Мимо открытых окон

Глава третья

Когда я проснулась, стоял день. Я потянулась за телефоном, но рука скользнула по верху тумбочки и ничего не нашла. Мобильник у меня был с четырнадцати, почти десять лет подряд, и странно было оказаться вдруг без него. Все равно что проснуться с ластами вместо рук. Я села и попыталась рассуждать логически. У меня отобрали и телефон, и ноутбук, значит, я отрезана от общения с кем бы то ни было. Дверь на замке, окна за решеткой. Меня накормили. Слова женщины не вязались со здравым смыслом. Если я пленница, то почему камера такая уютная? Что Они собирались со мной делать? Кому надо похищать человека, чтобы нанять няню?

Я бросила попытки найти логику, вылезла из кровати и пошла в ванную. Звук смываемой в унитазе воды, видимо, оповестил мою тюремщицу, что я проснулась, поскольку она объявила завтрак, сказав в интерком:

– Сядь за стол.

Я прикинула, что произойдет, если я оставлю стул под дверной ручкой. Вероятно, явится бугай с пистолетом. Я убрала стул. Помня об электрошокере, села за стол и положила на него ладони. Установленный распорядок, даже такой извращенный, как этот, всегда придавал мне уверенности. Вошла та же женщина с тележкой, на сей раз одетая в красную кофту. Она вынула из кармана электрошокер.

– Усвоила вчерашний урок? – спросила она.

Я вздрогнула и на случай, если этого недостаточно для ответа, подтвердила:

– Да.

– Хорошо. Направишься ко мне или мне не будет видно твоих рук, и я шарахну тебя снова.

Спрятав электрошокер, она подняла крышку подноса со вчерашним ужином и нахмурилась:

– Что не так с картофельным салатом?

– Я подумала, – мне было стыдно вслух признаться в этом, – что вы туда что-то подсыпали.

Она фыркнула.

– Мне не нужно тебя усыплять. Идти тебе некуда. Где стаканчик?

– Оставила его себе, чтобы пить.

– Я буду каждый раз приносить новый. Его нужно возвращать с подносом.

Новое правило.

– Принести его? – Я оставила стаканчик на краю раковины.

– Нет. Положишь его на этот поднос, когда все съешь.

Она поменяла вчерашний поднос на новый и покатила тележку к двери одной рукой, держа вторую в кармане.

– Подождите, – окликнула я. – А что мне делать?

– Пока не приедут дети, ничего. Считай, что у тебя каникулы. Ешь, спи и читай. – Ее взгляд метнулся к роману на тумбочке.

– Спасибо. За завтрак.

Она закатила глаза и проворчала:

– Не старайся. Я знаю все фокусы. Сама их пробовала.

– Меня зовут Беатрис.

– Я знаю, как тебя зовут.

Видимо, у нее моя сумка с водительским удостоверением и паспортом.

– А вас как зовут?

– Тебе не нужно ни с кем обо мне говорить.

– Должна же я как-то вас называть.

Женщина раздраженно вздохнула, но ответила:

– Можешь звать меня Исабель.

Как только она ушла и заперла дверь, я сняла крышку с подноса. Завтрак состоял из яичницы-болтуньи и жареных колбасок, немного остывших, теплого черничного кекса и разделенного на дольки клементина в миске. Между тарелками лежал новый пластиковый стаканчик.

Ей не нужно меня усыплять, сказала она, хотя могла и солгать, но дверь запрета, а у охранника пистолет. Я поела и стала расхаживать по комнате, ища, за что уцепиться. Хоть какие-то детали, которые намекнут мне, где я нахожусь и кто такие Они. В кино обязательно находится зашифрованное сообщение, нацарапанное на каркасе кровати или под столом, либо секретные заметки, наспех сделанные в книгах. Я проверила всю мебель и пролистала книги, но ничего не обнаружила.

Потом прибыл обед, я вернула оба использованных стаканчика и получила новый. Узница с примерным поведением. Бемби.

– Чьи это книги? Те, что поновее. Ваши? – поинтересовалась я, когда Исабель меняла подносы.

Она не ответила.

– Куда отдавать белье в стирку? – попыталась я вывести ее на разговор.

– Тебе нужно что-то постирать прямо сейчас?

– Нет. Спрашиваю на будущее.

После ужина она принесла корзину – холщовый мешок на колесиках, – которую закатила в стенной шкаф, пока я сидела за столом, держа руки на виду.

– Когда приедут дети? – спросила я.

– Через несколько дней.

– Вы сказали, здесь есть классная комната. Можно ее посмотреть? Чему я должна буду учить?

– Можешь учить их хоть тарабарскому языку, мне без разницы, – бросила Исабель, но у дверей оглянулась на меня. – Пойдем.

Не вынимая одной руки из кармана, она придержала другой дверь, пропуская меня вперед. Едва ступив в коридор, я поняла, что никак не смогла бы вышибить дверь. Внутренняя ее часть была деревянной, но внешняя обшита металлом и запиралась на три железных засова, которые располагались поперек от края до края. Как в старой психиатрической лечебнице. Возможно, это она и есть.

Прямо напротив моей комнаты находились две жалюзийные двери.

– Это прачечная. – Потом Исабель указала в конец коридора: – Последняя дверь слева – классная комната.

Я двинулась по коридору, пытаясь ухватить взглядом как можно больше. Справа было еще три помещения с такими же прочными дверьми, как у меня. Слева, за прачечной, размещалась столовая. Внутри стоял стол с шестью стульями. В углу – большой шкаф с единственной дверцей и стеклянным оконцем. За столовой находился класс, примерно в два раза больше моей комнаты. Он напоминал учебное помещение начала двадцатого века: четыре парты и учительский стол из массивного темного дерева. Встроенные книжные шкафы занимали внутреннюю стену, позади учительского стола на меловой доске висела карта мира. Некоторые учебные материалы, включая ту же карту, явно устарели, но были и новые, например стопка сборников задач по математике, упакованных в прозрачную пленку.

На всех окнах стояли решетки.

– Как я понимаю, они хотят, чтобы папочка этого мальчишки был доволен. Будто бы ребенок ходит в частную школу или типа того, – сказала Исабель.

Я неплохо различаю акценты, но ее выговор не смогла распознать. Явно не нормативное произношение: в нем было намешано всего понемногу, но громче всего звучал цинизм.

– Еще кое-что тебе покажу. Чтобы удовлетворить твое любопытство. – Она жестом велела мне идти впереди нее, мимо столовой, потом мимо моей комнаты. Вернее, не моей, а той, в которой меня заточили.

В конце коридора, где должна была располагаться лестница, оказалась большая железная дверь с ригельным замком и электронной панелью. Я предположила, что снаружи запоров еще больше. В углу висела камера наблюдения, направленная на дверь и на часть коридора.

– Это единственный выход со второго этажа. Он всегда заперт, даже если я здесь. Сбежать ты не сможешь, так что даже не думай об этом. Если попытаешься дать деру или напасть на меня или если вообще будешь плохо себя вести, для тебя это добром не кончится.

– Меня убьют? – спросила я.

– Вот именно. Выполняй свою работу, и будешь цела.

Мудрые советы Исабель не сильно отличались от напутствий моего отца.

Глава четвертая

За следующие четыре дня я усвоила и другие правила, которым должна была следовать. Некоторые из них я постигала на горьком опыте, например, что делать, когда Исабель поднимается на этаж. Стук в дверь моей комнаты был всего лишь предупреждением, а не признаком вежливости. Услышав его, я должна была немедленно сесть за стол и ждать ее появления. Однажды я совершила ошибку: когда Исабель постучала, я чистила зубы и решила закончить процедуру, вместо того чтобы тотчас же, с полным ртом зубной пасты, бежать за стол, а потому, когда дверь открылась, я была на пути от ванной к столу и мгновенно получила удар током.

Если, находясь за пределами своей комнаты, я слышала, как открывается дверь с лестницы, я должна была выйти в коридор, чтобы Исабель меня видела. Она пригрозила, если я не стану подчиняться, отправить кого-нибудь «разобраться со мной». Мордоворота с пистолетом как пить дать. Однажды, выйдя из прачечной со стопкой чистого белья, как раз когда открывалась лестничная дверь, я чуть было не получила третий удар электрошокером. К счастью, я находилась достаточно далеко от Исабель, чтобы успеть бросить одежду и показать ей пустые руки, пока она не саданула в меня электричеством. Дважды испытав на себе действие зловещего оружия, я без ее поучений уяснила правила: не подходить близко и никогда ничего не держать в руках, если Исабель заходит на этаж.

Когда мне позволили свободно ходить по второму этажу – «моей зоне», – я прихватила из класса карандаш, прикинув, что он может стать оружием, но потом отказалась от этой мысли. Также представлялось большой натяжкой, что я буду, как каратист, рубить кого-то пластиковой вешалкой. В своей комнате я выбрала один из романов: не «Холодный дом», который пугающе соответствовал ситуации, а «Крошку Доррит» того же Чарльза Диккенса, и на заднем форзаце начала вести учет дням, начиная с даты, когда встретила Талию, – 25 августа 2017 года.

В день, который ознаменовал неделю моего пребывания в доме, я проснулась от жужжания газонокосилки. Мгновение все казалось вполне нормальным. Август в Канзасе. Жарко и солнечно. Я перевернусь на бок и разбужу Райли и, если он не засиделся допоздна за игрой, возможно, уговорю его пойти завтракать в кафе «У Кози». После еды мы можем посидеть у бассейна, пока не пройдет самый изнурительный зной и не выползут остальные обитатели жилого комплекса. Я любила так проводить субботнее утро.

Потом я вспомнила, где я. В доме с запорами на дверях. Со строгими правилами. Делай, что тебе говорят, или сыграешь в ящик. Возвращай всю посуду. Никаких карманов. Исабель забрала мою личную одежду в стирку, и, когда вернула ее, в карманах брюк, которые на самом деле принадлежали мне, был отрезан низ. Если цель была в том, чтобы внушить мне чувство беспомощности, это сработало только наполовину. Дырявые карманы каждый раз напоминали мне, что нужно найти помощь. Я должна сбежать.

Встав с постели, я перешла по коридору в столовую. Газон перед домом косила не Исабель и не великан-мордоворот, которого я видела лишь однажды, в первый вечер. Это был парень в бейсболке и клетчатой рубашке. Согласится ли он помочь мне? Когда он снова развернул машину к дому, я помахала ему. Он ответил тем же и продолжил работу.

Я вернулась в комнату, чтобы принять душ и одеться. Когда я была готова, газонокосилка переместилась на задний двор, как я и надеялась. Парень подстригал края огороженной лужайки, пробираясь под низко висящими ветвями двух больших елей. Когда он заглушил машину, чтобы удалить слабые ветки, я отперла оконный шпингалет и подняла нижнюю раму. Поскольку снаружи окна защищали решетки из кованого железа, вряд ли Они будут возражать против открытого окна.

– Бог в помощь! – крикнула я, выбрав это приветствие вместо «помогите». «Помощь» и «помогите» – однокоренные слова. – Я здесь, наверху! Здравствуйте!

Он повернулся и поднял голову. Увидев меня, снял бейсболку и улыбнулся. Светлые, подстриженные под бокс волосы примялись под кепкой. Я прикинула, что он примерно мой ровесник, максимум двадцать пять лет.

– Привет. Я Беатрис Медоуз. А кто вы?

– Салют, Беатрис. Я садовник.

Я не случайно назвала ему свое полное имя, а он явно не случайно вообще не назвал своего.

– Ты здесь живешь?

– Ага, над гаражом. – Он указал на юг, но я ничего не разглядела за деревьями. – Так что, не иначе будем видеться.

– Ты мне поможешь?

Он определенно хотел что-то сказать, но тут я услышала, как под моим окном открылась дверь.

– Уже заигрываешь с ней? – спросила Исабель.

– Просто болтаем, – ответил садовник.

– Твоя работа – стричь лужайку, а не болтать.

– Да брось, нельзя винить ее за то, что ей скучно, когда она заперта там, как Рапунцель.

Спина у меня похолодела, словно по ней пробежали пауки. Он знал, что я узница.

Через несколько минут Исабель сказала в интерком:

– Полагаю, ты готова завтракать.

– Косилка разбудила меня.

Ответа не последовало, но я пошла садиться за стол, поскольку обычно внезапное молчание означало, что она везет мой поднос.

Войдя в комнату, Исабель ничего не сказала, так что и я не раскрыла рта. Я уже знала, что она не любит, когда я ей улыбаюсь, или справляюсь, как у нее дела, или говорю «доброе утро». Фокусы – вот что она об этом думала, и отчасти была права, потому что попытки подружиться со своей тюремщицей не могут быть искренними. Проведя неделю в неволе, я выяснила, что стокгольмский синдром понимается совершенно неправильно. Он проявляется не в том, что ты начинаешь испытывать чувства к своему похитителю. Нет, ты начинаешь понимать: твое существование, выживание, счастье, безопасность, здоровье – абсолютно всё – зависит от того, насколько хорошо ты научился читать настроение человека, который держит тебя в плену. Я пыталась раскусить Исабель, изучить, что ее злит, как я могу если не расположить ее к себе, то хотя бы умерить враждебность. Я нуждалась в общении, а она была единственным человеком, с которым я контактировала.

– Его зовут Эйден. Он тебе не друг. И ничем не поможет. – Последнее слово прозвучало с презрением.

– Ладно. Спасибо за завтрак.

Это ей тоже не понравилось, однако я решила держаться вежливо, даже если она того не заслуживает. В душе я старалась быть столь же любезной, как с виду, но Исабель усложняла мне задачу. После ее ухода я сняла крышку с подноса. Яйца бенедикт, фруктовый салат и булочка с корицей. Без кофе. Я уже просила его и получила отказ, но в остальном еда была хорошей. Интересно, готовит ли Исабель на свой вкус или следует установленному меню. Но спрашивать я не собиралась. Как и садовник Эйден, Исабель не была мне другом. И не собиралась помогать мне.

Глава пятая

Спустя два дня, едва я легла спать, снаружи донеслись шорох затормозившей машины и мужская перебранка. Вскочив, я побежала в столовую, чтобы выглянуть в окно на передний двор. На подъездной дороге был припаркован черный джип. У заднего борта стояли двое мужчин, один из них – мордоворот, которого я видела в первую ночь. Второй был коротышкой, а значит, это не Эйден, а кто-то еще. Он курил, пока бугай доставал из багажника большую спортивную сумку.

Через несколько минут после того, как оба вошли в дом, на лестнице раздались голоса. Я метнулась в свою комнату и закрыла дверь. В коридоре раздался голос Исабель:

– Он воняет мочой.

– У него теперь есть няня, так что это не твоя проблема. – Еще один мордоворот. Его акцент отдаленно напоминал бостонский. Про себя я назвала его Лазло.

– Нехилая берлога. Вот как я собираюсь выбиться в люди. Меньше разъездов, больше бизнеса, – с усмешкой произнес другой мужчина. В его выговоре слышалось что-то восточноевропейское, но давно потускневшее. Я решила назвать его Густавом.

– Этот дом – помойка. А для бизнеса у тебя мозгов не хватит, – отрезала Исабель.

Обычно она два раза быстро стучала в дверь, но сейчас по ней шарахнули с такой силой, что запоры задребезжали. Я оцепенела, боясь выходить. Здесь, в отличие от всех других мест, где я бывала, неожиданное не просто пугало, а внушало ужас. Мне был известен только порядок приема пищи, а об остальном я не имела представления.

– Выходи, Трикси! – крикнула Исабель.

Когда я выглянула за дверь, трое тюремщиков сгрудились вокруг спортивной сумки. Исабель была в своем обычном наряде, а бугаи в одинаковых спортивных костюмах «Адидас», словно принимали участие в мафиозных олимпийских играх. Густав был лишь немногим выше меня и так бесстыже ощупал мою фигуру глубоко посаженными глазами, что я посетовала про себя, почему не переодела пижаму.

Дело было не в том, что я не знала настоящих имен Лазло и Густава: я и не хотела их знать. Хотя Исабель била меня электрошокером, ее я не боялась, но эти двое внушали нешуточный страх. Под спортивными куртками я заметила очертания пистолетов.

– Отнеси это в соседнюю комнату. – Исабель указала пальцем, куда именно.

Лазло взял сумку и сделал, что было велено. Выйдя из комнаты, он остановился и посмотрел на меня.

– Беатрис, да? – спросил он, улыбаясь из-под густой щетины. – У нас не было возможности познакомиться, когда я тебя забирал. Меня…

– Закрой рот, – рявкнула на него Исабель. – У нее здесь другая работа.

Я старалась не думать о том, что это может быть за работа. Лазло еще какое-то время улыбался мне, словно мы мило перешучивались. Меня чуть не вырвало, когда я поняла, что он, скорее всего, заносил меня сюда без сознания. Затем, не говоря ни слова, он направился к лестнице, но Густав остался стоять, уставившись на меня, пока Исабель не шуганула его. Когда оба удалились, она сказала:

– Ну, вот твой ребенок. Судя по запаху, его нужно выкупать. Свежая одежда в его комнате.

– Мой ребенок? Что это… – Меня вдруг пронзило ужасное понимание того, что она имела в виду. – В сумке малыш? Они сунули ребенка в сумку? Он там…

Я хотела спросить, не задохнулся ли он там. Жив ли он. Но вместо этого рухнула на пол рядом с сумкой и дернула молнию, и оттуда ударил еще более густой запах рвоты и мочи. Внутри, свернувшись как цыпленок в яйце, лежал мальчик лет шести или семи. Влажные черные волосы прилипли ко лбу, на шее и вороте рубашки засохла кровь. Приложив руки к его щекам, я ощутила тепло. Задержав дыхание, я дождалась, пока ребенок начал делать вдохи и выдохи.

– Кто он? Откуда? – спросила я, стараясь говорить спокойно, чтобы Исабель не отмахнулась от меня, как от истерички.

– Не мое дело. И не твое. Хватит задавать вопросы, приступай к своим обязанностям.

Как только она ушла, я включила верхний свет и снова села на пол.

– Все хорошо, – произнесла я, пытаясь подбодрить хотя бы себя.

Глаза у мальчика под веками слегка двигались из стороны в сторону. Он только притворялся, будто спит.

– Привет. Меня зовут Беатрис. А тебя?

Он молчал, поэтому я повторила то же самое по-испански, по-французски, по-корейски и по-немецки. Потом на русском и на китайском языках, хоть и не представляла, что буду делать, если он ответит: два последних языка я изучала всего по семестру.

Наконец мальчик открыл глаза и заморгал, ослепленный светом.

Я потянулась к нему, намереваясь взять за руку, но он свернулся еще крепче, как будто ожидал удара. Я отпрянула, а потом снова наклонилась к нему, уже с большей осторожностью. Когда мальчик немного расслабился, я медленно протянула ему руку. Он принял ее, и я помогла ему встать. Теперь он стоял передо мной, дрожа и чуть не плача.

– Прости. Я не… я не знаю, почему ты здесь. Я даже не знаю, почему я сама здесь. Но я тебя не обижу. Хочешь принять ванну? Можешь помыться и переодеться в чистое.

Я повторила это еще на нескольких языках. Он не отвечал, но и не сопротивлялся. Я проводила его в ванную, которая была оформлена как зеркальное отражение моей: голубая плитка, зеленая сантехника, клетчатые сине-зелено-золотые обои.

Когда ванна наполнилась, я задумалась, как подступиться к задаче. Я никогда не купала ребенка и вообще понятия не имела, как быть няней. Мальчик раскачивался на месте и, кажется, не собирался мне помогать. Для начала я сняла с него грязную одежду и проверила кожу там, где были пятна крови. Все его тело покрывали синяки и ссадины, включая два лиловых следа на бедре. Кое-где кровь пропитала одежду насквозь, но ран в тех местах не было. Эта кровь принадлежала другому человеку. На ногах у него были только носки. Я свалила грязные вещи на полу возле ванны и перенесла ребенка в горячую мыльную воду. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Все время, пока я его мыла, он сидел оцепенев и смотрел на меня.

Закончив процедуру, я завернула его в полотенце и усадила на край кровати. Как и было обещано, в ящиках комода лежала новая чистая одежда со срезанными этикетками. Я выбрала темно-синюю пижаму с динозаврами и вдела вялые руки ребенка в рукава, а ноги в штанины.

Потом я засунула окровавленную одежду в спортивную сумку. На дне лежала нарядная мальчиковая туфля, три гильзы от пули и пропитанная кровью мятая газета. Я вынула ее и развернула. Она называлась «Excélsior» и была отпечатана в Мехико. Слева вверху значилось: «Lunes, 4 de septiembre de 2017». По моим подсчетам, понедельник 4 сентября наступил бы завтра. Наверно, я пропустила день, когда меня похитили. Или два дня?

Как бы то ни было, газета вышла в Мехико и попала туда, где я находилась. Доказательство от похитителей, что заложник жив? Родители получили фотографию своего окровавленного и до смерти напуганного ребенка рядом со свежей газетой? Сумку с грязной одеждой я отнесла в прачечную, а газету и гильзы спрятала в глубине своего стенного шкафа. Я не знала, какую пользу эти улики могут мне принести, но решила сохранить подтверждения того, что пришлось пережить мальчику.

Исабель, судя по всему, не собиралась приносить еду, поэтому я взяла из своей комнаты стаканчик с водой и остатки булочки со своего подноса. Мальчик съел булочку в три укуса и осушил стаканчик. Под ногтями у него осталась засохшая кровь, которую мне не удалось отмыть.

– Tú vienes de México?[1] – попыталась я разговорить его.

Он помотал головой. Может, он говорил по-испански, а может, просто узнал слово «México».

Я догадывалась, что мне полагается сделать дальше: уложить его спать и запереть дверь на засов. Я должна была стать его тюремщицей, как Исабель была моей. Но я не смогла. Не выключая света, как я сама поступила в первую ночь, я уложила ребенка в постель. Потом легла рядом и натянула на себя край одеяла.

– Знаю, ты напуган, – проговорила я. – И очень тебе сочувствую. Нам надо просто подчиняться правилам, и все будет хорошо.

Затем я повторила это на испанском, французском, корейском и немецком. Мальчик не ответил, но позже, когда я уже думала, что он заснул, прошептал:

– Soy Nestor.

– Te llamas Nestor?

– Sí.

– Encantada, Nestor. Soy Beatrice.

– Encantado, señora[2].

Больше мы не разговаривали, но я заснула с облегчением от мысли, что смогу с ним общаться.