье для выхода в свет пошили.
Я осталась внешне бесстрастна.
Мне попадались разные занимательные статьи, и я, естественно, не знала, насколько допустимо им верить. Раскольников убил старушку-процентщицу из-за трехсот семнадцати рублей или трехсот двадцати тысяч на современные мне деньги. Хлестаков получил от городничего взятку, равную двумстам тысячам – не те масштабы коррупции были в уездном городке, ой не те. Левша заработал восемьсот тысяч – что было более чем справедливо, Герман мог выиграть два с половиной миллиарда рублей… не свезло. Прочие цифры я не помнила, да и мир этот – не наше прошлое, но порядок цен я представить могла. Грубо взять один рубль к тысяче, и можно осесть в снег, потому что Вера должна три миллиона рублей. Впрочем, паниковать преждевременно, если учесть, сколько добра в доме можно выставить на торги.
Каких-нибудь пару дней назад я отправляла эти три миллиона, увидев объявление благотворительного фонда, и закрывала своим переводом сбор средств на операцию ребенку. Для меня эта сумма была неощутима. А теперь?
Три миллиона на платье. Дура.
– Решайте, милая, – добавила моя нежданная доброжелательница с угрозой в голосе. – Я у смертного одра Григория вам говорила, или обитель, или двор.
А вот про двор она упоминала уже не первая, и если она имела в виду двор императорский, как деверь, а не барский, как Лукея, то самое время потеряться в догадках: почему Вера отвергала этот вариант? Статс-дамам платили неплохо. Да, я не смогу быть рядом с детьми, но у меня появятся деньги, чтобы оплачивать им няню, кормить их достойно и постепенно выплачивать долг. Придется пожертвовать либо благополучием детей, либо чувством собственной важности как образцовой матери, но выбор однозначен. Черт, я брала кредиты на развитие бизнеса в банке и в долг у братвы, но я отвечала за свои действия, сейчас же на мне повисли невообразимые суммы, спущенные на сущую ерунду.
Кроме двора и обители, какие еще есть возможности выкрутиться?
Муж должен оставить наследство, и если все работает так же, как в нашем мире, я могу его не принимать, и кредиторы будут решать свои вопросы за счет вырученных от продажи имущества средств. Если я не единственная наследница, если жена в этом мире вообще ничего не наследует, а только дети – а вот тогда объяснимо желание приятной во всех отношениях дамы отправить меня в монастырь, а детей забрать под свое крыло, пока маленькие, а потом просто избавиться от них.
Нет, моя дорогая, шиш.
– Я знаю, что есть и другие варианты, – отозвалась я с прохладцей и сознательно соврала: – Мне о них уже говорили. Я над ними подумаю.
– Кто говорил! – дама опять захлопала крыльями. – Леонидушка? – И она выразительно стрельнула глазками в сторону моего деверя, который так и стоял у распахнутых дверей и усиленно делал вид, что его ничто происходящее не касается. – Милая, не связывайтесь вы с ним, он вас загонит в долговую яму!
Ах, значит, долговая яма на данном этапе мне еще не грозит? Это потрясающая новость, но улыбаться, Вера, когда в дверях показался гроб с телом твоего бесконечно любимого мужа, не стоит.
Пастырь изящным движением отправил гроб прямиком на мою коляску. Лошаденка оглянулась на домовину и коротко заржала, жалуясь, что судьба ее и без похоронных процессий не фунт изюму. Все присутствующие, кроме лошади, тут же почему-то обернулись ко мне, и я растерялась.
– Вера Андреевна! – окликнула меня дама. – Где дети, ехать пора, да вон местечко для вас еще осталось!
– Дети… не поедут, – выдавила я, догадываясь, что решение мое не брать их на похороны было правильным. Местечко, на которое указала моя чрезмерно заботливая родственница, подразумевалось на моей коляске. Детям же, по моему глубокому убеждению, соседствовать даже с самым горячо любимым ими покойником абсолютно ни к чему.
Кем бы ушедший в мир иной человек детям ни приходился, им не стоит знакомиться со смертью так рано. Тем более что, и я это помнила четко, мои дети ни разу не спросили, где их отец.
К лучшему, несомненно, это все к лучшему. То, что родители относились к детям с традиционной для этого века прохладцей, что все их общество – грубая небрежная нянька, что матери они стеснялись, дичились и называли ее на «вы», а отца хорошо если узнавали в лицо. Легче начинать все сначала, а кое-что можно удачно обойти, как смерть моего мужа.
Моя бабушка завоевала мою любовь, хотя ей было сложнее. Я знала родителей, любила их, была к ним привязана. У меня отличный учитель, главное – вспомнить ее уроки. Шаг за шагом, слово за словом, день за днем, и мои дети забудут, что когда-то их мать требовала от них беспрекословного повиновения, тишины, подчинения даже для взрослых абсурдным правилам. Я стану, должна, обязана стать для них человеком, который всегда будет на их стороне.
Я понаблюдала, как открывает ротик дама – совсем как рыбка, уткнувшаяся в аквариумное стекло, запахнула шубу и пошла к коляске.
– Да что вы! Как можно, Вера Андреевна? – опомнившись, закудахтала мне вслед дама, я посмотрела на пастыря – как он расценит мое решение? – но ему формальности были безразличны, он не спеша побрел в авангард похоронной процессии. Я заключила, что присутствие детей, несмотря на предупреждение Лукеи и квохтанье дамы, выдуманная людьми дурная традиция. Никто не грозился объявить моих детей байстрюками, кроме досужей молвы – а на нее мне плевать.
Я, проклиная неудобное платье и тяжелую шубу, без посторонней помощи взобралась на свободное место рядом с гробом – пастырь разместил домовину одним концом на сложенном капюшоне, другим она заходила на место кучера, и Ефимке я посочувствовала больше, чем себе. Мне пришлось забиться между гробом и бортиком, но места хватило. Холодно будет сидеть на открытом ветру, но если поднять воротник и спрятать руки в широких рукавах шубы, не критично.
Все обрадованно засуетились, как это обычно бывает на похоронах, где до покойного никому откровенно нет дела. Дама и ее муж сели в одну коляску, мой деверь – в свою, стоявшую дальше всех, вертлявый юноша – в третью. Пастырь взмахнул руками, подошел Ефимка, взял поводья моей понурой лошади, и мы тронулись. По свежевыпавшему, но уже поплывшему снегу, под странное мерцание воздуха над головой пастыря я провожала в последний путь человека, которого по крайней мере кто-то один беззаветно любил.
Могут ли люди в таких вещах ошибаться? Могло ли быть так, что между мужем и Верой были не самые лучшие отношения, или играть, чтобы все были уверены, что это любовь до гроба… – ха-ха, пусть нет ничего смешного – ни у кого не достанет умения?
И я должна рыдать и убиваться? Я не смогу. Что бы от Веры ни ждали.
Я сидела с каменным лицом и рассматривала серые, расчерченные стволами и длинными ветками деревьев улицы города.
Летом здесь, наверное, очень красиво, сейчас казалось, что каменные и деревянные дома зарешечены. Сугробы в половину моего роста, люди и сани, неторопливо ползущие черт знает куда. Дамы поднимали длинные юбки, месили кашу под ногами, мужчины рангом пониже скакали через лужи, господа поважнее загребали носками сапогов подтаявший снег, и штаны у них были мокрые, как и подолы пальто и шуб.
Но было теплее, чем у нас зимой. А может, тело Веры привыкло, в отличие от меня. Да, сомнений быть не может, она закалена и приучена к холоду, мне терпимо даже на полуголодный желудок, когда до сих пор болят легкие и тело, а изнеженный человек моего времени уже обрывал бы телефон скорой помощи или семейного врача. Я не только без особых последствий пережила вчерашнее происшествие… или не пережила, ведь если допустить невероятное, то в тот момент, когда я погибла в своем времени, Вера умерла здесь, и я оказалась в ее теле. Она, выходит, в моем? Тогда обречено все, чего я за свою жизнь успела добиться, но эти опасения отдавали уже серьезным психиатрическим диагнозом…
На нас смотрели. Аристократы поворачивали головы, простолюдины указывали пальцем и подолгу разглядывали. Я старалась придать лицу несчастное, потерянное выражение, и мысли о долгах способствовали.
Итак, тетка, или кем она мне приходится, по-родственному напомнила о долге. Возможно, она знает не все суммы, которые то ли мой муж, то ли Вера успешно занимали у их семьи. Леонид сказал о купце и каком-то графе, эти тоже наверняка…
Записка! Обстоятельства ее передачи намекали на скрытность и осторожность, которые и мне необходимо соблюсти. Я сунула ее в рукав, и у меня до этого момента не было возможности ее прочитать. Не потеряла?..
Глава седьмая
Что бы мне ни сказали после, я узнаю, отчего такая секретность, прямо сейчас.
Записка была лаконична. «Вера Андреевна, если решитесь вернуться ко двору, без промедления дайте мне знать. Князь В.» Я перечитала ее, свернула и сунула снова в рукав. Князь В. – не о нем ли говорил Леонид? Не граф, князь… Вышеградский. Вот это уже что-то, князь, которому я должна, заинтересован в моем возвращении, а значит, будет на что-то давить и меня шантажировать, и если он за это спишет мне долг – можно поиграть в кошки-мышки.
Я развеселилась и тут же прикусила язык, чтобы сморщиться от неприятного ощущения. У меня должна быть кислая мина, а не ухмылка человека, на чьем горбу самонадеянно рассчитывают покататься. Князь, кем бы он ни был, не знает, что вместо лапушки-Верочки ему предстоит иметь дело тоже, конечно, с Верой, но кто из нас кому злобный крокодил – покажет время. Я не сомневалась, что со своей закалкой закатаю крепкой трубочкой любой зловещий план и любому князю воткну его в такое место, которое в приличном обществе не стоит упоминать.
Меня обдурил бы еще мой первый работодатель, мной закусила бы наша рыночная «братва», друг мой княже, и если я в несерьезные восемнадцать лет смогла с ними договориться и дать понять, что я чего-то стою и на меня можно делать ставки – беги, просто беги. Но прежде я отыграю долг назад, и не обессудь, что ты останешься у разбитого корыта.
Процессия сворачивала, выходила на широкие улицы, совалась в тесные переулочки, протискивалась сквозь мешанину людей и коней на кричащих площадях, над головой пастыря сияние разгоралось все ярче, и прохожие останавливались все чаще и все дольше смотрели нам вслед. Это все что-то значило, но мне было недосуг наблюдать за местной магией и за реакцией людей. Я прикидывала, что сделаю, как только вернусь домой.
Пройду по всем комнатам с прислугой, посмотрю, что можно продать как можно скорее. Разберу бумаги мужа, найду всех кредиторов и встречусь с ними в ближайшие дни, пока Ефимка, которому я, судя по всему, могу доверить такое дело, хотя у меня все равно выбора нет, будет реализовывать барахло. Мебель, шмотки, это все в перспективе должно как-то поправить мое кошмарное материальное положение. После этого я выставлю дом на продажу – его слишком дорого содержать, даже если бы у меня были средства.
Можно отправиться к поверенному или аналогу юриста и выяснить, что будет, если я не приму наследство мужа. Нужно узнать, если ли здесь понятие совместно нажитого имущества, разобраться, что принадлежит лично мне или что пусть приобретено в браке, но никому об этом не известно, а стало быть, я могу такое имущество выдать за свое. Та еще авантюра, но попробую.
А потом, разумеется, поеду во дворец. Если императрица, как утверждал Леонид, оттает, я вернусь к обязанностям статс-дамы, и у меня появится доход.
Дети… У меня не выйдет посвятить себя им и одновременно пытаться уладить ситуацию с долгами. С этим надо смириться, это надо принять и пообещать себе, что я все наверстаю чуть позже. И, кстати, судя по тому, что моему мужу давали деньги, он считался платежеспособным? Рассчитывали, что он все отдаст?
А если дом уже в залоге?..
Вопросов было больше, чем ответов, и каждый порождал все новые и новые, а город кончился, мы выехали в чистое поле, и процессия катила теперь по недавно накатанной колее. Мы были не первые, кто явился этим утром на кладбище – на поклон.
По обеим сторонам колеи торчали из сугробов кусты без листьев, но с крупными ягодами красного цвета. Ефимка по колено проваливался в снег и лошаденка изнемогала. На меня опять накатили тоска, безысходность, беспомощность, страх, все, что сцапало меня в свои клешни вчера при первой встрече с пастырем. Все вокруг дышало безнадегой – небо, снег, кусты и даже ветер, холодными смешками дувший мне в лицо, но я держалась. Это ощущение, фобия, как бывает на высоте или в замкнутом помещении. Это не страшно, не опасно – неприятно, но неприятно, Вера, только тебе…
Тишина поглощала. Казалось, что даже звуки здесь не слышны – скрип полозьев затухал и вяз как будто в вате. Лошади и те переступали осторожно, задерживая дыхание. От этого места веяло пустотой и было страшно сказать хоть слово.
Мы остановились внезапно посередине огромного поля. Была белая гладь и впереди скалы – песчаник, которому неоткуда здесь взяться и который неизвестный монстр снизу доверху искогтил, а небо милосердно присыпало снегом, пряча от взора людского чудовищный гнев. Красные ягоды на изувеченных скалах как капли крови, тучи кроют нас туманным сырым покрывалом, тихо, как в безэховой камере, и от мгновенного помешательства меня спасало лишь короткое фырканье лошадей.
Сияние над головой пастыря стало красным и отразилось от низкого неба, он повернулся ко мне, все начали торопливо покидать насиженные места, и я тоже сползла, не понимая, что будет дальше происходить и что мне делать. Это называется «поклон», но почему?
Люди встали в полукруг с понурыми лицами – баре впереди, прислуга подальше, пастырь поднял гроб в воздух, и дама первая бухнулась на колени в снег, а за ней попадали остальные, включая слуг. Последним, даже после меня, примостился Леонид, а я подумала – вот в этой церемонии должны принимать участие дети? Дикость.
Головы всех собравшихся, кроме пастыря, были опущены низко-низко, но я не могла отказать себе в удовольствии посмотреть, чего ради мы все собрались. И, конечно, мне стало жутко, гудело в ушах, хотелось сорваться и убежать, но сил не было, свело шею, перед глазами заполыхали круги и заболели глазные яблоки от напряжения, но я увидела, как красное сияние пошло на озеро, бесшумно ломая лед, как следом за ним, опускаясь все ниже, поплыл гроб, и как тревожно смотрел на это все пастырь… что-то, наверное, шло не так, и этому помешать он не мог, а хотел бы, но и от нас ничего не зависело. Лед ломался, почти дошел до самых скал, и гроб уже задевал полынью, выплескивалась вода и лизала красную тряпку, и когда я уже решила, что мой муж упокоится в озере, красное сияние ослепило на миг и пропало, а домовина исчезла в скалах.
Ее просто не стало, словно там был портал в новое измерение. Нетронутый снег на скалах, непотревоженные кусты, и полынья затягивалась и срасталась с негромким треском, а липкий холод в моей груди все не давал нормально биться сердцу.
Пастырь повернулся к нам, точнее, ко мне, подошел, и я догадалась, что можно наконец выпрямиться и встать.
Одной проблемой в моей новой жизни стало меньше.
– Простила Всевидящая, – так, чтобы не слышали остальные, сказал пастырь. – Простила и приняла. Перед ней грех велик был, да вы знаете… За то он отплатил.
Ничего не понятно, но я кивнула. Прежде пастырь говорил, что я считала кончину мужа несправедливостью, теперь выясняется, что мой супруг нагрешить перед смертью успел знатно.
– Три золотых десятины пришлете, – деловым тоном закончил пастырь, коротко поклонился мне и пропал. На том месте, где он стоял, остались следы.
Я едва не заорала. И последнее, что я бы хотела, это еще раз пересечься с местными служителями культа. Проклятая магия, на что она еще способна?
Ко мне никто не подходил, никто друг с другом не разговаривал. Я забралась в экипаж, жестом указав Ефимке сесть на козлы. Мы ехали теперь последними, когда мы покинули территорию кладбища, тетка, наклонившись к мужу, начала ему что-то убежденно говорить.
– Ефим? – окликнула я, он повернул ко мне голову. – Завтра пойдешь… на рынок, к купцам, не знаю куда, возьмешь вещи, что я соберу. Продать сможешь?
Ефимка кивнул и отвернулся. Я подивилась его уверенности, но оказалось, что кучеру тоже нужно следить за движением и нельзя полностью полагаться на лошадь. Второй раз он обернулся, когда мы выехали на достаточно свободную, полупустую улицу, а экипажи впереди отъехали на значительное расстояние.
– Продать-то продам, барыня, – неожиданно густым басом сообщил Ефимка, – только много же не дадут. С десяток серебра наберется.
Я нахмурилась. Это была не то чтобы неприятная новость, но она не вязалась с тем, что я видела, а Ефимка уже повернулся, потому что тихая улица кончилась, ему пришлось и покрикивать, и переругиваться с другими возницами, и я пришла к выводу, что безмолвная дорога на кладбище была потому, что печальный пункт нашего назначения был всем очевиден…
С десяток серебра, сколько бы это ни было, это провал, потому что за экипаж Леонид просил у меня больше. Еще и долг пастырю, и как быть, вот кому я не могу не заплатить, так это церкви – или как она называется. Не с их возможностями, я же отлично представляю, с кем я могу играть, а с кем нет. Несмотря на милый невзрачный вид, местный пастырь меня похоронит в прямом смысле слова так, что концов не найдешь.
В городе я, конечно, путалась, все дома были для меня одинаковыми, люди, ехавшие навстречу, пугали, но печальный прогноз Леонида не сбылся, купцу Парамонову было не до того, чтобы вытряхивать меня из повозки уже по дороге с поклона. Пропал из виду экипаж молодого человека, потом свернула в проулок коляска Леонида, повозку тетки я упустила давно, и думала я не о том, чтобы собрать родственников, посидеть и помянуть покойного мужа, да и вряд ли здесь была такая традиция, судя по тому, как резво все разбежались. Беспокоило, чем я буду кормить детей, волновало, как скоро у меня появится молоко и есть ли дрова в доме на ночь.
– Ефим? – крикнула я чуть ли не с отчаянием. – Есть чем дом топить?
– Так есть, барыня. – Я выдохнула. – На пару дней-то дров хватит.
Из этого дома надо съезжать. Я преисполнилась решимости разобраться с вещами и новой квартирой как можно скорее.
Мой дом, особнячок, который я не сразу узнала – с одной стороны он выглядел одноэтажным, с другой над окнами первого этажа шел еще ряд окон, кажется, это называлось антресолями – возник неожиданно. Я ощутила голод и уже знакомую тяжесть в груди, превосходно, сейчас я покормлю ребенка, немного позанимаюсь с детьми, и за дело. Никто кроме меня не сделает то, что предстоит. Лукея и Палашка будут в ужасе, но мне от них нужно лишь беспрекословное подчинение моим распоряжениям.
Коляска тетки стояла перед подъездом, капюшон был поднят, и пока Ефимка втискивался на свободное место в сугроб, дядя, или кто он мне, Петр Аркадьевич, вышел из экипажа, подошел, встал неподалеку и ждал, озабоченно поигрывая бровями. Пенсне его подскакивало, того и гляди выпадет прямо в лужу. Тетка пряталась в коляске, что утешило – значит, приехали не поминать.
Может быть, он даст денег, подумала я. Надежда слабая, но почему нельзя помечтать, и лучше бы это была полтина серебром, чем прощение тех клятых трех тысяч. Я вышла, зацепив платьем какой-то выступ, но повезло, не упала, а вообще нужно привыкать к тому, что за мной волочится тяжелая неудобная ткань…
К стольким вещам, бессмысленным, ритуальным, отжирающим час за часом новую жизнь, необходимо привыкнуть.
– Вера Андреевна, голубушка, – Петр Аркадьевич так дружески развел руками, что на мгновение мне показалось – он сейчас предложит мне план спасения. Например, скажет, что у него есть покупатель на дом. – Понимаю, не к месту и не ко времени, но с долгами Григория, так и быть, я повременю. Все же племянник, первенец моего родного брата.
Начало мне не понравилось, но я ждала, с непроницаемым лицом кутаясь в шубу. Интересно, смогу ли я обойтись без нее и сколько за нее можно выручить?
– Но из дома, милая, я вас попрошу съехать, – все с той же участливой улыбкой продолжал Петр Аркадьевич. – Сроку вам даю на все пару дней, я вчера с Артамоновым говорил, он готов дом для дочери выкупить, и пока он иного не нашел, не тяните. И в детской, Вера Андреевна. Кроватки старших дарю вам, а колыбельку оставьте, дочь Артамонова, сами знаете, вот-вот разрешится от бремени…
Я слушала его и теряла под ногами опору. Это не просто крушение всех моих планов – это настоящая катастрофа.
Лучше бы мне умереть еще раз.
Глава восьмая
У меня ничего нет. Я не только в долгах, я нищая, и хорошо, если хоть что-то в доме принадлежит мне.
Петр Аркадьевич поклонился и направился к коляске, я же не понимала, как дальше быть. Мне нужно что-то сделать – что? Закричать, завыть, начать рвать на себе волосы, но чем это поможет, чему, как? Неужели никто из слуг не предполагал такого исхода, или наоборот, все все знали, и вчерашние слова Лукеи не от лукавого? Неужели это я чересчур оптимистична?
Я брела через чужие роскошные комнаты, подметая полами платья и шубы паркет и ковры. Я шла как королева на эшафот, отмечая – пианино, стол, стулья, ваза, еще одна ваза, кушетка, люстра, канделябры… Если я попытаюсь все это продать? Вот о чем говорил Ефимка – с десяток серебра… Моего добра на десяток серебра. Значит, мне придется украсть, но надо заручиться поддержкой слуг. Для дяди я свалю все на мужа, покойник стерпит.
Я остановилась на пороге детской и слушала, как Лукея бормочет что-то, покачивая кроватку Гриши. Вера назвала младшего сына как мужа. Когда она рожала детей, она сознавала, что обрекает их на нищету? Чем думала эта безмозглая красивая дура, что сразу после рождения малыша занимала на платье три тысячи?
Я нарочно громко вздохнула, Лукея обернулась, покачала головой, скрипучим шепотом с сильным сомнением спросила:
– Приняла Всевидящая?
Нетрудно догадаться, что вопрос не праздный, а из того, что я видела на поклоне, я могла заключить, что – с трудом.
– Приняла, – тихо, чтобы не разбудить детей, отозвалась я, сбросила на пол шубу и подошла к кроваткам. Все спали, и что меня особенно удивило, Лизонька и Миша, близнецы, снова устроились вместе. Лукея, заметив мои нахмуренные брови, поджала губы и принялась оправдываться:
– Плакала барышня-то, просилась к барчонку. Зато гляди, как спит сладко. А то все плачет и плачет… А день сегодня такой, что я…
– Помолчи, – оборвала ее я. – Как дети проснутся… Нас из дома гонят, Лукея. Дали два дня сроку. Как дети проснутся, пройдешь по дому с Палашкой, соберете все, что мое и барина покойного, сложите… да хоть в моей спальне на полу. Платья, драгоценности, посуда, все что найдете. Отберу самое важное, без чего мне не обойтись, прочее Ефимка продаст.
Слова давались с трудом, не выходило сосредоточиться. Была бы я одна, не колебалась – взяла все, что посчитала необходимым, отпустила прислугу и ушла. В холод, в голод, какая разница, однажды я так уже покинула родное гнездо.
Что я могу, что я умею? Шить, но мое умение не стоит ломаного гроша, портные, особенно хорошие, люди не просто зажиточные – богатые, и я могу, конечно, напроситься в обучение, но будут ли платить подмастерью так, что я смогу прокормить детей? Самостоятельно работать не получится ни в коем разе, не тот уровень, задавят конкуренты, а шила бы я хорошо, так задавили в прямом смысле слова.
Что я еще могу? Торговать книгами… сразу за мной в местной очереди за бесплатной миской похлебки программисты и генетики. Еще вариант – содержанка, но кому нужна содержанка с детьми, хотя если не останется выбора, лучше так, чем пасть настолько рискованно низко, что каждый вечер я не буду знать, вернусь ли утром домой. Я не считала положение содержанки позорным, как современницы Веры. Честная сделка, почему бы и нет, а если к доходам подходить взвешенно, можно безбедно существовать. Будут указывать пальцем? Да и черт с ними, но не так-то легко сесть на шею обеспеченному мужику, как полагают, конкуренция ого-го…
Лукея не пугала, она перечисляла, что ждет моих детей, если они осиротеют. Ладно. Есть императорский двор, а кроме двора – еще одно сытное место, тетушка, чтобы ее черти на том свете шомполами драли, о нем Вере уже напомнила, и не очень понятно, почему Вера отмела такое очевидное и легкое решение. В монастыре она была бы сыта и в тепле, и никто не потребовал избавиться от детей. Дети в монастыре обычное дело.