- -
- 100%
- +
У живого Персея – Ури – лицо стало таким, словно это была для него новая и неприятная мысль. Он вновь взглянул на статую, будто собираясь попросить о бронзовой набедренной повязке.
– Ну, – мастер Бенефорте снисходительно усмехнулся ее смущению, – ты смелая хорошая девочка, Фьяметта, и заслуживаешь награды за кислое вино, которое выпила на завтрак и тем помогла мне сразить этого Фому неверного, Кистелли. Идемте! – И он повел обоих назад в мастерскую. – Вот увидите, капитан. Работать с воском так просто, что это и ребенку под силу.
– Батюшка, я уже не ребенок, – перебила Фьяметта.
– Как будто бы да. – Его улыбка стала пустой.
Глиняный шар лежал на столе, где она его оставила. Фьяметта взяла самую маленькую стамеску с полки-подставки на стене, на миг сжала шар в ладонях и вознесла безмолвную молитву. Неслышное гудение заклятия перешло в совсем уж неуловимое мурлыканье. Отец и капитан оперлись локтями на стол справа и слева от нее, внимательно следя за каждым ее движением. Она принялась постукивать стамеской, отбивая кусочки глины. Заблестело золото.
– А! Так это кольцо! – сказал Ури, наклоняясь еще ниже. Фьяметта улыбнулась ему. – Маленькая львиная маска, – продолжал он с интересом, пока ее пальцы осторожно убирали иглой остатки глины. – Только поглядите на эти крохотные клыки! Как он ревет! – Капитан засмеялся.
– В клыки должен быть вставлен рубин, – объяснила Фьяметта.
– Гранат, – поправил мастер Бенефорте. – Рубин будет ярче.
– И дороже.
– Кольцо, по-моему, будет хорошо смотреться на руке вельможи, – заметил Ури. – И вы вернете цену рубину.
– Это кольцо для меня, – сказала Фьяметта.
– А? Но оно ведь будет впору только мужчине.
– Оно для большого пальца, – объяснила Фьяметта.
– Форма, которая обошлась мне в такое количество золота, какого хватило бы на два простых кольца, – вставил мастер Бенефорте. – В следующий раз, давая обещание, я буду точнее.
– И это магическое кольцо, мадонна?
Мастер Бенефорте погладил бороду и ответил «нет» вместо нее.
Фьяметта покосилась на отца из-под защитной завесы ресниц. Он не улыбался, но и не хмурился, но она ощутила, что под личиной равнодушия он внимательно следит за ней. Она резко повернулась, положила кольцо на ладонь капитана и затаила дыхание.
Он покрутил кольцо в пальцах, погладил мизинцем крохотные волны львиной гривы, но не попробовал его примерить. В его глазах появилось недоумение.
– Знаете что, мастер Бенефорте? Вы горько жаловались на своих ленивых и неуклюжих подмастерьев. И сейчас мне в голову пришла мысль… что, если я напишу моему брату Тейру в Бруинвальд? Ему только семнадцать, но он с самого детства работал там на рудниках и в кузницах. Он очень сметливый и пособлял мастеру Кунцу у печи. Так что его не придется обламывать и обучать всему с самого начала, как невежественного мальчишку-подмастерья. Он уже много знает о металлах, особенно о меди. И, наверное, успел подрасти и стать куда сильнее, чем был, когда я его видел в последний раз. Именно то, что вам нужно для вашего преславного Персея.
– Вы часто пишете брату? – осведомился мастер Бенефорте, следя, как он крутит кольцо в пальцах.
– Нет… Господи, я же не был дома четыре года! Жизнь рудокопа тяжела и скудна. Даже и сейчас меня пробирает дрожь, когда я вспоминаю эти темные душные туннели. Я два раза предлагал Тейру место в гвардии герцога, но он отвечал, что ему и думать противно о том, чтобы стать солдатом. Я-то говорю, он не понимает, что для него лучше. Но хоть славные знамена герцога не выманили его из той черной ямы, ваша слава искуснейшего художника его прельстит. – Рука Ури сомкнулась на кольце, он отдал его Фьяметте и рассеянно потер ладонь.
– Так он помогал медь выплавлять? – сказал мастер Бенефорте. – Да… Ну что же, напишите ему. Посмотрим, как все обернется.
Капитан улыбнулся.
– Сейчас же и напишу, – сказал он, изящно поклонился Фьяметте, пожелал мастеру Бенефорте доброго утра и удалился быстрым шагом.
Фьяметта села на табурет, держа кольцо, и испустила тяжелый вздох разочарования.
– Вы правы, батюшка. Бесполезно. Я просто не могу творить магию.
– Ты так думаешь? – мягко спросил мастер Бенефорте.
– Заклятие не сработало! Я вложила в него все сердце и душу, и ничего не произошло! Он даже на минутку кольца на палец не надел. – Она подняла глаза, вдруг осознав, что выдала свою тайну, но лицо мастера Бенефорте было скорее задумчивым, чем сердитым. – Но… но я ведь не была такой уж непослушной, батюшка. Вы не сказали, что я не должна накладывать заклятие на кольцо.
– Ты не спрашивала, – ответил он резко. – Тебе известно, что я никогда тебя этому не учил. Магия металлов слишком опасна для женщин. Во всяком случае, так я всегда думал. Но теперь я начинаю думать, не опаснее ли оставлять тебя необученной.
– Я для кольца пользовалась только заклинаниями, дозволенными Церковью, батюшка!
– Да, я знаю… Ты считаешь, что ты так уж непрозрачна, Фьяметта? – добавил он, заметив, как она расстроена. – Я мастер, дитя. Даже другой мастер не сумел бы воспользоваться моими книгами и инструментами так, чтобы я об этом не узнал.
– Но моя магия не удалась. – Она понурила голову.
Он взял кольцо и поднес его к свету.
– Мне следовало бы побить тебя за твои хитрости и обман… – Он отбросил край фартука, свернутого на краю рабочего стола, осмотрел то, что лежало внутри, и неодобрительно сжал губы. – Ты воспользовалась заклинанием истинной любви мастера Клюни, так?
Она горестно кивнула.
– Эти чары не сотворяют истинной любви, дитя. Это было бы неразрешимым противоречием, ибо чувство, вызванное магически, не может быть истинным. Чары лишь позволяют узнать истинную любовь.
– О!
– Но твое кольцо, возможно, сработало, хотя магия мастера Клюни не для упражнений подмастерьев. Оно истинно открыло, что красивый, хотя и рябой капитан Окс – не твоя истинная любовь.
– Но… он мне нравится. Он добрый, учтивый. Держится благородно, не как грубияны-солдаты.
– Он просто первый мужчина, которого ты увидела, а вернее, заметила. И уж конечно, ты видела его целиком.
– Я в этом не виновата, – огрызнулась она.
– Все твои хихикающие подружки! Без них ты до такой нескромности не додумалась бы.
– Мне скоро шестнадцать, батюшка. Вы же знаете, соседскую Маддалену в прошлом месяце помолвили. Она уже примеряет свадебный наряд. А утренние новости? Дочке герцога Джулии всего двенадцать.
– С ней чистая политика, – сказал мастер Бенефорте. – И отнюдь розами не благоухающая. Да прикуси язычок, не то, если пойдут слухи, я буду знать, кто в них виноват. Синьору Ферранте уже не тридцать пять, и говорят о нем всякое. Его второй жене еще не было шестнадцати – твоя ровесница, ты только подумай! – когда она умерла родами два месяца назад. Вряд ли ее судьба кажется тебе такой уж завидной.
– Да нет, нет! И все-таки… вдруг чуть не все выходят замуж. Кроме меня. Всех мужчин получше разберут, а вы меня будете держать при себе, пока я не стану толстой старухой, просто чтобы я была под рукой для вашего чародейства. «Немножечко твоей крови в эту новую чашу из сырой древесины, доченька, одну капельку», пока я с ног не свалюсь. Кровь девственницы. Волосы девственницы. Слюни девственницы. Урина девственницы. В иные дни я чувствую себя магической коровой.
– Твои уподобления слишком уж замысловаты, моя Фьяметта.
– Вы понимаете, о чем я! А тогда помолвите меня с каким-нибудь старым петухом с тощими ногами и лысым, как яйцо.
Мастер Бенефорте подавил смех:
– Что же, богатым вдовушкам неплохо живется.
– Ха! Тут нет ничего смешного, батюшка. – Она замолчала, а потом произнесла тихо: – Или вы уже попробовали, но меня никто не захотел взять, потому что я такая чернушка. Или бесприданница.
– Мою дочь никто бесприданницей не назовет! – прикрикнул он, на этот раз слишком уязвленный, чтобы сохранить насмешливость, которая выводила ее из себя. Но тут же совладал с собой и продолжал: – Охлади свою пылающую душу, Фьяметта, пока я не отолью моего великого Персея и герцог не наградит меня, как я того достоин. И в мужья я тебе куплю не какого-нибудь нищего солдата. У твоих подружек-болтушек рты поразеваются и языки отнимутся – почаще бы! – от зависти, когда они увидят свадебную процессию дочери Просперо Бенефорте! – Он отдал ей кольцо. – А потому сохрани эту золотую безделицу как напоминание, что доверять надо своему отцу, а не своему невежеству. Маленький лев еще зарычит на твоей свадьбе.
«Я же выпила твое отравленное вино. Какого еще доверия ты требуешь?» – Фьяметта опустила кольцо в самую глубину своего кармана и пошла за метелкой, чтобы смахнуть с рабочего стола кусочки глины.
Глава 2
Сапоги Тейра Окса скользили по снегу на тропе, уводившей из деревушки Бруинвальд в долине к навесу над шахтой рудника. Он задумчиво пнул в серо-белую кучу у тропы, и она разлетелась безобразными комьями – не облаком холодной серебристой пыли, как несколько недель назад, и не весенними комочками напополам с брызгами. Да уж лучше весенняя снежная слякоть – любой предвестник наступления теплых дней. Свинцовый рассвет сулил еще один свинцово-серый зимний день. Зима словно бы решила длиться вечно. Ну да дневного света он увидит мало. Тейр вновь вскинул кирку на плечо, а свободную руку сунул под мышку в тщетной попытке согреться. Сверху донесся крик, он поднял глаза и поспешно отпрыгнул к краю тропы, благоразумно укрывшись за деревом. Мимо пронеслись деревянные сани с тяжелым кулем руды, на котором восседал мальчишка и вопил, как конный татарин. За первыми санями почти сразу промелькнули вторые: видимо, мальчишки устроили гонки – кто первым достигнет дна долины. Да как бы не с переломанными костями, если они не подберут ноги перед следующим поворотом. Однако мальчишки благополучно скрылись за поворотом, и Тейр ухмыльнулся. Два года назад свозить руду к речке внизу было его любимой зимней работой, но тут он вырос, раздался в плечах, и все, не сговариваясь, начали поручать ему работу потяжелее.
Он подошел к деревянному сараю, укрывавшему подъемник и мехи вентиляционного устройства, и с радостью спрятался там от леденящего утреннего ветра, который свистел над склонами, срываясь с голых вершин. Там уже был рудничный надзиратель – он наливал дневную порцию ворвани в их фонари. Хенци, приятель Тейра, снял запор с блока, проверил барабан и шестерни ворот. Может, в будущем году им будет по карману установить машину побольше, так чтобы в движение ее приводила упряжка волов или лошадей. Ну а пока руду все равно надо поднимать, а потому двое дюжих мужчин бежали в колесе, которое поворачивалось под их напряженными ногами. Тяжелая работа. Но зато они видят дневной свет!
– Доброе утро, мастер Энтльбух, – сказал Тейр надзирателю со всей учтивостью, надеясь, что его поставят вертеть колесо. Но мастер Энтльбух крякнул что-то невнятное и сунул ему фонарь.
Вошел Фарель, рудокоп, притоптывая, чтобы стряхнуть снег с сапог, и тоже получил фонарь, заправленный ворванью, корзины и деревянные лотки для черной медной руды.
– Мастер Энтльбух, а священник придет окурить рудник от кобольдов? – с тревогой спросил Фарель.
– Нет, – буркнул мастер Энтльбух.
– Они там совсем обнаглели. Вчера опрокинули два фонаря. А цепь водяного насоса, она не просто от ржавчины лопнула…
– От ржавчины, – сердито ответил надзиратель. – Потому что кто-то смазал ее кое-как, не иначе. Ну а фонари – можно сказать «кобольд», а можно «косорукий», и второе, на мой взгляд, вернее будет. Так что отправляйтесь вниз и отыщите нынче хорошую руду, пока мы все с голоду не поумирали. Вы двое начинайте в верхнем забое.
Тейр и Фарель уложили свои инструменты в ведро и начали спускаться по деревянной лестнице.
– Нынче он что-то лютует, – шепнул Фарель над головой Тейра, едва они спустились на несколько перекладин в обшитом досками стволе. – Об заклад побьюсь, не хочет раскошелиться священнику на ладан.
– Скорее не может, – вздохнул Тейр.
Немногие жилы, которые они теперь выламывали, становились из месяца в месяц все беднее, и руды вымывалось столько, что плавильня мастера Кунца работала не больше двух раз в месяц. Не то Тейр был бы сейчас в плавильне, чистил бы остывшие печи, подбрасывал топливо в ревущий огонь и следил бы, как мастер Кунц превращает черные куски в чистый, дышащий жаром жидкий металл. Работай он у мастера Кунца, так не стучал бы зубами от холода. Не наняться ли к углежогам? Да только раз плавильня простаивает, так и древесный уголь мало кому требуется. Управляющий грозил закрыть рудник, если добыча не вырастет. Потому-то, сказал дядя Тейра, надзиратель так злится. Ну что же… надо просто остерегаться кобольдов.
Они добрались до низа, и Хенци спустил ведро с инструментами. Тейр натянул капюшон на светлые волосы, чтобы в них не набилась каменная пыль, и надежно укрыл затылок и шею. Они пошли по наклонной штольне в оранжевом мерцании фонарей, и на уши Тейра навалилось тягучее безмолвие камня. На многих эта тишина наводила жуть, но Тейр ощущал в ней что-то утешительное, терпеливое, неизменное, материнское. Другое дело неожиданный шум, внезапный стон смещающейся каменной глыбы – вот они были страшны.
Шагов через пятьдесят штольня разделилась на две уводящие в недра горы кривые галерейки, оставшиеся от выработки богатых медных жил. Одна круто уходила вниз, и Тейр обрадовался, что сегодня не будет таскать по ней вверх корзины с рудой. Чернели дыры, из которых после выработки жилы забрали крепежные стойки. Тейр с Фарелем пошли по верхней горизонтальной галерке. Вскоре она уперлась в каменную стену.
Фарель аккуратно поставил фонарь так, чтобы его не могли задеть летящие осколки, и взял кирку.
– Ну давай, малый.
Тейр встал так, чтобы при размахе не задеть Фареля, и они принялись долбить тусклые пятна на камне – остатки медной жилы. Через полчаса такой работы оба начали задыхаться.
– Неужто олух Энтльбух еще не запустил мехи? – Фарель утер мокрый лоб.
– Пойди покричи, – предложил Тейр, сгребая в корзину отбитую руду, чтобы Фарель захватил ее с собой. И половины не набралось.
В наступившей тишине Тейр уловил отголоски стука кирок в нижней галерейке. Порода была твердой, жилы узкими, и за последние три месяца они продвинулись на какие-то пятнадцать футов. Тейр надел сшитые ему матерью кожаные наколенники и начал долбить стенку внизу, пока не задохнулся. Тогда он разогнул ноющее тело, встал и оперся на кирку, чтобы немного отдышаться.
Фарель еще не вернулся. Тейр огляделся, потом подошел к стене забоя и прислонился к ее выщербленной иззубренной поверхности. Он прижал растопыренные пальцы к пятну руды и закрыл глаза. Гомон его мыслей растворился в неясной тишине, единой с тишиной камня. Он стал камнем. Он ощущал прожилки руды, словно сухожилие, тянущееся в его руке. Истончающийся через десять футов, сходящий на нет… и все же в нескольких футах дальше, словно косой удар меча – богатейшая жила, самородная медь, будто застывшая ледяная река, молящая о свете, чтобы она могла засиять…
– Этот металл зовет меня, – прошептал про себя Тейр. – Я его чувствовал. Я чувствую!
Но кто ему поверит! И откуда эти видения? Или они – ложь, приманки дьявола? Штуси, кожевник, когда-то в горячке бормотал о видениях, а потом у него из носа выполз длинный червяк, и он умер. Видение Тейра пульсировало опасностью, мучительно смутной, исчезающей, как туман, едва его пустоту заполняла неясность именно этого вопроса. Что?.. Его руки вцепились в камень.
Уголком глаза он уловил какое-то движение – гаснет фонарь? Или возвращается Фарель? Он, краснея, отпрянул от стены. Но шарканья сапог не было слышно, а фонарь мигал не больше обычного.
Вот оно! Тень в колеблющихся тенях… этот странной формы камень зашевелился! Тейр застыл, едва дыша.
Камень распрямился – смахивающий на бурую корягу человечек, высотой фута в два с чем-то вроде кожаного фартука рудокопа на чреслах. Он хихикнул и отпрыгнул в сторону. Черные глазки блестели в лучах фонаря, точно отполированные камешки. Он подскочил в корзинке Тейра и словно положил в нее кусок руды.
Тейр сохранял неподвижность. Впервые за все время, проведенное в рудниках, он увидел гнома так близко и так ясно, а прежде – только уголком глаза вроде бы движение, но стоило ему повернуться туда, и оно как будто сливалось со стеной. Человек снова хихикнул и наклонил острый подбородок к плечу с комично вопросительным видом.
– Доброе утро, малыш, – прошептал Тейр завороженно, надеясь, что того не спугнет звук его голоса.
– Доброе утро, мастер-металльщик, – ответил кобольд дребезжащим голоском.
Он впрыгнул в корзинку, посмотрел через край на Тейра и выпрыгнул. Его движения были быстрыми и дергающимися. Тощие руки и ноги завершались длинными приплюснутыми пальцами с суставами, как узлы на корнях.
– Я не мастер. – Тейр улыбнулся, присел на корточки, чтобы не возвышаться угрожающе, и нащупал на поясе фляжку, в которую его мать перед зарей налила козьего молока. Осторожно он протянул руку к бато – широкому деревянному блюду, на которое укладывались куски лучшей руды, перевернул его, потряс, стряхивая грязь, а потом налил в него молока и приглашающе придвинул к человечку. – Пей, если хочешь.
Тот снова захихикал и подскочил к краю. Он не поднял блюда, а наклонил голову и принялся лакать, будто кошка, – острый язычок так и мелькал. Но его блестящие глазки не отрываясь смотрели на Тейра. Молоко было выпито быстро. Кобольд сел, тоненько, но вполне внятно рыгнул и утер губы похожей на веточки кистью.
– Вкусно!
– Матушка наливает его на случай, если мне до обеда захочется пить, – машинально ответил Тейр и тут же почувствовал себя глупо. Уж наверное ему следовало схватить эту нечисть, а не пускаться с ней в разговоры. Сдавить хорошенько: пусть скажет, где скрыто золото, или серебро, или клад. Однако лицо, морщинистое, как печеное яблоко, выглядело скорее почтенным, а не злым или угрожающим.
Человечек бочком подскочил к Тейру. Тот напрягся. Медленно прохладный узловатый палец вытянулся и прикоснулся к запястью Тейра. «Вот сейчас и схватить его!» Но он не мог, не хотел пошевелиться. Кобольд проскакал по неровному полу и потерся о пятно жилы в стене. Он расплылся, словно бы таял… «Удирает!»
– Мастер Кобольд, – с отчаянным усилием прохрипел Тейр, – скажи мне, где я найду свое сокровище?
Кобольд задержался, его полуприкрытые веками глазки уставились прямо на Тейра. Ответом был скрипучий полунапев, словно ворот запел, поднимая тяжелый груз:
– Воздух и огонь, мастер-металльщик, воздух и огонь. Ты земля и вода. Иди к огню. Ледяная вода тебя погасит. Холодная земля закроет твой рот. Холодная земля хороша для кобольдов, а не для мастеров-металльщиков. Могильщик, могильщик, иди к огню и живи!
Он втаял в жилку, оставив после себя только замирающее хихиканье. Загадки! Задай проклятущему гному прямой, простой вопрос, а в ответ услышишь загадку. Мог бы заранее знать! А голосишко звучал так, что слова получали двойной смысл. Могильщик! Хмурый рудокоп? Или человек, который сам себе вырубает могилу? И о ком это? О нем, о Тейре? От стынущего на коже пота его до костей пробрал озноб. Дрожа, он упал на колени. Сердце у него колотилось, в ушах стоял рев, точно в печи мастера Кунца, когда работают мехи. И в глазах потемнело… нет, огонек в фонаре стал маленьким, тусклым… Но ворвани же было вдосталь!
В уши режуще ворвался голос Фареля:
– Богоматерь, ну и смердит же здесь! – А потом: – Эй, малый, э-эй!
Сильные пальцы сомкнулись на плече Тейра и грубо подняли на ноги. Тейр зашатался. Фарель выругался, закинул руку Тейра себе на шею и повел по штольне.
– Дурной воздух, – сказал Фарель. – Вентиляционные мехи вовсю работают. Наверное, трубу засорило. Черт! Может, кобольды закупорили.
– Я видел кобольда, – сказал Тейр. Сердце у него стучало все так же, но в глазах прояснялось, хотя что можно толком увидеть среди теней в сердце горы?
– Камнем в него швырнул? – сказал Фарель с надеждой.
– Напоил молоком. Ему как будто понравилось.
– Олух! Господи помилуй! Мы стараемся очистить рудник от нечисти, а не приваживать новых! Покорми его, так он заявится опять со всей своей братией. Понятно, почему от них тут деваться некуда!
– Да я в первый раз увидел кобольда. И он вроде был очень приветлив.
– Брр! – Фарель покачал головой. – Скверный воздух, вот что. От него всякое привидится.
Они вышли к началу развилки. Воздух тут был достаточно свежим. Фарель посадил Тейра возле деревянной трубы, через которую мехи гнали воздух в нижние штольни.
– Посиди тут, а я сбегаю за мастером Энтльбухом. Потерпишь, а?
Тейр кивнул, и Фарель скрылся в туннеле. Тейр услышал, как он, стоя у ствола, орет, перекрикивая скрип и стоны деревянных механизмов. Тейра все еще бил озноб. Он покрепче обхватил руками грудь и поджал ноги под себя. Фарель забрал фонарь, и вокруг сомкнулась чернота.
Наконец вернулся Фарель с мастером Энтльбухом, который поднес фонарь к лицу Тейра и с тревогой вгляделся в него. Он расспросил Тейра, что он чувствовал, и пошел назад по штольне с Фарелем, стуча палкой по деревянной трубе. Потом вернулся Фарель с фонарем и инструментами Тейра.
– Обвал проломил трубу. Мастер Энтльбух сказал, чтоб в верхнем забое сегодня не работали. Как оправишься, спустись в нижний, поможешь подносить корзины.
Тейр кивнул и встал на ноги. Фарель открыл свой фонарь, чтобы Тейр мог взять огня для своего. «Воздух и огонь, – подумал Тейр. – Жизнь».
Теперь ему стало заметно легче, и он спустился по нижней галерейке в поисках других рудокопов. Он осторожно ступал по крутому наклону, чтобы не расплескать ворвань, и еще более осторожно слезал по приставной лестнице вниз еще на тридцать футов. Эта нижняя галерейка осталась после выработки извилистой жилы, сначала уходившей вниз, а затем повернувшей вверх. В дальнем конце четверо парами посменно рубили породу и сортировали отколотые куски, что заодно служило и отдыхом. Они поздоровались с ним обычным тоном – Никлаус бодрым, Бирс унылым, а остальные двое не слишком бодро и не слишком уныло.
Тейр наложил отобранную руду в корзину, поднял ее на плечо и пошел вниз-вверх по галерейке к стволу. Там ссыпал руду в кожаное ведро, взобрался по перекладинам, повесив корзину на локоть, воротом поднял ведро, пересыпал руду в корзину, отнес ее к стволу клети, опрокинул руду в большую деревянную бадью и крикнул Хенци, который взялся за большой ворот, и бадья исчезла из вида в стволе. А Тейр пошел насыпать корзину еще раз, а потом еще раз, пока не потерял счет. Он совсем изнемог от работы и голода, когда Хенци наконец спустил ведро с хлебом, сыром, пивом и ячменной водой. Всему этому рудокопы в нижнем забое оказали куда более приветливый прием, чем прежде Тейру.
После обеденного перерыва к ним присоединился Фарель.
– Мы с мастером Энтльбухом выпилили разбитый кусок трубы, и он пошел за новым целым, отпиленным по мерке.
Фареля встретили обычным бурканьем. Тейр поработал киркой и молотом там, где порода была особенно твердой – камень звенел, осколки разлетались во все стороны. Руки, спина и шея у него все сильнее ныли, рудничные запахи словно набивались в голову – запахи холодной сухой пыли, нагретого металла, горящей ворвани, ее едкого дыма (ведь ворвань эта была не самой лучшей), пропотевшей шерсти, дыхания его товарищей, разившего луком и сыром.
Когда они наконец отбили достаточно хорошей руды, чтобы наложить корзину с верхом, Тейр и Фарель понесли ее вместе. Они прошли полпути до лестницы, когда в оранжевом свете фонаря мелькнула изогнутая фигурка, скользящая вдоль стенки штольни.
– Проклятое демонское отродье! – крикнул Фарель. – Проваливай!
Он выпустил ручку корзины, взмахнул киркой и запустил ее в кобольда. Тихо охнув, фигурка слилась с камнем.
– Ха! Вроде бы я его задел! – сказал Фарель и шагнул к кирке, которая вонзилась в стену.
– Зря ты, – сказал Тейр, волей-неволей выпустив и свою ручку. Он поставил фонарь на руду. – Они кроткие создания и никакого вреда вроде бы не чинят – просто, что ни случится, винят их.
– Не чинят, как бы не так! – проворчал Фарель, дергая кирку, которая крепко застряла. Он дернул еще раз, потом уперся ногой в стену и рванул. Кирка выскочила, отломив большой кусок породы, а Фарель отлетел назад и стукнулся затылком о крепежную стойку. – Не вредят! – завопил он, потирая голову. – Это, по-твоему, не вредят? – Он поднялся с пола.
От новой дыры поползла щель, странно темнея на глазах у Тейра. Из нее засочилась вода.
– О-ох! – прохрипел Фарель, глядя через его плечо.
Гора застонала – глубокие содрогания, которые Тейр каким-то образом слышал не ушами, а нутром. Капли превратились в струйку, потом в струю, которая ударила в противоположную стену. Из глубины штольни донеслись треск, крики и агонизирующий вопль.