Красная омега. Часть первая. Таёжная жуть

Двуглавый комар! Чудеса!!!

Один англичанин

ТАМ, ГДЕ ЖИЛИ БЕРЕНДЕИ

Коренной ленинградец Дима Крюков, потомок известного в прошлом петербургского каналоустроителя Cемена Крюкова, обзавелся в тихвинской глубинке недвижимостью. По такому случаю в Диминой квартире на Сантьяго-де-Куба подряд два выходных со вкусом употребляли водку.

Сантьяго-де-Куба – это не город и не остров, а скромная уличка в одном из спальных районов Лнинграда. Первоначально-то она называлась не Сантьяго-де-Кубовской, а Больничной, по примыкавшему к ней крупному лечебному центру. Народу такой, скажем прямо, хреновый топоним очень претил, и он, народ, попросил власти изменить название улицы.

Городские чиновники, а было это еще при социализме, живо отозвались на просьбу трудящихся, но, к оторопи просителей, вместо кого-либо привычного имени вроде Черненко, Шкирятов, Шверник и т.п., к улице было пришпaндорено довольно экзотическое название, включавшее в себя имя Святого Иакова (исп. Santiago), одного из Христовых апостолов. Постепенно оторопь у людей прошла и взамен неё вызрела на непутевую часть сантьяговской публики. Надежда оказалась тщетной. Народ как предавался порокам, так и продолжал им предаваться. Особенно в этом деле отличались бывшие жители Ольгина и Лахты, переехавшие в город со своими гавкучими собаками, плодовитыми тараканами и кучей беспокойной ребятни. Но не только выходцы из пригородов демонстрировали наличие вредных привычек. Некоторые вполне приличные ленинградцы, например, Дима Крюков, тоже были не прочь приложиться к стопке другой

Прежде-то Дима не пил. Но тут приключились два характерных случая.

Первым случаем было то, что он женился на весёлой девушке, любительнице застолий. Ну, а если жена веселая, то и мужику не скучно. Верно же? В добавок к этому случаю приключился и второй: рядом с Сантьяго-де-Куба, на углу Луначарского и Культуры, соорудили под открытым небом большую «автопоилку», где за несколько монет, брошенных в щель любого из восьми автоматов, можно было получить кружку пива.

Пивной оазис выглядел неказисто. Его обжили какие-то потертые личности. Из зарослей желтой акации несло аммиаком. Осколки разбитых кружек хоустели под ногами. Над автоматами витал кислый запах пролитого пива. Тем не менее. Дима стал посещать этот источник дешевого алкоголя и постепенно пристрастился к пиву. А от пива до водки один шаг. Конечно, такой шаг Дима сделал. И правильно сделал, что сделал!

Когда в не очень далеком будущем приключится в стране тягучая Пертурбация, последовательно включившая в себя борьбу с привилегиями, демократизацию, шоковую терапизацию, ваучеризацию, либеризацию, дефолтизацию, реформацию, то люди от нервных перегрузок станут серийно помирать. Наибольшие потери понесут трезвенники: им будет нечем снимать напряжения. У пьющих же людей, даже при гнусной ядовитости стеклоочистителя, палёнки, рояля, образуется больше шансов пережить эту передрягу. Переживет её и Дима, правда, не без утрат.

Но это будет еще не скоро. А пока что у Крюковых выпивали. Возбужденные кутилы, в том числе и Соня, жена новоявленного собственника, не только бражничали. Под бормотание телевизора они размышляли и шумно спорили, активно прикидывая, как лучше распорядиться обретенным хозяйством. Хотя можно было бы и не напрягать извилины. Ведь не газовое же месторождение было куплено и даже не агропромышленный комплекс.

Димино приобретение являло собой всего лишь рядовую избу-развалюху, лишенную каких-либо подсобных пристроек. Разные там амбарчики, свинюшники, сараюшки давно сгнили, осели и заросли крапивой. Уцелел лишь старый рассадник, а может быть омшаник, кособокий, с трухлявыми углами, робко притулившийся к сухой березе.

В разговорах со знакомыми Дима свою ущербную хибару весомо именовал домом в деревне, а саму деревню представлял слушателям, как некое языческое, берендеево поселение, затерянное в почти священном лесу, где под вековыми соснами цветут купальные травы, а по мшистым тропам гуляют чуть ли не плюшевые звери.

Его красочные повествования о хороводах журавлей на деревенских лугах, о медвежатах, которые резвятся в виду деревни на другом берегу Черной речки, о баснословном изобилии грибов, ягод, орехов, целебных и пряных трав были настолько раздражающими, что к концу каждого такого живописательного сеанса в глазах слушателей начинала тлеть откровенно черная зависть, а на языке – вертеться злое ехидство:

– Кхе-кхе. Может там и капище есть?

– Не-е-ет. Капище отсутствует, – простодушно отвечал Дима, – но деревенские говорят, что за болотами, в глухих дебрях, встречаются ветхие навесы, под которыми стоят какие-то старые столбы. Наверное, тотемы. На некоторых из них вырезаны звериные морды.

– А, ты видел эти столбы?

– Не-е-е, ты что! Туда ходить нельзя. Местные предупреждают, что там «мертвый», заморочный лес. В нем живут «другие люди». Встреча с ними ничего хорошего не сулит

.

– Неужели иети?!

– Навряд ли. Никто этих людей не видел. Охотники лишь иногда натыкались на крупные следы, похожие на человечьи…

Дима на секунду замолкал, а затем дополнял свой рассказ подробностями типа:

– А еще в пещерах по берегам Паши иногда находят странные культовые предметы.

– Золотые!?

– Ну откуда в болотах золото? Все амулеты каменные или костяные, но это нисколько не умаляет их историческую ценность, – солидно заключал рассказчик.

Следует отметить: Дима вообще был человеком солидным и все, что делал, делал основательно. Эту жилку он, скорее всего, воспринял от своего деятельного предка, активно помогавшего Петру I обустраивать новую столицу. Кроме этой абстрактной жилки унаследовал Дима и одну реальную вещь – глиняную курительную трубку, которую, по семейным преданиям, подарил Семену Крюкову сам государь. Впечатляла трубка изображением ящерицы, ползущей по мундштуку к чаше трубки. Дима очень ценил прародительский артефакт, дошедший до него сквозь времена и бедствия и бережно хранил его вместе с другими семейными реликвиями.

Итак, Дима был человеком солидным и основательным. Поэтому никого не удивило появление со временем в его лексиконе кондовых слов типа позем, укос, паскотина, отава и т. п. По всему было видно, что он собирался всерьез заняться освоением приобретенных им в глухом Затихвинье приусадебных пространств.

Данный факт мало кого всколыхнул, так как дело происходило в самом начале 90-х, когда наш паровоз, сойдя с рельс коммунистического строительства, ошалело молотил по шпалам в радостное рыночное будущее. Вагоны яростно дергалиcя. Пассажиров трясло и жестко бросало из стороны в сторону. Тем не менее, главный Кочегар все подбрасывал и подбрасывал уголек в паровозную топку. Он был настолько убежден в способности локомотива самостоятельно вскочить на правильные рельсы и уверенно почухать в страну кисельных берегов, что публично пообещал лечь под поезд, если этого не случиться в ближайшее время. Однако, не лег… Трепло!.. Хотя, что взять с бухарика?

Как ни странно, но такая суматошная тряска многим была наруку. По всей стране, даже вроде бы порядочные люди, не говоря уже о ловкачах и пройдохах, стали азартно и открыто заниматься приватизательством и надувательством, осуществлением финансовых планов и пирамидальных обманов, то есть, стали заниматься всем тем, что еще совсем недавно презрительно-настороженно называлось спекуляцией, извлечением нетрудовых доходов, незаконными валютными операциями и жестко каралось по всей справедливости гуманного советского Закона.

Деревня, где располагалась Димина недвижимость, носила необычное наименование Камары, с ударением на втором а. У нас в стране много известных и даже знаменитых поселений. В пространственном промежутке между деревней Столбово под Тихвином, где был подписан в 1617 году мир со Швецией, и сибирским Шушенским, местом охотничьих развлечений В.И.Ленина, можно насчитать до сотни деревень, сел, станиц, названия которых о многом говорят просвещенной публике. Но наши Камары, к сожалению, в эту сотню не входят. В них ничего исторического не подписывалось, никто из великих мира сего их не посещал и, даже, легендарные советские полководцы, которые любили рождаться в сельской местности, появились на свет в других деревнях.

Итак, к данному моменту Камары в числе известных деревень не значатся, и широким массам о них ничего не известно. А, жаль! Потому, что это такое удивительное место, какого нет во всем Северо-Западном крае. Недаром один, безусловно, талантливый камарец, влюбленный в безмятежный мир Камар, поднапрягся и, преодолев вершину местной частушечной поэтики:

«Дед посеял десятину,

Хер повесил на осину…»

выдал следующие вирши:

«За розовой далью, в лесу у Черной речки

В черемухах тонет уютный уголок.

Живут там камарцы свободно и беспечно

Вдали от начальства и от больших дорог…»

Вирши понравились камарцам и они стали распевать их на мотив шлягера «За розовым морем». Вскоре эта попевка была объявлена песней-гимном Камар. Раз есть гимн, решили камарцы, то должны быть и геральдические атрибуты государственности. Мужчины, очевидно от нечего делть, срочно приступили к сочинению камарского герба.

Ель с белочкой, как символ Камар, была сходу отвергнута из-за наивности сюжета. Морду медведя тоже на одобрили: слишком серьезно. Было еще несколько предложений, но все они не прошли. Долго бы парились камарцы, не вступи в дело Александр Иванович, один из уважаемых камарских граждан. Он-то, в отличие от прочих, немного разбирался в геральлике. Он-то хорошо знал, что геральдика – дисциплина строгая, там тяп-ляп не пройдет. В семидесятые годы этот солидный джентльмен имел некую, вроде бы мальчишескую, слабость. Он собирал значки с изображениями как старых, так и новых гербов российских городов. Но это была не слабость: Александр Иванович проводил сравнительный анализ новодельных и старинных геральдических знаков.

В те годы было модно придумывать, в пренебрежение к старым гербам, новые городские эмблемы. От незнания темы сочинители считали, что герб – то очень просто, а получалась ерунда. Проистекала эта ерунда не только из-за гербоведческой безграмотности составителей гербов. Невыразительность и однообразие гербовых рисунков в большей степени обусловливалось идеологической зашоренностью авторов. Если в городских гербах царского производства в качестве гербовых фигур использовалась масса разнообразных предметов, растений, живых и фантастических существ, то в большинстве новых гербов основными элементами становились колос и шестерня. Были варианты: если в городе воняло чем-либо химическим, в герб вводилась реторта, если город стоял у моря, то – якорь или корабль. Такая простота потешала нашего собирателя значков, так как он уже прочитал книжку «Геральдика и сфрагистика», и поэтому немного разбирался в правилах составления гербов.

И потешала его не шестерня, как таковая. Он знал, что геральдика не гнушалась и не гнушается знаками, символизирующими труд. Например, та же шестерня в виде большого, зубчатого колеса с пятью спицами является одним из основных элементов государственного герба Италии. В гербах некоторых государств иногда присутствуют и иные производственные эмблемы, но все они индивидуальны. У нас же как запустили шестеренку, так по всем городам. Нехорошо это!

«Конечно, Камарам-то разные промышленные атрибуты не к лицу, – подумал наш знаток геральдики. – Здесь нужно больший упор делать не на серпы и шестерни, а на фауну и флору. И подходить к этому вопросу следует с иронией».

С подачи Александра Ивановича в качестве геральдического животного безоговорочно был принят комар, как самое кровожадное существо камарской фауны. Его снабдили второй головой и поместили на щите травчатого цвета. Такое забавное изображение не являлось пародийным повторением царского орла. Это была всего лишь фиксация аномальной камарской реальности, в которой часто встречались и растения, и животные со странными отклонениями от нормы, в том числе и комары о двух головах. Некоторые камарцы, для оттенения местных нравов, предлагали изобразить символическое насекомое на фоне резного листа хмеля, но это предложение было отвергнуто: герб должен быть лаконичным и выразительным, кроме того, лист хмеля легко спутать с кленовым листом.

В своих шести тонких лапках двуглавый комар цепко держал крупную клюквину. На данном фрукте составители герба остановились потому, что он был очень распространен в этой болотистой местности и служил источником дополнительного дохода как для камарцев, так и для жителей соседних населенных пунктов.

Когда начинался клюквенный сезон, деревни пустели: все жители ковшиками, мисками, специальными совками с зубьями в передней части шустро гребли на болотах клюкву. Нагребали так много, что иногда весь сбор было не унести. В этом случае удачливые сборщики зарывали часть клюквы в мох и забирали её второй ходкой. Наиболее алчные старатели начинали брать клюкву еще белобочкой в надежде, что она покраснеет. Если же ягода не желала краснеть, её подкрашивали в слабом растворе марганцовки. Собранную клюкву местные жители мешками продавали заготовителям.

Обеспечив себя гимном и гербом, жители Камар не последовали примеру некоторых малочисленных, но очень заносчивых народов и не стали обзаводиться Президентом. Они просто поручили самому старому гражданину Камар представлять камарцев при сношениях с внешним миром.

Александр Иванович был не только самым старым в деревне, но, по мнению односельчан, и самым умным, поскольку он имел ученую степень кандидата технических наук.

До обоснования в Камарах этот остепененный старец работал старшим научным сотрудником во ВНИИкоммунмаше. Следует отметить, что в научных кругах Ленинграда данный славный институт был известен совсем под другим наименованием: в частных разговорах его иначе как ВНИИговно не называли. Такая милая фамильярность объяснялась не тем, что научные силы института были никудышными, и не тем, что продукция института была низкого качества. Абсолютно, нет! Объяснение лежало на поверхности: помимо разработки машин для уборки городских территорий, институт разрабатывал еще и машины для очистки канализационных труб и колодцев (илососы), а также вакуумные машины для удаления фекалий из выгребных ям и вывоза этих нечистот в места нейтрализации. Фу! Даже завоняло.

Камарцев всегда удивляло, как аккуратно и незаметно освобождал Александр Иванович свой сортир от содержимого. Буквально никто не видел, не слышал и не обонял ход этого процесса. А удивляться—то было нечему, просто жители деревни не знали, что наш ученый являлся крупным специалистом в этой специфической области. По дерьмовым вопросам у него брали консультации авиаконструкторы и судостроители, а однажды к нему обратились за помощью даже разработчики космического аппарата. И нечего хихикать! Вон НАСА на «сортирные» исследования потратило 25 млн. долларов. Наши же инженеры-ракетчики, благодаря кооперации с ВННИИкоммунмаш, уложились в очень скромную сумму.

Опираясь на доскональное знание своего предмета, Александр Иванович мог не только выдавать научно-технические рекомендации, но и делать прогнозы, даже социального характера. Так, когда по институту прокатывался очередной тревожный слух о возможном закрытии Коммунмаша, он благодушно изрекал:

– Коммунмаш кончится только тогда, когда трудящиеся какать перестанут.

Обычно предсказания Александра Ивановича сбывались. Однако с данным прогнозом вышла осечка. И в этом не было вины пророка. С точки зрения логики его умозаключение было безупречно. Но кто же мог предвидеть, что вскоре жизнь в стране станет полностью алогичной, что новым хозяевам страны наука (да и многое другое, например, такая чушь, как культура, образование, здравоохранение) будет не нужна. С наступлением этого периода, официально названного периодом реформ, ВНИИкоммунмаш прекратил свою деятельность. В этом деле он был не одинок. Тогда же дружно перестали функционировать или пришли в упадок почти все отраслевые научные центры и даже некоторые академические институты. Чтобы заработать на жизнь, молодые сотрудники этих институтов кинулись в так называемый бизнес, а талантливые ученые подались за границу. Там-то русские мозги были нужны!

Александр Иванович не был ни молодым, ни талантливым, поэтому он уехал в Камары, где два года тому назад им была куплена приличная изба с большим огородом. Там он уже дважды провел летние каникулы, каждый раз не перествая изумляться глухости, дикости и зеленой роскошности камарских пространств.

После того, как односельчане оказали ему честь представлять Камары во внешнем мире, он сразу же приступил к делу. По его инициативе было

составлено, и подписано всеми жителями Камар, очень толковое заявление на имя волостного головы с просьбой произвести ремонт дороги, которая связывала Камары с шоссе

ДОРОГА В КАМАРЫ

Российская дорога – это вам не бетонно-скучный западный автобан. В России дорога – это живописная деталь пейзажа. С неё, с дороги, писались картины, например, «Владимирка», «Дорога во ржи», её упоминали в стихах: «Выхожу один я на дорогу…», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», её воспевали в песнях: «Эх! дороги…», «Русская дорога…», а уж как материли отечественные дороги – сказать невозможно.

Короче, о российских дорогах наворочено так много и такими уважаемыми людьми, что очередное обращение к данной теме – это даже не банальность, а неприличная пошлость. Поэтому мы не станем останавливаться на прелестях камарской дороги, а просто расскажем, как добраться до Камар.

На трассе Петербург – Вологда есть под Тихвином перекресток, в центре которого установлен на витых металлических конструкциях серебристый самолет-истребитель. Едущий в Камары должен здесь свернуть на Шугозерское шоссе.

Поездка по этому шоссе, хотя оно и не очень хорошо асфальтировано, вызывает приятные ощущения. Справа и слева к нему вплотную подступают величественные сосны, в перспективе стволов которых высятся темно-зеленые пирамидки можжевельника. Лесные озера освежают ландшафт таинственным блеском своих гладей. Симпатичные дорожки, выбегающие к шоссе, манят путника в лесную глушь.

За поселком Шугозеро, путешествующему в Камары следует сосредоточиться и не прозевать мостик через Черную речку, так как сразу же за этим мостиком нужно свернуть с шоссе на проселочную дорогу. Теперь до Камар остается рукой подать, всего-то 1,8 километра.

Именно на эту проселочную дорогу теплым июньским днем повернул красный «жигуленок». За рулем машины сидел Дима Крюков. Он вез свою жену Соню и детей, тринадцатилетнего Антона и семилетнюю Машку, знакомить с их новыми владениями.

Начальная часть камарской дороги была слегка прикрыта асфальтом, что очень понравилось приезжим, но уже через сто метров асфальтовое покрытие незаметно исчезло, проселок взбежал на пригорок, и здесь экипаж красного «жигуленка» получил первое, и как в дальнейшем окажется, не последнее за этот день потрясение. Дороги дальше не было!!!

Дороги не было, а вместо нее тянулась между деревьями вдрызг расквашенная глиняно-болотная полоса, которую вдоль рассекали две громадные колеи, наполненные водой. Было видно, что невдалеке эти колеи ныряли в большущую лужу, скорее похожую на озерцо. Где-то колеи, наверное, выныривали из лужи, но с пригорка этого не было видно.

От потрясения первой отошла Соня, промолвив:

– Эта дорога не только непроезжая, но и непроходимая.

А Машка добавила:

– В ней можно утонуть!

Сонина характеристика дороги была ошибочной. По дороге могли проезжать трактора, и лесовозы. Дорогу успешно преодолевали и пешеходы, обутые в высокие резиновые сапоги, с надежным посохом в руке. Посох использовали как дополнительную опору на скользкой поверхности дороги, а также в качестве футштока, для замера глубины водных пространств, которые в некоторых местах полностью перекрывали путь.

А вот детское добавление о не умеющих плавать было справедливым. Это буквально год тому назад продемонстрировал местный бригадир Андрей Глебов. Он возвращался в Камары из гостей, да видать поскользнулся и упал в колею. Обнаружили его на следующее утро бездыханным. Он лежал в колее лицом вниз. Вода вокруг была сильно взбаламучена, на откосах колеи виднелись борозды от пальцев. По всему было видно, что бедняга пытался выплыть, но не смог.

Дима около минуты рассматривал сквозь лобовое стекло открывшуюся перед ним дикую дорожную картину, а затем, не рискуя испытывать судьбу, направил «жигуленок» налево, где просматривалась накатанная дорожка, и по ней выехал на уютную лесную полянку. Эту полянку камарцы называли «зеленым гаражом». Здесь все, приезжавшие в Камары, оставляли свои машины. Потому-то дорожка на полянку и была хорошо накатана.

Дима остановил машину под ветвями высоченной осины. Открылись дверцы «жигуля», и новоиспеченные камарцы вступили на камарскую землю. Если бы их увидели давно испеченные камарцы, то удивленно развели бы руками. Одеты Крюковы были так, как если бы они приехали не в Камары, а на дачу, скажем, в Комарово или Репино. На женщинах были легкомысленные пестрые блузочки, джинсовые шорты и босоножки. Дима и Антон были одеты в спортивные брюки и безрукавки.

Мужчины повертели носами и сразу же отметили высокое качество

воздуха. Дима, как водится в таких случаях, закурил. Женщины же с забавными восклицаниями стали рвать какие-то голубые цветочки и, как водится, нюхать их. И вот тут, совершенно неожиданно, Крюковы испытали второе потрясение.

Они, конечно, знали, что в лесах водятся комары, но то, что этих комаров может быть тьма, им стало известно только сейчас. Буквально через две минуты после выхода из машины каждый из Крюковых был окружен гудящим, жужжащим, пищащим роем кровожадных насекомых. Помимо вездесущей мошкары вокруг наивных дачников кружились рыжеватые слепни, серые оводы, какие-то мухи с дельтовидным оперением. Во всю мельтешили крохотные, наносящие болезненные укусы, мушки и комашки. Но больше всего в этом гудящем рое было комаров. Комаров было очень много!

На лице у Сони от укусов насекомых образовалась вздутость, похожая на оладью. У Машки стал заплывать левый глаз. Были забыты и цветочки и прекрасный воздух. Взрослые и дети кинулись к машине. Из её недр они вытаскивали разные куртки, плащи, свитера и все это на себя натягивали. Соня даже надела грязные Димины брюки, в которых он обычно залезал под машину

.

СЛОВО О МОСКИТАХ

Строго говоря, Дима мог бы все это предвидеть. Еще в марте по хорошему зимнику он приезжал в Камары, чтобы осмотреть покупаемую им избу. При знакомстве с жителями Камар Дима, как будущий аграрий, спросил одного аборигена, что лучше всего родится на камарской земле. Абориген не задумываясь ответил:

– Лучше всего у нас родится картоха, а еще – елки и комары.

Конечно, одной фразы, сказанной камарцем, недостаточно для обострения бдительности и осторожности. Но если бы Дима проявил любопытство и постарался узнать, что означает слово «камары», то бдительность и осторожность он бы обострил.

Затихвинье – это, прежде всего, дремучий и большущий Вепсский лес. Он тянется на восток от Лодейнопольского шоссе до Вологодской области. С юга лес ограничен дорогой Ганьково – Шугозеро – Харагеничи – Корвала. На его обширной территории практически нет больших поселений. Конечно, основной причиной такой необитаемости является изобилие гиблых болот, но не следует сбрасывать со счетов и дурную славу леса. Местного жителя никакими посулами не звманишь в дикие, необжитые лесные глубины. Там, по мнению старожилов, происходит что-то темное, там кто-то «другой» существует. Однако, возле леса-то жизнь теплилась.

Издавна по краям Вепсского леса, в редких деревеньках проживали вепсы. Это такой лесной народ угро-финского корня. Довольно многочисленный. Теперь-то вепсов стало мало, в пять раз меньше, чем в 37 году. Опустели многие деревни. Люди ушли кто в город, кто на север, а кто и вообще на погост. Вепсы ушли, а названия, которые они дали населенным пунктам, остались. Так вот, на языке вепсов слово «камары» означает «место, где много комаров». По-русски это будет звучать примерно как «комарятник». В этом названии чувствовался спокойный, сдержанный характер вепсов. Если бы современным камарцам предложили дать имя своей деревне, отражающее её основную особенность, то самым выдерженным названием было бы: «грёбаный угол, где охрененно много комарья». И такую экспрессивность камарцев можно понять.