Цветы из детства. Душевные рассказы

© Екатерина Буглак, 2020

ISBN 978-5-4498-3410-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Детство

Конечно, это не обнять, не прочувствовать, не досмотреть до конца, не выгнать из памяти, не продать и не объяснить прохожему в метро. Нет. Это возможно только прожить. Самому. Каждому. Свое собственное, пахнущее шишками и борщом. Похожее на хвост убегающего в туман единорога. Розово-бирюзовое.

Детство.

Длинная жвачка без конца и края, со вкусом барбариса, хлебных палочек, детсадовского торта, карамельного маршмеллоу, первой кока-колы, с запахом какао, осеннего сада, пасхальной булки, горячего песка, маминых кексов, модного журнала с книжной антресоли, и, наконец первой неосознанной любви. Тянущаяся за горизонт, сладкая и очень личная жвачка. Только твоя. Личная.

Не важно кто ты, с какого ты континента, сколько у тебя денег, твоё детство, это только твоё. Замечательное, неповторимое, осязаемое теперешними воспоминаниями драгоценное время. Запечатанное теперь с превеликой тщательностью и спрятанное теперь в самом замшелом, пропахшем велюром и лавандой, уголке твоей памяти. Память, память, память, память.

Не растерять бы её во всей сегодняшней суете. Не растерять. Но обнять и нести. Нести по ветру эти обрывки, словно разноцветные флаги, спрашивая у удивленных прохожих:

– Вы помните? Вы всё помните?

А я вот всё помню.

Мой розовый резиновый зайчик, синий мишка со смешными глазами и пупырышками для детских пальчиков, моя бабушка, мои первые шаги на море, мои рисунки, пылящиеся в деревне в уголочке, моя анкета для девочек, разрисованная гелевой ручкой с блёстками, мой картонный кукольный домик, моя сестра, которую я хотела назвать Лизой, мой дубовый письменный стол, мой хомячок Юлий (в честь Цезаря), моя рыжая подружка Танька, мои заколки-бабочки для волос, моя школа через три с половиной квартала, мои письма названной любви по имени Витя, мои первые польские тени в глянцевой черной коробке, rubi rouse, которые я мазала пальцем на глаза, моё чтение на заваленной бане с чашкой малинового чая, моя красивая мама, моя мягкая собака и огромный бабушкин плед, моё зеркало-лабиринт, мои смешные одноклассники, мой дневник, моя учительница Светлана Альбертовна, мой пенал с куклой барби…

Спасибо.

Всё, что ощущаешь, потеряв детство навсегда и став непоправимо взрослым это лишь благодарность. Благодарность каждому доброму слову, человеку, цветочку, небу, каждой клеточке, брату, другу и всем, кто сделал эти первые 15 лет твоей жизни абсолютным счастьем. Потом перемешиваешь её с воспоминаниями, как какао со сливой и закатываешь в банку, что бы в твоей кладовке памяти всегда было, что открыть в воскресенье вечером к мятному чаю. И повспоминать.

Дача

Вы ведь тоже это помните.

Белая тонкая кружевная ткань, занавешивающая потертое белёсое окно, развевается при любом внезапном сквозняке. Взору открывается засаленное стекло и кусок подоконника с рядом неподвижно лежащих мух. Полуживые, зажарившееся под августовским солнцем, они образуют ровную дорожку вдоль окна внизу. Их обязательно смахивают куском газеты на пол. А затем аккуратно собирают в маленькую кучку и отправляют в последний путь под раскидистый куст старого шиповника. Я смотрю, как они медленно смешиваются с картофельной трухой и перевожу взгляд вверх.

Солнце слепит глаза. Пара облачков, словно подружки взявшись за руку, медленно плывут к краю горизонта. Я щурюсь и перекатываю во рту леденец, заботливо выданную мне дедом за завтраком. Все вокруг тихо. Время забирать корову на дойку еще не наступило, бабушка возится в грядках, дедушка не вернулся с рыбалки и я скучаю. Проковыляв до задней калитки, я несколько минут вишу на двери, раскачиваясь взад-вперёд.

– Здравствуйте! – говорю я громко проходящему мимо деду Володе. Он оглох еще в войну и теперь вот часто переспрашивает.

– Дед дома? – спрашивает меня дед Володя.

Я мотаю головой. Широкая спина в холщовой белой рубашке медленно плывет среди зелени и скрывается за поворотом дороги в лес. Дорога пуста. В полях вовсю идёт жатва и даже в колхозе никого сейчас не найти. Изредка, покачивая нагруженным бидонами, по ней проезжает старый грузовик в сторону фермы. Но, если выйти, деловито шаркая по камням босыми ногами под ситцевым платьицем, на неё и уверенно пройти пару домов вглубь, то станет даже виден лес. Не доходя до начала деревьев метров семьсот стоит огромный камень. Бог весть знает, кто и когда его сюда привез. Но он как знак. За него бабушка строго настрого запрещает мне заходить. Говорит: дальше полно гадюк, страшных жуков, ядовитых ягод и даже прячется медведь.

– К-а-т-я- пишу я палочкой своё имя на холодном камне. И с опаской поглядываю на лес.

Высокие сосны безмолвно колышат по ветру верхние ветви. Вслед им вторит орешник и ольха. Какая-то дикая птичка распевает на ветвях свою грустную песню. Лес стоит неприступной стеной и похож на сказочный, будто сошедший с картин Васнецова, шатер.

«Вот бы узнать, что там» – думается мне.

И вдруг срываюсь. Я бегу резко, мотая в воздухе босыми пятками. Мигом преодолен невысокий заборчик у палисадника, большие камни вдоль дороги, дощатый сарай, где баба Зоя доит козу, ферма с индюшками. И вот он, дикий луг! Вылетаю стремглав на поросшее наполовину осотом поле. Подпрыгивая и перешагивая крапиву, ступаю на шаткую перекладину. Из-под ног удирают испуганные лягушата. Влево вправо- заросли незабудок. Преодолев речушку, долго пью из маленького родника, причмокивая губами и вытираясь ладонями. А потом снова бегу и бегу, путаясь в высоких, как паутина, травах, на ходу срывая с корнем цветы и колосья. Наконец, всё. Моё укромное место. И, бухнувшись с разбегу вниз, устремляю взгляд в небо. И вижу вдруг в бесконечной синеве и веселых зайцев, и карусельных лошадей и огромного слона. Большого, с огромным животом и ушами до края неба. Я улыбаюсь и воображаю себя тоже маленьким облачком. Расправляю руки и представляю уже как лечу в небе над всеми этими ровно распаханными полями, стогами сена, над журавлиными гнездами, над церковью на горе, над разноцветными домиками, беспорядочно раскиданными между синих лесов. Над всей нашей необъятной и вместе такой уютной родиной. И вот внизу уже мерещатся детскому воображению далекие пустыни, великие пирамиды и бескрайняя дельта Нила.

И только громкий крик дедушки заставляет меня стряхнуть оцепенение и радостно крикнув:

– Я-Я-Я- З-ДЕ-е-е-е – е-е-е-е-сЬ!

Снова помчаться бегом обратно.

На даче обед.

Письмо отцу

Здравствуй папа!

Я напишу тебе эти, пожалуй, эти 1875 слов. Потом аккуратно согну листок пополам и вложу в белый конверт. На концах синих адресных полос в нем, к сожалению, не будет марки. Ведь он ни к кому не придет.

Мне уже не больно, папа. Вся боль во мне отболела и вылилась в ту красоту и творчество, что я создаю сама. Это прекрасно ведь. Быть ужаленным цветком, дающим сладкий нектар. Так что сейчас самое время тебя об этом поблагодарить.

Я всегда думаю о тебе. Просто думаю, рисуя тебя в своей голове снова и снова. Ты стоишь в коричневом костюме, высокий, огромный и сильный. Твои светлые волосы гордо развеваются на ветру. На руках ты держишь маленькую пухлую девочку, одетую в смешную кофточку с розовым котиком. Всё именно так, как на той замшелой фотографии, которую я вклеила в свой альбом канцелярским клеем.

Знаешь, папа, я скажу тебе кое-что. Меня, папа, всегда очень восхищают свободные люди. Свободные от всей этой вычурности, чужих мнений, от пыли и грязи в голове. ДА-ДА.

Наше пустое, без верхнего слоя грима лицо вообще-то вряд ли кого-то сразит наповал. Вряд ли и наши морщины, скроенные из соленых слез и опыта очаруют миллионы. Вот это ведь и есть наша явь. То самое что мы есть. И как же я люблю эти явные правдивые лица. Может они немного глуповаты, но все доверху наполнены той детской непосредственной искренностью, которую в наше время уже не встретить в больших десятимиллионных городах.

А на губах обязательно будет мечта. Упрямая, наивная мечта. И вера в нее, конечно же. Это так прекрасно ведь. Не жить впустую, как кусок мяса с костями. Постепенно загнивающий и изнашивающийся. Но быть философом своей души. Созидать себя. Стремиться вверх. И если уж вверх, то непременно к мечте. К идеальной, предельной, иррациональной мечте.

Я знаю, ты поймешь меня папа. Ведь именно таким ты и был.

Спасибо тебе. Мне уже не страшно и не больно. Я укрепилась на своих сломленных кривых корнях и теперь всеми ростками тянусь вверх. И это прекрасно. Ты непременно порадуешься за меня, я знаю. Сидя в кресле качалке в доме у моря, в который никто уже не придет.

Ты лучший, знай это, мой отец.

Слишком искренний, упрямый и мечтательный герой моих снов и грез. Пусть даже никогда не увиденный, не потроганный и не осознанный мною в жизни.

Это ничего. Я ведь тоже верю, папа.

Маленькая светлокудрая любимая твоя девочка все так же сидит на зеленом холме ночью, и подняв голову, созерцает луну и звезды. А когда тучи рассеиваются, виден ей даже Млечный путь.

Ну, вот. Готово. Теперь я аккуратно согну исписанный листок пополам и вложу в белый конверт. На концах синих адресных полос в нем, к сожалению, не будет марки. Ведь он ни к кому не придет.

Пасха

А я все так же проматываю у себя в голове каждую деталь, каждую мелочь, хоть и столько лет уже прошло. Но нет. Мой мозг срабатывает как старенькая музыкальная шкатулка, когда её открывают. Бережно хранит поблекшие воспоминания, защищает их от пыли, соли и ветра. А после воспроизводит. Снова и снова. Под звуки старой джазовой музыки. Эти запахи, движения, ожидания и, конечно, ни с чем несравнимый вкус сахарной пудры с куличей на детском язычке.

Пасха.

Этот праздник в нашей семье начиналась задолго до самой весны. Точкой отсчета всегда становился темный промозглый зимний вечер. Мамина шершавая рука. Я поеживаюсь от холода в толпе незнакомых друг другу людей. Жмущиеся от холода к друг другу тела стоящих образуют правильный полукруг, который смыкается позади старой церквушки.

– Простите, Христа ради! -говорит мне сипло мужчина, которого я вижу в первый и последний раз в жизни.

– Бог простит. И я вас прощаю. И вы меня простите, -отвечаю я с расстановкой выученные накануне с мамой слова.

И так по кругу. Много-много раз. Следом я поднимаю глаза и они встречаются с тысячами свечей, будто плывущих над землей по стройное хоровое пение. Музыка звучит отовсюду. Потихоньку к ней подтягиваются нестройные голоса просящих. И вот уже все смыкается в общем круге красивое молитвы. Это и есть начало великого поста, который начинается сразу после за вечера Прощенного воскресенья и длится долгие сорок дней. До самой Пасхи.

– Мам! Мам! А хлеб с колбасой тоже нельзя? – спрашиваю я, пытаясь не отстать от зеленой клетчатой юбки, подпрыгивая на занесенных поземкой сугробах.

– Ну, доча, давай будем терпеливыми. Пост ведь для всех один, – поясняет терпеливо мама.

Я киваю с понимающим видом.

– Один… Один… Один… – догоняет меня сзади колокольный перезвон.

Следующие сорок дней мы, дети, старательно учимся (обещали ведь подарки), прилежно помогаем маме, едим кашу на подсолнечном масле и нетерпеливо ждем когда во дворе начнет таять огромный сугроб, предупреждающий весеннее тепло. Минуют холода, карантин в школе, мое день рождения, восьмое марта… И, наконец, я вдруг нахожу себя стоящей тихо у большой полураскрытой двери в зал, где еще пышащие жаром горячей плиты гордо высятся аппетитные куличи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.