- -
- 100%
- +
– На чем я остановился… – задумчиво произнес Нагл, не открывая глаз. – Да… Мир, в котором мы живем, это безумные святки и праздник опившихся брагой скоморохов. Черти носят человеческие маски и одежду, люди оборачиваются волками, животные излучают мудрость и благородство. Вот, к примеру, возьмем меня… Утонченная душа ученого, поэта и философа заперта в теле кота. Вместо амброзии, я вынужден питаться мышами и пить болотную воду. Мне навязываются в друзья различные проходимцы и тупицы, не способные оценить по достоинству изысканное угощение. Ну, что ты плачешь? Губы дрожат, руки трясутся… Ты мужик, Короста, или баба?
– Отстань! – Короста закрыл ладонями лицо, на стол капали слезы. – Я тебя не понимаю.
– Ах, теперь отстань… Короста, – кот открыл глаза, навалился на стол и зашептал, – Короста, ты меня хорошо слышишь?
– Что? Чего ты хочешь? – рыдал Короста.
– Я хочу помочь тебе, – прошептал кот и воровато оглянулся. – Пропадешь, ты, Короста.
– Что? О чем ты говоришь?
– Тучи… тучи собрались над тобой, вот что. А ты сидишь тут и рыдаешь. Бежать тебе нужно, без оглядки бежать.
– Я тебя не понимаю… – в голове у Коросты раздался легкий звон и невнятные голоса.
– Что непонятного? – прошептал кот. – Тучи, говорю, собрались. Что непонятного? Бежать тебе нужно.
– Куда? Куда бежать? От кого?
– Она все знает.
– Кто? Что знает?
– Она все знает, – яростно зашептал кот, – но у тебя еще есть время. Она у дальней стены лабиринта, это три дня ходу. Беги без оглядки. Она все знает и придет за твоей душой.
– Карага все знает? – испуганно спросил Короста.
– Все, все знает, – кот не мигая смотрел в его глаза. – Я пытался объяснить ей, что ты не виноват, но она и слушать не хочет! Она придет за твоей душой. Она выпьет ее без остатка!
Короста хотел встать из-за стола, но ноги не слушались.
– Я вижу, тебя сморило от печного жара, встать не можешь, – прошептал кот. – Тебе конец, Короста.
– Что она знает? Я ни в чем не виноват. Знает, что я люблю ее? Я люблю Карагу. Неужели она прозрела и увидела, как сильно я ее люблю? Без нее мне не жить. Брошусь в болото, – слезы снова покатились по щекам Коросты. – Нагл, передай ей от меня подарки.
– Какие подарки?
– У висельника вырезал язык и желчный пузырь, – Короста громко высморкался и отер рукавом липкий пот с лица.
– Это все подарки, которые ты привез Караге? – спросил Нагл пристально глядя на собеседника.
Короста уставился в пол и ничего не ответил.
Кот слез с лавки и на задних лапах подошел к Коросте.
– Некрасиво, – сказал Нагл, обнюхивая Коросту. – Говоришь, что любишь, а сам… Что прячешь за пазухой?! – страшным голосом закричал Нагл.
– Разрыв-траву!
– Разрыв-траву?
– Да! Разрыв-траву!
– А где ты ее добыл? – спросил Нагл, мягкой лапой поглаживая Коросту по голове.
– Еж подарил.
– Как зовут ежа?
– Я не знаю, он не сказал.
– Дальновидно – не называть свое имя незнакомцу… Где она?
Короста вынул из-за пазухи платок с завернутой в него Разрыв-травой и положил на стол.
– Вот ты какой… – прошипел Нагл. – Люблю, говорит, люблю… А сам… траву спрятал.
Тошнота снова подступила к горлу Коросты, а осуждающие голоса в голове зазвучали громче. Он упал с лавки и попытался выползти за пределы светового купола, но руки, вслед за ногами, перестали слушаться. Пальцы на передних лапах Нагла удлинились, он взял со стола платок и осторожно развернул.
– Ничего особенного, – сказал Нагл, рассматривая увядший цветок, – но какая сила таится в нем… Знаешь, Короста, ты похож на Разрыв-траву. Борода, как растрепанный веник, горбатая спина, ноги кривые, зубы гнилые, и в голове у тебя не лучше. Но и в тебе что-то есть такое… Подумать только, влюбился в Карагу! Нет, ты не подумай, что я считаю Карагу недостойной любви и поклонения всякого, кто ее знает или слышал о ней, это я тебя считаю неспособным подарить Караге любовь.
– Почему ты так думаешь?
– Лед согреть не может. Чтобы передать тепло, льду нужно стать горячей водой. Короста, ты должен измениться. Став иным, ты сможешь любить Карагу и получишь ее любовь в ответ. Гусеница не способна порхать вокруг цветка, пока у нее не отросли крылышки, – Нагл взял вялую руку Коросты, поднял и потряс. – Разве это крыло? В болотной пиявке больше силы и красоты, чем в тебе.
– Я умираю. Ты убил меня, людоед проклятый. Не чувствую ни рук, ни ног, и сил у меня не осталось. Чтоб ты подавился моими костями, чтоб кусок моего мяса встал у тебя поперек горла. Что плохого я тебе сделал?
– Наговариваешь на меня, – с обидой в голосе сказал Нагл. – Отравитель-губитель… Ну, добавил я в пищу кое-какие травы, но это же для твоей пользы! Потом ты меня благодарить будешь! Еще попросишь у меня прощения! А я, что… прощу, конечно. Великодушен я и добр.
– Переверни меня на спину. Хочу умереть, глядя в твои бесстыжие глаза. Буду приходить к тебе во сне и душить. Сяду на грудь, скрестив ноги, положу холодные руки на твою черную мохнатую шею и, что есть силы, сдавлю. Захрипишь тогда… Каждую ночь буду приходить.
– Некрасиво так поступать со своим другом. Злопамятность – это тяжкий грех. К тому же, осуществить задуманное у тебя не получится.
– Это еще почему?
– Я не сплю на спине. Как ты сядешь мне на грудь?
– Дай мне противоядие, – захныкал Короста. – Я не хочу умирать. Заклинаю тебя всем святым, дай мне противоядие.
– Хорошо, – легко согласился Нагл, – помогу тебе. Вот только… – Нагл задумчиво почесал нос.
– Что тебе нужно! Я на все согласен!
– Вот, вот, вот, твое согласие необходимо. Без него никак. Видишь ли, какая штука… С моей помощью ты встал на крыльцо перед порогом, но переступить его нужно по собственной воле.
– Я не понимаю!
– Не понимаешь? Я человеческим языком тебе говорю: “Переступить порог ты должен добровольно”. Что непонятно?
– У меня нет сил играть в твои игры! Дай противоядие! Спаси!
– Тяжело общаться с глупыми людьми… – Кот встал на задние лапы, а передними прочертил в воздухе большой прямоугольник. – Короста, представь, что ты стоишь на крыльце, перед дверью. За ней любящая тебя Карага. Чтобы дверь открылась, нужно захотеть ее открыть. К двери я тебя подвел, на крыльцо подсадил, но дверь вместо тебя открыть не могу. Не цепляйся ты за свою жалкую жизнь, вспомни о любви к Караге.
– Я умираю, мертвым не нужна любовь, – слезы бежали по щекам Коросты.
– Ты ошибаешься, все только начинается. Смерть, это краткий, освежающий дневной сон в летнюю жару. Она пойдет тебе на пользу.
– Какая еще польза. Что ты несешь!
– Зерно! Маленькое зернышко умирает во влажной земле, разлагается, превращается в слизь и из нее появляется бледный росток, образ будущего мощного колоса, наполненного многими семенами. Росток тянется вверх, к солнцу, к дождевым облакам, к теплому ветру. Да, внешне росток не похож на семя, но разве не будет ошибкой сказать, что семя и росток не связаны друг с другом, что это не одно и то же. Короста, ты маленькое семя, и если не умрешь, то так и останешься Коростой – жалким человечком с кривыми ногами и гнилыми зубами.
– Я не хочу бесплотным духом вечность носиться над лесом.
– Ты не понял… – кот осмотрелся по сторонам и понизил голос до шепота. – Карага воскресит тебя. Это настоящее чудо! Карага разгадала тайну смерти, у нее есть зелье. Уснешь и проснешься. Помнишь, как в детстве… Ложиться спать не хочешь. Играть бы с ребятами в лесу или на лошадях ездить всю ночь в высокой траве под луной, но мать зовет домой, ужинать и спать, а тебе не хочется… прям до слез. Утром солнышко, через окошко, коснется лица теплым лучом, и новый день начался. Так и сейчас, уснешь и проснешься, и всего делов. Ну, как, согласен?
– Я не хочу умирать. Ты обманываешь меня. Никто оттуда не возвращался. Зубы гнилые… Буду есть белую редьку, она для зубов полезная, а ноги кривые… Ноги у мужика – это неглавное.
– Главное – не главное! Дать бы тебе! – кот выпустил когти и замахнулся лапой. – Соглашайся, скотина, а то убью!
– Да на что я согласиться должен! Я не понимаю!
– Караге служить. После воскресения выполнишь пару ее поручений и все. Будете потом жить долго и счастливо.
– Хорошо. Согласен.
– Фух… – кот тяжело выдохнул и сел рядом с Коростой. – Какой ты неприятный в общении человек. Ты вот что… Не уходи никуда, я сейчас, – Нагл встал и подошел к печи, взял кочергу и выгреб из огня пылающий уголек, подхватил и, перебрасывая из лапы в лапу, донес до стола. – Бедные мои лапки, – кот уронил уголек в серебряный кубок с черным травяным отваром. – Отпей три глотка, – кот поднес кубок к губам Коросты и напоил.
Заскрипев зубами, Короста выгнулся до хруста в хребте и замер.
– Половина дела сделана… – кот поставил кубок на стол и сел на лавку.
Тьма вокруг светового купола стала гуще. Послышалось шуршание лап и стук когтей по деревянному полу. Из тьмы на свет выполз большой, как лесной волк, мохнатый паук и уставился на кота красными глазами.
– Ты вовремя, Мизгирь, – сказал Нагл. – Он еще теплый, как ты любишь.
Быстро перебирая лапами, Мизгирь подполз к Коросте. Вытягивая нити паутины из своего брюха, Мизгирь ловко покрыл тело Коросты плотным серым коконом. Закончив, Мизгирь проткнул паутину острыми ядовитыми клыками, погрузил их в шею Коросты, и с шумом вытягивал соки из мертвого тела.
– Эй, – крикнул Нагл, – не увлекайся там! Тело должно стать мягким, но при этом не превратиться в холодец.
Мизгирь недовольно защелкал жвалами, но отполз.
– Карагу по пути не встречал? – спросил Нагл.
Мизгирь согнул передние лапы и склонился в знак согласия.
– Где же ты ее встретил? – спросил Нагл. – Один день пути? – Мизгирь не шелохнулся. – Один день и еще пол дня? – Мизгирь склонился ниже. – Значит один день и еще половина дня… Если душа Коросты вылетела из тела, она не успеет за это время вселиться в другое. Как думаешь, Мизгирь? – паук склонился почти до земли.
Нагл слез с лавки, подошел к телу Коросты, лег на пол и приложил ухо к кокону: “Здесь он, родимый, не успел вылететь, а теперь паутина ему не дает. Ишь шебуршится… Не нравится душе в разлагающемся мясе. А ты, Мизгирь, если хочешь, полезай на печь, обогрейся”.
Паук влез на приступку, раздвинул лапами пучки трав, сохших под потолком на веревке, и улегся на печи. В полумраке поблескивали его красные глаза.
Нагл на задних лапах подошел к переметной суме, оставленной Коростой у двери, попробовал взвалить на плечо, но не смог поднять. Упираясь задними лапами и злобно шипя, Нагл протащил суму по полу, к столу, в круг света. Он быстро развязал кожаные шнурки, стягивавшие горловину сумы, и заглянул внутрь.
– Горшочек с чем-то… – Нагл вытащил из сумы стоявший сверху маленький глиняный горшочек, закрытый глиняной крышкой. Он встряхнул его и приложил к нему ухо, но ничего подозрительного не услышал, приоткрыл крышку и принюхался. – Тянет мертвечиной… Так и есть, – Нагл открыл крышку и поставил горшочек на стол, – язык и желчный пузырь висельника. Молодец, Короста, хозяйственный.
Нагл достал из сумы большие ржавые клещи, молоток, зубило, плоский точильный камень, моток веревки, грязную льняную рубаху, берестяную шкатулку, наполненную цветными камешками, половину черствого пшеничного каравая, коровью нижнюю челюсть.
– Всякая дрянь… – проворчал Нагл и сунул лапу в сумку, на дне нащупал что-то тяжелое, завернутое в тряпицу.
Взявшись за края сумы, он перевернул ее и вытряхнул содержимое на пол. Стукнувшись об пол, с глухим звуком из раскрывшейся тряпицы выкатился круглый золотой самородок размером с мужской кулак.
– Ах ты ж…, Короста, – прошипел Нагл. – О Разрыв-траве вспомнил, а о самородке забыл! Зачем тебе, кривоногому, золото…
Толкая передними лапами, Нагл закатил самородок под печку.
– Смотри, не проболтайся! – Нагл погрозил когтем сидящему на печи Мизгирю.
Паук закрыл свои красные глаза мохнатыми лапами.
Глава 4. “Улыбка тьмы”.
У самоходной повозки стояли двое, похожие друг на друга как близнецы. Одинаковые черные рубашки, подпоясанные кожаными ремнями, на которых висели охотничьи кинжалы в ножнах, и черные штаны, заправленные в сапоги. Короткие стрижки, бритые лица. Отличались они выражением глаз, у одного, начальственное уверенно-требовательное, у другого, подчиненно-озабоченное.
– Водителю перерезали горло, труп лежит на земле рядом с повозкой.
– А второй?
– На сидении водителя. Застрелился из своего ружья. Выволок водителя, сел на его сидение и застрелился.
– Кто водилу уработал?
– Есть свидетель. Пацаненок из лагеря. Следил за дорогой, когда все произошло. Видел, как повозка с потушенным фонарем проехала мимо, на дорогу выскочил чернокожий мальчик, что-то бросил в лобовое стекло, и повозка остановилась.
– Мальчик? Почему мальчик? Мальчик видел, как еще один мальчик остановил повозку и уработал двух здоровенных мужиков. Ты сам-то в это веришь?
– Это не самое странное. Пацаненок утверждает, что у чернокожего был хвост. Как у обезьяны. Предлагаю пройти к повозке, на месте все увидите.
– Обезьяны у нас не водятся… Выяснили, что они перевозили?
– Неизвестно, что именно. Какую-то вещь из башни Кащея.
– Что еще рассказал свидетель?
– Когда… – человек пожевал губами, подбирая подходящее слово, – неизвестный что-то бросил в лобовое стекло, повозка остановилась. Спустя какое-то время, сопровождающий вышел из кабины, но повел себя странно. Вместо того, чтобы оказать сопротивление нападавшему, он открыл железный ящик, достал мешок с грузом и положил в кабину. Неизвестный спокойно, ничего не опасаясь, подошел к водителю, открыл дверь и перерезал ему горло. Но и это не заставило сопровождающего оказать сопротивление. Он стоял у кабины и о чем-то думал. Затем он обошел кабину, вытащил тело водителя и застрелился. Неизвестный взял мешок и растворился во тьме.
– Следы на дороге остались?
– Да, следы колес, отпечатки сапог сопровождающего и два звериных следа.
– Звериные следы… Какой-то зверь подбегал к повозке? Или вы хотите сказать, что это обезьяньи следы?
– Я не знаю, как выглядят отпечатки обезьяньих лап, но могу определенно сказать, что животное двигалось на задних лапах. Следы, скорее, напоминают кошачьи, только кошка была крупной. Сохранились два отпечатка возле камней. Остальные затерты веником или веточкой.
– Или хвостом… Возле камней, значит.
– Да. То, чем неизвестный уничтожал свои следы, скользнуло по камням и два следа остались. Кошка, я думаю, не способна на такие фокусы, а обезьяна – вполне. Конечно, если пацаненку из лагеря все это не померещилось.
На земле рядом с повозкой на спине лежал труп водителя. Его остекленевшие глаза были вытаращены в небо, рот открыт, зубы оскалены. Внутреннее пространство кабины заляпали куски мозга, кровь и клочья кожи с волосами. В потолке зияло круглое отверстие, пробитое прошедшей навылет пулей. Тело сопровождающего завалилось на бок, разбитая черепная коробка бесстыдно показывала всем желающим свое содержимое.
– Может быть не было никакого чернокожего мальчика с хвостом? Сопровождающий убил водителя, а после застрелился. Мешок сперли эти сволочи из лагеря, они же прихватили и нож.
– Может быть вы и правы, но, в таком случае, почему они не забрали ружья и запасные баллоны к ним?
– Да… Где этот мелкий сученок?
– Вон, с той стороны кузова. В тени сидит. Эй, как там тебя… черт… – человек полез в карман, достал блокнот, раскрыл и прочел. – Ибтихадж! Иди сюда.
Из-за кузова вышел подросток в белой рубахе-платье, закрывавшей тело от шеи до щиколоток.
– По-нашему хорошо говоришь или переводчик нужен?
– Говорю, – сказал Ибтихадж.
– Что ты видел?
– Я уже все рассказал.
– Повтори еще раз.
– Я сидел вон там, – Ибтихадж показал на ближайший холм. – Ночь была лунная. Глаза быстро привыкают и все видно почти как днем. По дороге ехала повозка, она была заметна издалека из-за горящего фонаря. Потом повозка остановилась и фонарь погас. Она долго стояла на одном месте, прежде чем двинулась дальше. Затем повозка поехала на большой скорости. Здесь она резко затормозила, потому что из воздуха появился мальчик-обезьяна и что-то бросил в лобовое стекло. Из кабины вышел вот этот человек, – Ибтихадж показал на сопровождающего.
– Как он вышел? Выскочил с ружьем наперевес?
– Нет, он вылез осторожно, как будто боялся провалиться в яму со змеями. Достал из ящика мешок, положил в кабину, вытащил мертвого водителя, сел на его место и застрелился.
– Как вел себя мальчик-обезьяна?
– Спокойно. Никуда не торопился. Ходил туда-сюда, махал хвостом. Забрал мешок, прыгнул в темноту и исчез.
– Почему ты решил, что это был мальчик-обезьяна, а не просто мальчик или просто обезьяна?
– Он похож на обезьяну, я видел их много раз. Ходил на задних лапах и махал хвостом, но обезьяны не умеют говорить, а этот умеет. Значит, это был мальчик-обезьяна.
– Что он сказал?
– Он сказал: “Как дети”. Больше ничего не говорил, только это. Когда мешок забрал, сказал: “Как дети”.
– Как дети…
– Я могу идти? – спросил Ибтихадж.
– Иди. Если ты нам снова понадобишься, мы тебя найдем.
Ибтихадж развернулся и вприпрыжку побежал в сторону лагеря.
– На лобовом стекле остались какие-нибудь следы?
– Нет, ничего кроме дорожной пыли.
– Если они перевозили ценную вещь из башни Кащея, необходимо сообщить о произошедшем в башню Кащея, и как можно быстрее.
– Вы едете в Аварус, а мне дождаться труповозку?
– Все верно. Повозку отбуксировать в город, трупы в морг.
Человек еще раз заглянул внутрь кабины и пошел к самоходной повозке, на которой приехал из города. Подкинул угля в топку, сел за руль, неспеша проехал рядом с местом преступления и прибавил скорость.
Когда-то здесь рос лес. Лиственный лес, в котором бродили большерогие лоси, дикие кабаны рыли почву и чесались о стволы деревьев, волки выли на луну, лисы бежали по следу, помахивая хвостами, зайцы барабанили лапами по старым пням, благородные олени утробным криком подзывали самок, белки порхали с ветки на ветку, на макушках деревьев сидели глухари. В детстве человек охотился в этом лесу со своим отцом. Проезжая по дороге, среди пустынных холмов, в своем воображении он чувствовал грибной запах лиственной прели, видел широкую спину отца впереди, между высоких листьев папоротника. Человек тряхнул головой, отгоняя навязчивые воспоминания. Даже пней не осталось, их выкорчевали и сожгли в топках самоходных повозок.
Город бога Мааммона Аварус был виден издалека, его щедро освещал газовый свет фонарей. На перекрестке человек повернул налево, чтобы сэкономить время он решил ехать через богатый квартал. На въезде в обширный парк стояла скромная табличка: “Посторонним вход воспрещен”. Вокруг длинного озера с прозрачной водой росли разнообразные деревья. Их посадили на определенном расстоянии друг от друга, в определенном порядке. Подлеска не было. Изумрудно-зеленая аккуратно подстриженная трава устилала землю пушистым ковром. Единственные животные, обитавшие в парке, – стая белых лебедей с подрезанными крыльями. Они плавали по поверхности озера. По парку змеились беговые и велосипедные дорожки. Человек снизил скорость до пешеходной. Стрекотали поливочные вертушки, разбрызгивая воду, на травинках висели, преломляя солнечный свет, водяные алмазные капли. Лесного духа не было. Не пахло свежескошенной влажной травой и водоемом. Птицы не пели, кузнечики не стрекотали, в пруду не квакали лягушки. По краю водоема не рос камыш или осока. Берег, покрытый подстриженной травой, плавно уходил под воду. Человек долго ехал по парку, дорога шла не прямо, а петляла, то вправо, то влево, иногда возвращалась назад. Наконец, человек подъехал к кованному забору и ажурным воротам с табличкой: “Движение без остановки запрещено”. Четыре охранника, вооруженных ружьями и длинными ножами, остановили повозку, проверили документы, заглянули в кабину, кузов и под него.
– С какой целью въезжаете в Тихую долину? – спросил охранник.
– По служебной необходимости.
– У вас вопросы к кому-то из жителей? – продолжал допрос охранник.
– Мне нужно как можно скорее попасть в башню Кащея, – терпеливо объяснил человек.
– Не забывайте, вам запрещено покидать повозку в Тихой долине. Счастливого пути, – охранник постучал ладонью по крыше кабины.
Тихая долина, – квартал для избранных. Заборов перед домами не было. Двухэтажные строения утопали в зелени фруктовых садов. Окна и входные двери приветливо выходили на улицу. Глаз радовали аккуратно подстриженные газоны, чистые тротуары, широкие подъезды к гаражам, пристроенным к домам. Многочисленные магазины, продававшие одежду, обувь, мебель, ювелирные украшения, постельное белье, ковры, оружие, разнообразную посуду, всего не перечислить, чередовались с уютными кафе, ресторанами всевозможных кухонь, детскими садами, школами и университетами. На игровых площадках под присмотром мам и нянь на качелях и каруселях резвились детишки. Старики читали свежие газеты, курили сигары, играли в настольные игры на открытом воздухе в тени деревьев. В Тихой долине проживало шестьдесят тысяч мужчин и женщин детородного возраста, не считая стариков и детей. Человек поехал быстрее. Тихая долина по сравнению с остальной частью безбрежного Аваруса представляла собой узкую полоску земли в западной части города, зажатую между парком с длинным озером и рукотворным глиняным холмом, башней Кащея, высотой сто футов. Протяженный холм был шесть раз опоясан широким пандусом из обожженного кирпича. На нем могли разминуться, не задев друг друга, две самоходные повозки. На вершине холма стоял шестиэтажный деревянный дом бога Мааммона, на пяти этажах которого жил Кащей, а на шестом стояла золотая статуя бога, обращенная равнодушным лицом к городу Аварусу и спиной к Тихой долине. В давние времена, когда деревьев было много, и пласты угля лежали в земле не потревоженными, шестиэтажное здание было каменным. Кащей правил Аварусом и всеми Западными землями от имени бога Мааммона, который сообщал Кащею свою волю, а он ее оглашал народу.
Человек смотрел в окно на безмятежные лица людей, уверенных в завтрашнем дне, и его скулы ходили желваками. За широкой спиной Мааммона им жилось беспечально. Кто и когда создал статую бога, человек не знал. Жрецы уверяли, что бог Мааммон растопил золото в каменном котле, облил им себя и, пока золото не застыло, принял позу безразличного спокойствия. Внутри золотой статуи живет бог Мааммон, ему там хорошо, так учат жрецы.
Башню Кащея охраняли люди из ведомства, в котором служил человек. На них также была черная одежда и кинжал на поясе. Человека узнали в лицо и пропустили без лишних вопросов. Раньше он несколько раз поднимался по кирпичному серпантину на башню Кащея со стороны Аваруса, отсюда, из Тихой долины, никогда. Человек ехал в повозке по кирпичной дороге, постоянно поглядывая влево, на лежащую внизу Тихую долину, зеленый оазис в желтой степи. Вдалеке он насчитал десять столбов дыма, испускаемого высокими трубами различных мануфактур. Облако пыли поднималось из карьера, расположенного на почтительном расстоянии от города. По распоряжению бога Мааммона строить предприятия, загрязняющие природу, можно было только вдали от Аваруса и, в особенности, от Тихой долины.
Повозка закашляла, человек чертыхнулся, остановил ее, достал из-за сидения деревянный башмак и сунул под колесо. Он вынул из кармана рубашки мятую пачку сигарет, закурил, жмурясь на солнце, и полез в кузов за углем, повозка готова была заглохнуть. Близился День Черного Солнцеворота. Редкий праздник, выпадающий раз в сотни лет. Из тихой Долины вверх карабкались груженые повозки, чем именно, человек не видел, кузова были закрыты тентами.
– Чего встал, раззява! – высунувшись из окна закричал пожилой водитель. – Здесь стоять нельзя! Уголь подкидывать внизу нужно было!
– Не ругайся, отец, – спокойно ответил человек, – объехать можно.
– Можно… можно… – проворчал пожилой.
– Что везешь? К празднику готовятся?
– К нему готовятся, к нему… А что везу, не знаю. Загрузка-выгрузка, – меня не касается. Кто таким как ты за руль садиться разрешает? – пожилой водитель вырулил и поехал дальше.
Человек докурил, бросил бычок вниз в тихую Долину, сел в повозку, щелкнул тумблерами, потянул рычаги, но она не тронулась с места. Вдавил рукоять, расположенную под рулевым колесом, вышел и открыл капот. Задумчиво постоял, разглядывая медные трубки, прямоугольник конденсатора, шестерни, ремни и металлические бочонки, поднял руки и вышел навстречу повозке, поднимавшейся на башню Кащея.
– Чего тебе? – глядя хмуро спросил усатый водитель неопределенного возраста. – Некогда мне твою колымагу чинить.
– Чинить не нужно, – ответил человек. – Мне бы наверх подняться.