Я – человек. Роман об эмиграции
- -
- 100%
- +
Нина быстро вскочила и принялась укладывать свои немногочисленные наряды в небольшой чемодан. «Не забудь шапку от солнца!» – крикнула из кухни Ляля.
В купе, в котором Нине и Борису предстояло ехать тридцать шесть часов, больше никого не было. «Вот бы никто не пришел», – мечтательно сказала Нина, не желая, чтобы кто-то незнакомый подселился к ним. «Так не бывает, – сказал Борис и пояснил, – сейчас время отпусков. С билетами напряженка. Наверняка, кто-нибудь подсядет». Борис оказался прав. Через некоторое время, ночью, в купе зашли две женщины, одна – пышная, грудастая, с веселыми ямочками на щеках, и другая – высокая, худая и бледная. Завидя высокого, интересного, кавказского вида мужчину, они смутились. Но Борис, у которого никогда не было проблем в общении с женщинами, несколькими веселыми шутками и рассказами из своей биографии быстро заслужил их доверие. Женщины представились. Толстушку звали Людмила, а худую – Вера, они рассказали, что едут на море. Права была Ляля, когда говорила о своем муже: «Нет на свете ни одной женщины, с которой Борис не нашел бы общего языка». Она никогда не сомневалась в верности и порядочности своего мужа и, глядя на то, как другие женщины тянутся к нему, не ревновала.
Под стук колес и свет дорожных фонарей прошла первая Нинина ночь в скором поезде, несущемся из пыльной и многолюдной Москвы в теплый и зеленый Тбилиси. Она вышла утром в коридор вагона и, опустив окно, выглянула. Ее волосы заметались по ветру и лицо обдало прохладным утренним воздухом. Она быстро закрыла окно и почувствовала чей-то пристальный взгляд. Недалеко от нее, у другого окна, стоял мальчик, примерно того же возраста, что и она. Он с интересом смотрел на нее, как обычно смотрят на своих сверстников дети, приглашая к игре. Нина тоже посмотрела на него. Он не смутился и не убрал взгляда. Почувствовав неловкость ситуации и не желая первой трусливо опустить глаза, Нина улыбнулась ему. Мальчик улыбнулся в ответ и произнес: «Гамарджоба!» Нина не знала, что это значит, но поняла, что он поприветствовал ее. «Привет!» – ответила она. Дверь одного из купе приоткрылась, и в коридор выглянул высокий, пузатый, уже начинающий лысеть мужчина. Он крикнул мальчику: «Дато, моди ак!», и мальчик ушел в купе. «Красивый парнишка!» – услышала Нина голос позади себя. Людмила, которая вышла из купе, стала невольным свидетелем маленького детского диалога. «Какие глазищи огромные, черные, буйные, а ресницы какие длиннющие, – стала перечислять она достоинства мальчика. – А на тебя-то как смотрел!» Нина покраснела и опустила глаза.
Полдня Нина постоянно выходила в коридор, чтобы снова увидеть мальчика, но его не было. Наверное, он выходил тогда, когда Нина была в купе. Борис, который играл с женщинами в карты и успел уже несколько раз остаться в дураках и которого постоянная Нинина беготня начала раздражать, спросил:
– Чего ты прыгаешь туда-сюда?
– В окно смотрю, – не моргнув глазом соврала девочка.
– В какое такое окно? У нас в купе тоже есть окно. Ты там стоишь и мешаешь другим. Кто-то чай несет, кто-то в туалет идет. А ты стоишь на самом проходе.
– Да какое там окно, – вмешалась в разговор Людмила, – она мальчонку грузинского высматривает.
– Какого мальчонку? – не понял Борис.
– Да там, через купе, едет с отцом один мальчик. Ну такой красивый! – не преминула добавить Людмила.
Борис побагровел, его глаза засверкали. Еще никогда Нина не видела его таким.
– Моя дочь высматривает мальчика? Моя дочь? Это – не моя дочь! – произнес он, грозно смотря на Нину. – Еще чего не хватало – мальчиков высматривать. Стыд-то какой.
Нина стояла, потупив взгляд, а Людмила, поняв, что подвела девчонку, старалась замять разговор:
– Ах, Борис, не реагируйте вы так. Это я немного неверно выразилась. Никого она не высматривает. Это он высматривает.
– Что-о-о? – совсем обезумел Борис. – Он еще будет высматривать мою дочь? Она еще совсем ребенок. А он ее высматривает!
– Ах, успокойтесь, Борис! – Людмила уже не знала, как его успокоить. – Этот мальчик тоже еще совсем маленький!
Борис потихоньку остыл, но запретил Нине без надобности выходить в коридор. Когда вечером женщины покинули поезд, доехав до своей приморской станции, он, чувствуя неловкость за свое поведение, сказал: «Понимаешь, доченька, я хочу, чтобы ты выросла умной и гордой девушкой. Чтобы не высматривала мальчиков. Пусть они высматривают тебя. Только не сейчас, когда ты еще маленькая, а потом, когда станешь взрослой девушкой. Мужчины любят гордых женщин. А кавказские мужчины – особенно», добавил он, подумав о грузинском мальчике, из-за которого он поднял столько шума.
Борис замолчал на некоторое время, думая, как тяжело иметь такую красивую дочь. Да за ней глаз да глаз нужен. Ее даже в коридор вагона страшно отпускать. «Он тебе что-нибудь сказал?» – опять вернулся он к теме дня. Нина, уже мысленно представляя встречу с тетей Кето и дядей Валико, и уже абсолютно не думая о мальчике, как бы встрепенувшись сказала: «Да. Он поприветствовал меня. По-грузински». «Наверное, решил, что она – грузинка. Да, она вообще-то похожа. Она же так похожа на меня», – думал он, сожалея, что Ляля не поехала вместе с ними, ведь это так ответственно: ехать со взрослой дочерью.
Самого же Бориса часто принимали за кавказца. В Грузии или Армении с ним всё время пытались говорить по-своему, хотя в столицах каждый прекрасно владел русским языком. А в Москве даже был смешной случай. В одном магазине продавали грецкие орехи. Выстроилась большая очередь, в которой стоял и Борис. Женщины, усталые и нагруженные сумками, стали рассуждать вслух, а нужны ли они, эти орехи, и что из них можно приготовить. Борис, большой любитель покулинарить, вмешался в разговор и, загибая пальцы, стал перечислять блюда, где эти орехи можно использовать. Женщины удивленно переглянулись и одна их них сказала: «Ну конечно, у вас, у армян, есть столько разных блюд с орехами!» «Я не армянин, я еврей», – поправил ее Борис. «Правда? Совсем не похож!» – удивилась женщина. «Зато все евреи похожи на меня!» – констатировал Борис.
На следующее утро Нина вышла в коридор. Мальчик стоял у окна и, казалось, ждал ее. Он улыбнулся ей и тихо с акцентом произнес: «Привьет!» «Привет!» – ответила Нина и тоже улыбнулась ему в ответ. Он больше не сказал ни слова, вероятно стесняясь своего знания русского языка. Да Нина и не хотела долго оставаться в коридоре, боясь, что это увидит отец, и поэтому опять вернулась в купе.
Поезд мчался по территории Грузии и оставались считанные минуты до того момента, когда Нина снова увидит дядю Валико и тетю Кето. Поезд подъехал к тбилисскому вокзалу и медленно, со скрипом, остановился. Пассажиры, таща чемоданы, пошли к выходу. Мальчик с папой шел перед Гольдбергами, всё время оглядываясь, как бы боясь, что Нина останется в поезде. Когда они оба оказались на перроне, он опять долгим взглядом посмотрел ей в глаза, как бы желая запечатлеть в памяти ее лицо, и сказал: «Нахвамдис!» «До свидания!» – ответила ему Нина и улыбнулась на прощание.
Тетю Кето и дядю Валико не пришлось долго ждать. Они быстро шли по платформе и, наконец заметив Гольдбергов, замахали руками. Увидев Нину, Кето засмеялась, обняла девочку и сказала: «Боже ты мой, как ты выросла!»
Начались спокойные и радостные дни в грузинском селе. Нина везде и всюду ходила с тетей Кето, помогала ей кормить кур и индюшек, возиться на огороде, а когда вечерами у Кето собирались соседки и начинали петь грузинские песни, то Нина садилась рядом и пела с ними: «ля-ля-ля…». Услышав, какой чистый и звонкий у Нины голос, Кето стала учить ее словам, и уже через несколько дней Нина свободно пела несколько песен по-грузински.
В один из таких дней Кето решила повести Нину по селу. Она показывала девочке, где находится детский сад, где школа, где поликлиника. Кето работала акушеркой, и почти каждый ребенок, родившийся за последние двадцать лет в этом селе, увидел свет с ее помощью. Вот и теперь, увидев идущую навстречу высокую полную женщину, Кето сказала Нине: «Это – моя пациентка. Полгода назад у нее родилась двойня». Женщина радостно воскликнула, увидев Кето. Последовали приветствия, возгласы, женщины стояли посреди улицы и громко разговаривали, жестикулируя руками. Нина, чтобы не мешать им и не скучать самой, стала разглядывать дома и дворы. Чистые, белые домики, а иногда – большие двухэтажные дома, наполненные солнцем, дарили ощущение уюта и тепла. Внимание Нины привлек юноша лет восемнадцати, который на одном из дворов рубил дрова на маленьком пяточке перед входом в дом. Он стоял спиной к Нине, верхняя часть его тела была обнажена, а штаны спустились до бедер. Он не был атлетом, но при каждом движении все жилы и мускулы его спины, плеч и рук напрягались и демонстрировали его мощь и силу. Смуглая спина блестела от пота под ярким солнцем. Он проворно брал большими руками чурбан за чурбаном и одним взмахом топора рубил их пополам. При виде этого смуглого, сильного, молодого мужского тела Нина почувствовала, как мурашки побежали по ее рукам и груди, а внизу живота стало так горячо, как будто ее обожгли кипятком. Это чувство было настолько неожиданным, что она невольно ойкнула. Затем испуганно оглянулась, чтобы проверить, не услышала ли этот возглас тетя Кето. Тетя Кето, уже успевшая распрощаться со своей знакомой и тихо наблюдавшая за Ниной, улыбнулась: «Ничего страшного, дочка! Ты просто взрослеешь!» – и посмотрела мудрыми добрыми глазами.
Глава 6
Письмо Татьяны
Быстро пролетело лето. Закончилось, еще не успев начаться. И желто-красные листья деревьев, и шуршащая под ногами листва – всё напоминало о приближении осени и начале нового учебного года. За спиной остались восемь прожитых учебных лет, интересные летние каникулы в пионерских лагерях, огромное количество прочитанной за лето литературы, списки которой учителя раздавали в конце каждого учебного года. Впереди были еще два года учебы и неопределенное, но наверняка светлое будущее. По крайней мере, именно так уверяли вожди партии советскую молодежь. И молодежь безоговорочно надеялась на это и верила.
Из-за того, что после окончания восьмого класса многие ушли в училища и техникумы, один из классов расформировали и вместо трех девятых стало только два. Половина учащихся из бывшего восьмого «В» перешла в Нинин класс, а другая – в девятый «Б». В принципе, все ребята были уже давно знакомы: как никак учились в одной школе. Из-за прихода новеньких атмосфера в классе изменилась, стало интереснее, веселее. «Старички» и «новички» быстро нашли общий язык, и класс сплотился еще больше.
У многих ребят появились интересы, которым они хотели бы посвятить себя после школы. Одни уже точно могли сказать, куда хотят пойти учиться. Другие еще раздумывали. Торопиться было некуда. Еще было время. Нина мечтала пойти учиться в литературный институт и стать поэтессой. Но вообще-то, можно было бы и учителем русского языка и литературы. Короче, одно из двух. Почти все девочки из класса мечтали связать свою жизнь с гуманитарными профессиями, как то: библиотекарь, учитель, психолог, логопед, журналист.
В учительском составе тоже произошли некоторые изменения. Пришла новая учительница русского языка и литературы – Галина Ивановна Аникина – высокая, с пышной, растрепанной копной крашенных перекисью волос и ярко накрашенными, с вечно облупившимся лаком, ногтями, которая при первой же встрече пообещала своим ученикам, что научит их видеть русский язык и литературу другими глазами. А также пришел новый учитель английского языка и новый классный руководитель девятого «А» – Эдуард Михайлович Рапопорт – небольшого роста, с курчавыми, разметавшимися по плечам, волосами, в не по размеру широком пиджаке и стоптанных ботинках.
Отношения класса и Галины Ивановны, Галины, как ее прозвали ученики, были несколько отчужденные. Она очень мало объясняла и рассказывала, а если и рассказывала, то всё это было точь-в-точь, как в учебнике литературы, который школьникам приходилось читать по вечерам. Если что-то и было новое, то это она читала с листочков и заставляла учеников конспектировать. После уроков Галины дети выходили с тяжелой головой и онемевшими от часовой писанины руками.
Эдуард Михайлович, Эдик, тоже не вызвал у ребят особого интереса. Он пытался давать учениками диалоги на английском, рассказывал об англоязычных странах, но мало кто его слушал. Да и зачем? У иностранных языков всё равно не было никакой перспективы. Самое главное – это русский язык: интернациональный язык народов Советского Союза! Эдик, видя отсутствие внимания со стороны учеников, расстраивался, вздыхал, но продолжал мучить их дальше своими играми на английском.
На одном из первых уроков, когда прозвенел звонок и все ребята побежали к выходу, Эдик попросил Нину остаться. Нина подошла к учительскому столу и с любопытством уставилась на учителя, спрашивая себя, чего ему от нее надо. Эдик оглянулся, проверив, все ли ушли, и тихо, глядя прямо Нине в глаза, спросил: «Гольдберг, над тобой когда-нибудь издевались из-за того, что ты – еврейка?» Этот неожиданный вопрос был для Нины, как гром среди ясного неба. Тысяча мыслей молниеносно пролетела у нее в голове. Если Эдик хотел ей дать понять, что он еврей, так Нина это уже поняла, как только он вошел в класс. Если он хотел просто поговорить с ней на еврейские темы, так он не на ту напал. Нина была счастлива, что всё, что было в четвертом классе, осталось в четвертом классе, что она есть и будет такая, как все, и ничем не будет отличатся от других. Она не хочет никаких разговоров. Поэтому она, вспыхнув, резко ответила: «Надо мной никто никогда не издевался. И вообще мне некогда. До свидания!» – и быстро поспешила к выходу.
Уже засыпало снегом дороги и дома, и украшенные новогодними шариками магазины напоминали о скором приходе Нового года. Приближались праздники и новогодние каникулы. Девятый «А» решил провести перед каникулами новогодний огонек. После последнего во второй четверти урока девочки остались украшать класс и готовить мало-мальскую программу вечера, а мальчишки должны были позаботиться о музыке, сладком и питье, которым, по мнению девочек, должны были быть чай и лимонад, а по мнению мальчиков – вино и водка. В организацию огонька вмешался Эдик. Он категорически запретил приносить спиртное, ссылаясь на приказ директора школы, и мальчишки вынужденно согласились.
И вот в прекрасный зимний вечер в празднично украшенный класс пришли на огонек красивые, украдкой от родителей накрасившиеся в школьном туалете девочки, и веселые, пахнущие куревом и спиртным, мальчики. Начался новогодний бал. Эдик в первый раз явился в обтягивающих рубашке и джинсах, но неизменно в своих стоптанных ботинках. Он поздравил детей с наступающим праздником и скрылся, чтобы не мешать, в учительской, успев предупредить, «чтобы было без глупостей, а если что, то вы знаете, где меня искать».
Быстро, за полчаса, управились с новогодней концертной программой, состоявшей из пары частушек, новогоднего стихотворения и бального танца, и с нетерпением перешли к дискотеке. Включили магнитофон, предварительно выключив свет со словами: «Темнота – друг молодежи!» Одна мелодия сменяла другую, заставляя танцующих сменять подскакивания и покачивания на движения спокойные и плавные. Девочки, прижимаясь к стене, с надеждой смотрели в темный зал, ожидая, когда представители сильного пола наберутся смелости и пригласят их на медленный танец. Первый от противоположной стены отделился всегда тихий и скромный Вова Доронин и, решительно пройдя сквозь зал, пригласил на танец Нину. Его примеру последовало несколько мальчишек, и уже половина класса, разбившись на пары, кружила под лирическую мелодию. Доронин жил с Ниной по соседству, часто летом играл с ней на школьном дворе в бадминтон, был как-то по-братски всегда прост и добр к ней. Вот и сейчас они не молчали, как многие другие танцующие, а болтали и смеялись. В темноте зала мелькнула чья-то фигура и, появившись в слабых бликах светомузыки, Слава Гнатюк пошел к выходу. По дороге он остановился около Нины и Вовы и со всей силой толкнул Доронина на Гольдберг. Пара покачнулась, но устояла. Всегда тихий и скромный Вова, сжав кулаки, набросился на Славу. Но Слава, который был повыше и посильней, толкнул Вову опять. Ситуация приобретала опасный оборот. Все танцующие остановились, наблюдая, чем всё кончится. Нина встала между мальчишками, прикрыв спиной Доронина. Ее глаза горели. Вот-вот и она полезет в драку. «Не трожь Вовку, а то получишь по мозгам! Понятно?» – задиристо воскликнула она, смело уставившись в Славкины глаза. Гнатюк, тихо проговорив, что с девчонками драться считает ниже своего достоинства, ретировался и вышел из класса.
Уже закончилась музыка и все заняли свои места за праздничными столами, а Нина продолжала стоять в середине зала. Что-то произошло. Но что, она еще не поняла. Она вспоминала большие, черные, пылающие Славкины глаза, и хотя его не было рядом, она продолжала их видеть перед собой. Словно не было ничего вокруг – ни музыки, ни огней, ни шума – только Славкины глаза. Как-то сразу весь этот вечер потерял для Нины интерес и она, одевшись, пошла домой. Но даже дома, засыпая, она видела эти глаза перед собой. Нина, с нетерпением ожидающая зимние каникулы, теперь с таким же нетерпением ожидала начала занятий, чтобы опять увидеть Славкины глаза. Сначала она боялась признаться самой себе, но вскоре уже совершенно уверилась, что влюбилась. В Славку.
О своих чувствах она никому не рассказывала. Но родители, видя, что их буйная и строптивая дочь стала тихой, постоянно пишет стихи и засыпает с книжкой в руках, сами догадались, что с ней произошло. Отец, узнав, кто виновник таких перемен, и услышав совершенно не еврейское имя, вздохнув, произнес: «Что ж! Любовь зла – полюбишь и козла!». И когда оскорбленная в своих чувствах Нина попыталась защитить Славу, мол, он вовсе не козел, Борис успокоил дочь, что это – просто такая поговорка. Когда же Нина прочитала родителям несколько своих новых стихов, отец сказал: «Однако этот твой Славка точно не козел, если пробудил в тебе такие чувства».
Лена Кулькова, которая оставалась всё это время преданной Нининой подругой, тоже сама догадалась обо всём: Нина бледнела, ее руки становились ледяными, а ноги подкашивались, когда Слава внезапно появлялся на улице и шел им навстречу. Все разговоры девочек были только о Славе. Нина читала подруге свеженаписанные стихи, а Лена рассказывала, сколько раз Гнатюк в течение дня смотрел в Нинину сторону. Если количество раз было маловато, Лена успокаивала подругу: «Это, Ниночка, те разы, которые я видела. А сколько я еще не видела…»
Чувство, которое посетило Нину, было сильным, ярким и платоническим. Она зачитывалась романами и мысленно представляла в качестве героини себя, а в качестве героя – Славу. Вот и сейчас он – Д’ Артаньян, а она – Констанция, а когда эта книга закончится, то начнется новая интересная история. О том, чтобы представить его рядом не в качестве литературного героя, а живого, настоящего, чтобы он ее обнимал или целовал, не могло быть и речи. Так далеко зайти в своих мыслях Нина не могла. Весь костер, который горел в ее сердце, Нина отражала в своих стихах. Это были светлые, чистые и пламенные стихи, от которых, как выразилась Лена, начинают расти крылья.
Однажды, зачитывая Лене на перемене пару таких стихов, Нина почувствовала, как кто-то дышит ей в затылок. Оглянулась. Сзади стоял Эдик и через плечо девушки заглядывал в ее тетрадь. Нина вспыхнула: «Как вы смеете, кто вам дал право читать мои стихи?» Эдик, как нашкодивший ребенок, покраснел и, чистосердечно извинившись, произнес: «Гольдберг, ты классно пишешь. Тебе надо послать стихи в редакцию журнала “Юность”. У меня есть друзья – поэты. Хочешь, я тебя с ними познакомлю?» Нина, всё еще не пришедшая в себя из-за наглости Эдика, резко отказалась от его услуг.
На уроке физики учитель, желая добиться тишины, посадил учеников по принципу «мальчик-девочка». Волею случая Нину посадили к Славе. Физика, которая раньше еще хоть как-то воспринималась Ниниными гуманитарными мозгами, теперь перестала восприниматься вообще, и Нина битых два часа каждый вечер посвящала зубрежке, чтобы не отстать от класса и не получить плохую оценку.
Наступила весна. Птицы распевали свои звонкие песни, цветы раскрылись навстречу солнцу и пчелам, и молодые сердца юношей и девушек забились сильнее в преддверии новых и неизведанных чувств. Нина продолжала тайно любить Славку Гнатюка, не задумываясь, а любит ли он ее. Она чувствовала, что она ему нравится. Он как-то выразительно смотрел ей в глаза, как-то тихо и проникновенно спрашивал ее о задачах по математике или химии. В общем, ей хотелось это видеть именно так. Некоторое время он даже приезжал на велосипеде к ее подъезду и ждал, когда они с Кульковой покажутся. Затем предлагал покатать ее на велосипеде. Но у обычно смелой Нины начинало гулко биться сердце и она, пятясь спиной к входной двери, отказывалась. Затем сильно жалела, но было поздно – Славкин след уже простыл. Через несколько дней она увидела, что он катает Юльку Дубкову, но не приревновала, решив, что Юлька сама напросилась. Веселая и безотказная Юлька пользовалась популярностью у всех мальчишек девятого «А». Если кому-то из них хотелось пощупать девичью грудь или хлопнуть по упругой девичьей попке, то это можно было просто и безнаказанно проделать с Дубковой. Во всяком случае, не получишь по шее.
Лена Кулькова решила наставить любовную историю Нины на правильный путь и потребовала, чтобы Нина объяснилась Славке в любви. «Ты ведешь себя, Нина, как слепой котенок, – твердила Лена. – Это так долго продолжаться не может. Ты себя изводишь, всё время думаешь о нём, а он ничего не знает». Нина пыталась оправдываться: «А как ты себе это представляешь? Да я с ума сойду от позора. Ну надо же – в любви первой признаваться. Где это видано? А если даже я и признаюсь, а он мне скажет, что меня не любит… Да я умру!» Но Лена не унималась: «Вот смотри, Татьяна из “Онегина” и то призналась. И ничего. Не умерла!»
В школе как раз проходили «Евгения Онегина» Пушкина, и казавшийся летом таким неинтересным роман, приобрел для подруг совершенно новое значение. На одном из уроков литературы надо было с выражением, наизусть прочитать письмо Татьяны. Нина чувствовала, что это – ее шанс, и вызвалась к доске. Она вышла вперед, поправила рукой сбившиеся волосы и, глядя в конец класса на юношу с огненными черными глазами, стала читать. В классе наступила полная тишина. Нина читала проникновенно, и каждая из слушавших ее девушек чувствовала себя такой вот Татьяной. Мальчишки же мечтали, чтобы вот так когда-нибудь им призналась в любви их девушка. Слава покраснел, опустил глаза и прикрыл уши руками. Затем встал и, не спрашивая разрешения учителя, вышел из класса. Голос Нины дрогнул. Стихи потеряли всякий смысл. Она быстро дочитала их до конца и, получив оценку, вернулась за парту. Она не понимала, что произошло.
Вечером возбужденные и жаждущие всё обсудить девушки вышли на улицу. Разговор опять был о Славе, о его неожиданном поведении. Подруги выдвигали одно предположение за другим и, медленно идя по тропинке школьного сада, услыхали чьи-то голоса. Тихий девичий голос просил: «Ах, не сжимай меня так сильно. Я задохнусь!» Девочки поравнялись с парой, стоящей чуть поодаль.
Юноша жадно шарил по девичьей груди, а его губы пытались закрыть рот девушки. Нина почувствовала, как кровь хлынула ей к лицу. Это были Слава и Юля. Юля ойкнула, завидев девушек. Слава оглянулся и быстро отошел в тень. Нина и Лена пошли дальше, как будто ничего не произошло, только в груди у Нины стало почему-то пусто и зябко. «Не переживай, Ниночка, – старалась успокоить подругу Лена. – Ты ему очень даже нравишься, а Юльку он тискает, потому что она ему разрешает. А ты не разрешишь. И он это понимает. А потискать ему хочется!» Нине эти рассуждения казались абсурдом чистой воды. Человек или любит, или нет. И если любит, то других тискать не будет.
Этот случай сразу встряхнул Нину. Ее любовь перестала гореть ярким пламенем и спряталась глубоко в душе. Нина перестала обсуждать с Леной Славино поведение. Нет, она не обижалась на него. За что? Что он ее не любит? Она была благодарна ему за те чувства, которые вспыхнули в ней и еще не совсем угасли. Гордость, которая пробудилась в ней, требовала: «Прими как данность, что твоя любовь безответна! Забудь Славу, забудь, забудь!» И она всячески старалась забыть. Но забыть человека, которого каждый день видишь в классе, с которым сидишь рядом на уроках физики, и который, как назло, всё время пытается с тобой заговорить и посмотреть в твои глаза, было трудно.