- -
- 100%
- +
– Чего ты копаешься, Габриэль? – практически рычал он. – Так мы и до вечера не вернёмся!
– Здесь кто-то есть, – приглушённо ответил я, присматриваясь к шустрым теням совсем близко. – За нами всё это время кто-то идёт!
– Нет здесь никого, кроме нас! – Дженкинс в отличие от меня не видел нужды говорить тише. – Да и кто здесь может быть?! Волки? – последнее он выкрикнул, и в ветках над нашими головами от испуга зашевелились птицы. – Медведь? Лисы? Какое зверьё высунет нос в такой холод?
– Это люди, – в ужасе выпалил я. – Всё люди. Похоже, сегодняшней ночью я видел призрака!
– Да брось, Габриэль! – разумеется, Николас мне не поверил. – Призраков не существует! А в этом лесу кто только не бродит!
– Сам знаешь, это не так! Никаких людей здесь и в помине нет! Живых уж точно!
– А мертвецы прогулок не любят, – сквозь зубы проговорил он, подавшись вперёд.
Страх заставлял меня забыть о всяких нормах приличия. Я кричал во всё горло и готов был наброситься на Дженкинса с кулаками, только бы он мне поверил! А после я бы бежал из этого проклятого леса так быстро как никогда, словно за мной гонятся все живые существа здешних мест.
– Чёрт с тобой, – раздражённо отмахнулся Дженкинс. – Я был о тебе другого мнения, Габриэль.
Больше он ничего мне не говорил, но тем не менее мы пошли обратно. Фонарь мигает, шепотки за спиной становятся всё громче и чётче, но во мне затеплилась надежда, что вот-вот впереди забрезжит дневной свет. Дженкинс что-то бормочет, оглядывается по сторонам и пару раз я заметил, как мой компаньон вздрагивал. Он рывками поправляет тяжёлую шубу и дергает плечами. Шаг становится быстрее, путанее, затем Дженкинс возвращал самообладание. Но какой ценой! Видит ли он то же, что и я?
Я поравнялся с ним:
– Что ты слышишь?
– Ничего, – рявкнул Николас. – Я ещё в своём уме. Это всё ветер, это лес. Всего лишь. Здесь никого нет.
Я больше не спрашивал. Спустя какое-то время мы вышли из леса и буквально у самой его кромки обнаружили несколько берёз. Дженкинс снова выругался, принявшись рубить деревья, а я тем временем заметил в снегу следы. Мы заходили в чащу ровно в этом же месте, но никаких берез прежде не видели. Чуть поодаль от наших следов мне попались припорошённые отпечатки поменьше. Снова вспомнился призрак, так похожий на Лиззи Льюис. В очередной раз меня накрыло дурное предчувствие.
Позже нас заметил Тедди Джонс. Он в два счёта забрался на крышу вагона и махал нам оттуда.
– Эй! Мистер Стоун! – кричал Тедди. – Что там с деревьями?! Нашли?!
Отвечать я не вижу смысла – он всё равно не услышит меня с такого расстояния. Тем не менее Джонс и сам отлично видел, как Дженкинс срубил последнее дерево, и крикнул:
– Я сейчас! Сейчас! – Тедди ловко спустился на землю. – Не тащить же вам в одиночку!
Мы провели на улице весь день, пока солнце совсем не скрылось за горизонтом. К тому времени большую часть завала удалось расчистить. Мы, валясь с ног от усталости, вернулись в поезд. Я надеялся немного передохнуть перед ужином и переодеться в сухое, но в мыслях крутились силуэты, прошлая ночь и такой натуральный голос Лиззи Льюис.
Я переоделся, машинально поправил карманы и наткнулся на бумажку. Та самая записка без текста, которую я получил, как только сел в поезд. За это время букв не появилось, впрочем, как и новой догадки что могло значить послание. Всё больше я склоняюсь к тому, что это была просто чья-то глупая шутка.
В коридоре я встретил начальника поезда. Он светится не то из-за возможности наконец продолжить путь, не то из-за только что опрокинутого стакана виски. Беннетт растирает покрасневшие ладони и хлопает себя по замёрзшему лицу. Его форму покрывают крохотные льдинки. Странно, что в тепле они до сих пор не растаяли.
– Мистер Стоун! – радостно воскликнул он и несдержанно кинулся меня обнимать. – Вот-вот поедем, представляете? Я боялся, мы здесь замёрзнем!
– Что вы! – неловко похлопал я его по плечу. – В Рождество никто не должен умирать. Это просто нечестно.
– Вот именно! – смеялся Беннетт. – Как верно сказано, мистер Стоун! – он ещё раз обнял меня и ни с того ни с сего смутился. – Не смею Вас больше задерживать. Должно быть, Вас уже заждались на ужин.
Беннетт быстрым шагом скрылся. Я смотрел ему вслед, как услышал щелчок дверного замка. Дальняя дверь купе открылась, и в коридоре появился тонкий силуэт Азы. Её платье совсем не похоже на наряды других пассажирок: у цыганки оно из летящей лёгкой ткани пугающего и манящего чёрного цвета. Широкие рукава делают руки похожими на крылья, а воздушный подол создаёт впечатление, будто Аза парит в чернильном облаке дыма.
Все кутаются в одежду потеплее. Даже я не забываю про свитера, хоть и не очень-то их жалую. Но только не Аза – её тонкая белая кожа на мгновение показалась мне покрытой льдом. От одного взгляда на неё меня морозило и в голову лезли мысли, будто Аза неживая, но затем я смотрел в глаза цыганки. В них горел огонь, которым могли согреться все пассажиры до единого.
Аза прошла мимо меня, поприветствовав лишь лёгким кивком. Я не сумел выдавить ни слова в ответ и просто последовал за ней в вагон-ресторан. Чудесным образом отошли мысли о голоде и усталости, о холоде и страхе. Внутри разливалось небывало спокойствие, умиротворение и всепоглощающая тишина. Вместе с тем терялось ощущение реальности. Будто нет ни поезда, ни пассажиров, да и Ричард Беннетт никто иной как неприкаянная душа. Настоящая среди всего этого хаоса только Аза, потому я беспрекословно следую за ней, пока из забытья меня не возвращает звонкий голос Лиззи Льюис:
– Габриэль! Мы Вас заждались!
Я отвлёкся всего на секунду, а когда снова посмотрел перед собой, Азы уже не было. Она будто растворилась в воздухе. Голова сразу стала тяжёлой, как с похмелья. С трудом понимаю где я и как вообще здесь оказался.
За столом с Лиззи сидели Дженкинс, Тедди Джонс и тот мужчина в синем костюме, чьё имя я так и не вспомнил утром. Он подвинулся, освобождая мне место с краю.
– Кажется, мы ещё не знакомы, мистер Стоун, – он протянул мне руку. – Эмброуз Франклин, рад встрече.
– Я тоже, мистер Франклин, – ответил я и сел рядом с ним.
– Пожалуйста, зовите меня просто Эмброуз.
– Как угодно, – я улыбнулся.
Не выдержав, я снова обернулся, высматривая среди присутствующих Азу. Её нигде не было. Если так пойдёт и дальше, рано или поздно я начну считать себя помешавшимся. В конце концов, Аза не похожа на призрака, а значит не может бесследно исчезнуть. На языке горчит разочарование. Я повернулся к столу и встретился со взглядом Лиззи. Она не произнесла ни слова, но на её лице читались беспокойство и грусть.
Позже официант принёс мой ужин, чуть не вывернув содержимое тарелки на меня из-за поезда – он тронулся с места. Пассажиры ликовали, тут же попросили открыть бутылку шампанского, а кто-то даже запел рождественскую песню.
– Выпьем! – воскликнул Дженкинс, подняв бокал. Жест оказался слишком резким, шампанское расплескалось и прозрачными каплями стекало на стол с его пальцев. – Если бы не мы, то сколько ещё этот поезд простоял на месте?
– Целую вечность, – негромко ответила Лиззи, присоединившись к Николасу.
– Да, – выдохнул я, – целую вечность. И от нас остались бы одни воспоминания.
– Или беспокойные призраки, – вмешался Эмброуз, звонков ударив своим бокалом по нашим.
Этой ночью мне снова не удалось уснуть. Я лежал, глядел в потолок и слушал размеренный грохот чугунных колёс. В узкой щели верхнего окна время от времени проносились белые клубы дыма вперемешку с хлопьями снега. Иногда взгляд цеплялся за мерцающие в небе звёзды и холодный лик луны. Поезд мчал на полном ходу, но небо оставалось неподвижным. Я чувствовал себя жителем снежного шара, где вечный канун Рождества, идёт снег, а на лицах детей и взрослых застыло радостное предвкушение праздника. Однако я радовался не Рождеству – мне осточертел лес, холод и темнота. Я мечтал попасть скорее в город, пусть маленький, но даже это дало бы мне чувство некой безопасности.
С такими мыслями я наконец забылся сладким сном младенца и проспал, пока меня не разбудил гудок поезда.
Противоположности
Выйдя на перрон, я сделал полный вдох городского воздуха и шума. Где-то недалеко отсюда находится Инвернесс, название этого крохотного поселения я даже не расслышал в речи Ричарда Беннетта.
Городишко похож на мой любимый воскресный клуб – достаточно тихо, уютно, но не настолько, чтобы полностью расслабиться. Я был здесь разве только один-единственный раз когда-то очень давно. Холод, сырость, а мне никак не надышаться этим старым городом. У Лондона история не меньше, но её будто бы растащили по кусочкам каждый, кто когда-либо бывал в нём. От Лондона остались только записи в ветхих книгах и горка битой черепицы с крыш.
– Не составите мне компанию, Габриэль? – рядом совершенно неожиданно появилась Лиззи. – Боюсь, в незнакомом месте я быстро заблужусь даже в одной улице.
– Конечно, – кивнул я. – Мне и саму интересно пройтись.
– Судьба никогда не забрасывала Вас в Инвернесс?
– Это было так давно, что я ничего не помню о городе.
– А в Шотландии бываете?
– Редко, – я поежился, – здесь холодно. Кому понравится постоянно кутаться?
Лиззи опустила глаза не то от смущения, не то просто скрывая улыбку. Она боязливо взяла меня под руку и вытянулась в струну. Напряжение чувствовалось через слои тёплой одежды, словно ткань перенимала состояние хозяйки. Хотелось позволить вольности взять верх: коснуться руки Лиззи, пусть через перчатки, чтобы она настолько не волновалась. Думаю, так бы поступил Дженкинс и смутил бы девушку ещё сильнее, чем потом гордился, но я не забывал о приличиях. Возможно, лучшим вариантом будет просто не обращать внимания на неловкость.
– Я бы здесь осталась, – скромно произнесла Лиззи. – Красиво, почти никого нет и воздух такой свежий. В Лондоне я всё чаще страдаю от кашля. Там так дымно и шумно, а здесь я чувствую себя свободно. Как дома.
Меня тянуло говорить, но одновременно с этим что-то внутри напоминало: «Ты знаком с ней вторые сутки. Ты понятия не имеешь, кто она, а собираешься раскрыть душу. Идиотская затея.» И я замолкал. Радость тут же улетучивалась, сменяясь здешним холодом и неприступностью. В какой-то момент я становился сам себе противен от напущенной страхом чопорности. Я вдруг начинал завидовать непосредственности и лёгкости Лиззи, с которой она подсела ко мне ещё в Лондоне. Противно, тошно и самое невыносимое в этих чувствах – они обращены к самому себе. Будь передо мной зеркало, наверное, я бы смотрел в него с ненавистью и презрением, а после вообще бы разбил.
Мы всё шли по улице вниз. Под ногами скользкая от накрапывающего дождя брусчатка, над головой тяжёлое беспросветное небо, пахнет морем и тоской. К моей шее будто привязан булыжник и чем громче слышится прибой, тем явственнее мне кажется, как я тону в невидимой пучине. Мельком я смотрел на спутницу и удивлялся: она улыбается дождю, слепящему глаза, она радуется холоду, ей доставляет удовольствие даже дорожка, которая только и ждём случая, чтобы подставить под каблук скользкий камень и уронить Лиззи в лужу.
Она порхает. Практически не держится за меня и летит вперёд. С интересом разглядывает дома, ловит взгляды хмурых прохожих, улыбается, и они улыбаются в ответ. Всё у Лиззи так легко и естественно, что меня в тайне гложет зависть. Почему у меня не так? Кто навязал эти правила, от которых в груди с каждым годом разрастается дыра? Я пытаюсь заполнить её всю свою жизнь то бесконечной учёбой, книгами, спортивными победами, членством в клубе таких же одиноких и несчастных снобов, как и я, работой, деньгами, но всё тщетно. Пустота становится только глубже.
– Что с Вами такое, Габриэль? – озорно спросила Лиззи. – Разве Вам здесь не нравится? Или тяготит моё общество?
– Дождь, – я улыбнулся через силу и ещё больше отравлялся завистью. – Глаза слепит. Вы ещё не замёрзли?
– Нет, – Лиззи подставила лицо, смеясь каждой капле. – На улице так прекрасно!
– Это всего лишь дождь, мисс Льюис! – во мне кипела злоба, а всё от того, что я не мог позволить вести себя также по-детски. – Он и в Лондоне через день. Такой же ледяной и мерзкий. А ещё у нас полно туманов, если Вам так нравится теряться!
Но Лиззи не обращала никакого внимания ни на сменившийся тон, за который мне тут же стало стыдно, ни на прохожих, так откровенно любующихся её милым лицом, ни на ветер, кусавший порозовевшие щёки. Я полагал, что мы с ней полные противоположности друг другу, но на самом деле нас отличало только одно – Лиззи Льюис живёт по-настоящему.
Осознание засело ноющем узлом в груди. Казалось бы, простая вещь! Каждый должен уметь жить, иначе чем назвать всё то, чем занимаются миллионы людей и животных и рыб, насекомых и столько же прочей гадости? Чёрт возьми, даже этому приходится учиться! У кого-то получается, кто-то рад каждому дню, каждой его минуте, а кто-то… Я смотрю на Лиззи, разрываясь между желанием обнять, умолять научить меня также любить все проявления природы, и низменным зовом уничтожить её лишь за то, что Лиззи счастливее, чем я.
– Не смотрите на меня так, Габриэль, – во взгляде мисс Льюис я внезапно увидел мудрость взрослой женщины. – Думаете, я глупая?
– Нет, – я помотал головой, – если кто здесь и есть глупый, то только я.
– Неужели? – она подошла ближе. – Я так не считаю. Моё мнение имеет для Вас значение?
– Разумеется, – с губ сорвалась улыбка.
– Тогда доверьтесь мне. Это же совсем не сложно, правда? – Лиззи с осторожностью сжала мои пальцы в своих ладонях. – Доверять.
Я застыл и не смог больше сказать ни слова. Очаровательный образ Лиззи в который раз оставил меня в дураках.
– Оглянитесь по сторонам, Габриэль, вокруг столько удивительной красоты!
Она сказала это с таким восхищением, что я и сам поверил. Улица, которая раньше казалась мне ничем не примечательной, вдруг расцвела! В каждом мокром камне появилось завораживающее сияние, дождь приобрёл неповторимый запах, небо жило своей жизнью, прибой раскрывался настоящей музыкой, а люди… Я не придавал значения тому, что за всё время мы не встретили ни одного похожего друг на друга лица. Мне не хватает слов, их смысла недостаточно, чтобы описать всё, как я вижу. Стою и глотаю воздух.
– Как ты это сделала? – выдохнул я. – Лиззи?
Она не отвечает. Я опускаю глаза и понимаю, что стою по среди улицы один. Оборачиваюсь, но Лиззи нигде нет. По телу выступила холодная испарина. Вокруг только местные, которые наблюдают за моими метаниями и не понимают, чего это я так перепугался?
– Вы не видели, куда ушла девушка? – я подбежал к мужчине с окладистой рыжей бородой, он курил под козырьком шумного паба и, кажется, стоял здесь, как мы с Лиззи пришли. – Мы были вместе вот буквально… – силился я сосчитать, что оказалось невозможным. – Только что, – потерянно проронил я. – Вот-вот.
– Сэр, Вы были один, – он выпустил дым в сторону. – Ты в порядке, друг? Сырость в голову ударила? – засмеявшись, мужчина похлопал меня по плечу. – Выпей, сразу полегчает! Без эля или виски тут быстро крыша съедет.
– Я пришёл сюда… – закипал я. – Со мной была спутница!
– Не было с тобой никого, – он предложил мне трубку, но я отказался. Дождь ударил новой силой и загнал меня под крышу. – Я всё смотрел, как ты таращишься в небо и лыбишься и понять не мог, сколько ты выпил, – расхохотался бородатый. – Чего тебе там привиделось? Какая такая искусительница?
Что это было?! Снова призрак? Я надеялся, он остался в лесу, в бесконечных снегах. Мне стало нехорошо, ноги не держат, и единственным верным способом удержаться в вертикальном положении было опереться о стену. Вспомнился дурманящий табак Азы, он бы сейчас точно не помешал. Я прикрыл глаза, представляя, как улица заполняется тяжёлым дымом всего от одной сигареты. Люди, здания, горизонт с едва заметным бледным солнцем тонут в нём и растворяются без следа. Тревога плавно отступала, но открывать глаза страшно. Не то я боюсь, что Лиззи всё-таки была со мной, не то, наоборот, что её не было.
Моё состояние почти пришло в норму, как эхом по улице послышался знакомый голос:
– Мистер Стоун! Эй, Габриэль!
Эмброуз Франклин стоял напротив меня через дорогу и махал рукой, привлекая к себе внимание. Я не сразу узнал его, но, когда всё же сделал это, поднял ладонь в ответ.
– Габриэль, скорее! Поезд вот-вот уйдёт! Тебя обыскались!
Ещё севернее
Инвернесс. Он встретил нас ледяным мокрым ветром и мрачными вокзальными арками. Одним из первых я вышел курить и сразу же забежал обратно. Покидать тёплое купе не было никакого желания, должно быть, поэтому я возился с вещами, бесцельно перекладывая их с одного места на другое, но никак не в саквояж. Пальцы не слушаются, путаясь в шнурках ботинок, в голове рой мыслей о самых разных вещах, в том числе о работе, но нет ни одной из всего этого полчища, которая приказала бы мне поторопиться и наконец сойти с поезда. Внутри будто бастует мальчишка и кричит: «Я не хочу!» Взрослые так не делают, взрослые злятся, грызутся и рвутся в драку, а дети – плачут. Вот и в моей голове до крокодиловых слёз упирается ребёнок.
В дверь постучал стюард:
– Мистер Стоун, всё в порядке?
– Да-да, – отмахнулся я, заставив себя наконец положить вещи в дорожную сумку. – Пять минут, – суетился я. – Так привык к поезду, – из груди вырвался нервный смешок.
– Понимаю, – стюард смущённо опустил голову, – но с минуты на минуту прибудет другой состав. Нужно уступить им место.
– Разумеется.
Нежелание уходить никуда не делось, однако я его пересиливал, переставляя ноги одну за другой. Подойдя к краю, у самой лестницы из вагона я никак не мог решиться. Всё моё существо упиралось, только бы не покидать этот поезд! На меня с перрона смотрели Дженкинс, Эмброуз и Аза. Остальные уже ушли.
– Давай уже! – не терпелось Дженкинсу. – Чего ты стоишь? Высоты испугался?
– Да будет Вам, Николас, – Эмброуз похлопал его по плечу. – Вы не проголодались, Габриэль? В пансионе нас ждёт ужин и комнаты куда просторнее этих. Горячая ванна, в конце концов!
Эмоции поутихли, строптивый мальчишка, похоже, выбился из сил от своей истерики и будто бы уснул, время от времени судорожно всхлипывая. Я спрыгнул с поезда и на ноги встал как нельзя удачно, но отчего-то перед глазами всё поплыло. Саквояж камнем тянул вниз так, что наклонялось всё тело.
Стюард подбежал ко мне, подставляя плечо:
– Мистер Стоун, как Вы? Всё в порядке? Вас проводить?
– Нет-нет, – я помотал головой, обессилевши отпихивая молодого человека в сторону. – Это всё воздух, слишком свежий для меня.
– Давайте, дорогой друг, я Вам немного помогу, – Эмброуз вызвался нести мою сумку. – Нас уже дамы заждались.
Фокус зрения сводился к норме, я бросил взгляд на Азу. Она была не с нами. Глаза пустые, на лице не прочитать ни одной эмоции, и губы застыли слегка приоткрытыми. Аза похожа на античную статую с присущим ей немым величием, строгостью и необъяснимостью. Я никогда не мог понять, как фигуры людей, пусть и очень искусные, сумели пережить огромные здания и целые империи? Аза казалась мне похожей на статую не только из-за неподвижности, в её мрачных бездонных глазах я видел всю историю мира, словно цыганка общалась с каждым из когда-либо существующих людей и не забывала ни одну из жизней.
Дженкинс толкнул меня в плечо и смерил грозным взглядом.
– Хватит таращиться, – прошипел он. – Пошли уже, нас и так заждались!
Он, бормоча себе под нос, поковылял вперёд. Эмброуз кивнул Дженкинсу вслед, и мы прогулочным шагом двинулись за ним.
Сам вокзал удивительно пуст. Ни одного человека, ни одной собаки, вечно рыщущих в поисках объедков или щедрых кусков от жалостливых пассажиров. Полы и стены слишком чистые, в воздухе лёгкий запах сажи, через высокие пыльные окна в просторный зал ожидания пробивается свет холодного солнца. Кажется, будь снаружи температура хоть на градус ниже, здесь бы всё покрылось инеем.
Зябко, я укутался в воротник пальто ещё сильнее и зачем-то обернулся – поезда уже нет. Я и не слышал, как он тронулся. Но прошло совсем немного времени, как раздался гудок и заскрипели чугунные колёса. Прибыл следующий состав, и я не успел опомниться, как некогда пустой вокзал заполонили люди. У них самая разная внешность и одежда. У кого-то рук не хватает, чтобы унести все свои чемоданы, а кто-то чуть ли не вприпрыжку уходит налегке. Среди всех мне больше запомнились дети: самые спокойные и радостные из пассажиров. Они знакомились друг с другом буквально на ходу, сбивались в стайки и шли к выходу в город дружной компанией, щебечущей о чём-то невозможном.
Эмброуз с упрёком смотрел на них и цокал языком. Будто бы ребятню это остановило, будто бы им так важно мнение неизвестного господина об их разговорах и поведении. Дети шли дальше, мы в какой-то момент их даже нагнали. Дверь передо мной придержал мальчишка лет четырёх, не больше. Его лицо сияло от улыбки и непонятной взрослому радости, в светлых курчавых волосах таяли снежинки и исчезали. Я поймал его взгляд: большие синие глаза с любопытством рассматривали меня с ног до головы.
– Вы так хорошо одеты, сэр! – без доли стеснения сказал он как можно громче, но не кричал, чтобы его услышали. – Должно быть, Вы из самого Лондона?
– Правильно. А ты откуда? – улыбнулся я и, нашарив мелочь в кармане, протянул монеты маленькому швейцару, но мой жест обидел его. Мальчик отказался, немо помотав головой.
– Стерлинг, сэр. Надеюсь, я больше туда никогда-никогда не вернусь.
– А как же твои родители?
– У них и без того хлопот хватает, – он пожал плечами. – А у мамы скоро родится ребёнок Папа точно этого не вынесет, но мама всё равно будет счастлива.
Эмброуз настойчиво толкнул меня в спину, мне ничего не оставалось, как коротко поблагодарить мальчика и выйти наконец в город. Я прошёл подальше от дверей, в лицо ударил морозный ветер и пришлось зажмуриться, прикрывая лицо ладонью. Чуть поодаль я узнал в толпе знакомые лица Дженкинса, Азы и Тедди Джонса. Николас дымил трубкой, Аза озиралась на людей, а Тедди постоянно глядел на часы, будто опаздывает. Куда? Рождество ведь.
Затем я заметил Лиззи и ещё несколько человек, которые ехали вместе с нами. Пусть я не помню их имен, но точно знаю, что они тоже были в поезде. Чем дальше я от перрона, тем легче дышится, голова яснее и шаги не даются с таким трудом. Я забрал у Эмброуза саквояж, и мы вдвоём спустились к остальным пассажирам.
– Севернее Абердина я ещё не забирался! – воодушевлённо воскликнул Тедди. – А здесь холодно, – подметил он, но так и продолжил стоять в расстёгнутом нараспашку пальто. – Я бы не отказался от виски, а вы?
– Я бы с радостью погрелась у камина и выпила горячего чая, – кивнула Лиззи, пряча руки в белую пушистую муфту. – От алкоголя только в сон клонит.
– Или на любовные подвиги, – захохотал Дженкинс, но не встретив поддержки, удивился: – Неужели только меня?
– Похоже на то, мистер Николас, – Эмброуз сровнялся со мной. – Так что? Пойдём пешком?
– Почему бы и нет? – неожиданно согласилась Лиззи. – Холодно, только пока стоишь.
Честно говоря, я совершенно не знаю, в какую сторону идти, поэтому доверился остальным.
Вперёд практически с боем вырвался Дженкинс. Ему важно идти самым первым, пусть он и не очень-то понимает, куда нужно идти. Благо, рядом с ним идёт Аза и ненавязчиво подсказывает дорогу. Я вместе с Эмброузом и Тедди плетёмся позади всех, но и при этом я умудряюсь упускать из виду моменты, когда наша компания пополняется новыми людьми. Откуда они берутся? Я оглядываюсь по сторонам. Прохожих не видно, окна зданий будто пустуют и не слышно ни звука, только наши монотонные шаги невпопад нарушают городское безмолвие.
И как такое может быть? Инвернесс, разумеется, куда меньше Лондона, здесь и должно быть тише, спокойнее, но ведь не настолько же! Люди разом вымерли, или это нам так повезло идти по совершенно глухой улице? Но от самого вокзала?! Никак не укладывается в голове.
Эмброуз и Тедди отстали от меня на полшага. Они что-то живо обсуждают, но моё внимание приковано к Лиззи Льюис. Нас разделяют Эрин Джонс – та самая леди, чьего согласия на женитьбу с нетерпением ждёт Тедди, – и дама с седыми волосами, которые мелкими завитками выглядывают из-под её шляпы. Со спины и по голосу я её не узнаю. Возможно, она была с нами в поезде, а, может, только недавно вклинилась в нашу и без того немаленькую компанию. Тем временем Лиззи тоже не одна. Мисс Льюис идёт под руку с некой Гвендолин. Спутница будто полная противоположность Лиззи – темноволосая, выдающихся форм и даже голос у неё ниже и не такой мелодичный. Но внешние различия совершенно не мешают девушкам смеяться и болтать без умолку.
И что мне так неймётся с этой Лиззи? Рождество, она, так же, как и я, так же, как и остальные пассажиры, прибыли в Инвернесс с единственной целью – хорошо и без собственных усилий отметить Рождество. Вот, что нас всех здесь объединяет на самом деле – лень. Незнакомцам не будешь заморачиваться с подарками, думать, что поставить на стол, чем украсить хотя бы окна и камин, но пару добрых, искренних слов, конечно же, вырвется в полночь под бокал чего-нибудь горячительного. После праздника мы вернёмся в Лондон и скорее всего просто забудем обо всём. В воспоминаниях сохранятся тёплые моменты, но не лица случайных гостей.