Надежда и отчаяние

Глава первая

«Я не боюсь смерти. Я мертв уже многие годы, и это в принципе не причиняет мне ни малейшего неудобства. На самом деле во мне вообще не живет никаких страхов, так как я слишком равнодушен ко всему происходящему», – именно такие мысли я выхватывал в своем воспаленном мозгу ближе к концу пары.

В аудитории стояла страшенная духота; белый свет ламп болезненно бил в глаза, а голоса моих одногруппников слились в единый звуковой поток, который я не мог различить и старательно игнорировал. Я уперся локтями в стол и положил на руки голову. Ужасно хотелось спать. Возникло то самое чувство, когда ты сидишь где-то и спрашиваешь себя: «А что я здесь делаю?» В последнее время это чувство возникает слишком часто. Я смертельно хочу уйти отсюда, уйти куда угодно, лишь бы не оставаться в этой толпе, в которой я ощущаю себя невероятно одиноким.

Прислушавшись к разговорам, я в очередной раз убедился, что совсем не понимаю своих сверстников. Порой мне кажется, что я живу в больном обществе. Мне слишком чужды их интересы – мне непонятно почему им так нравится современная культура, непонятно, как они слушают нынешние песни и смотрят нынешние фильмы, как они смеются над пошлыми шутками. Может быть я слишком стар? Не знаю. В любом случае я ничего им не говорил. Вместо этого я окидывал свою группу равнодушным взглядом, вздыхал, молча ненавидел их всех и мечтал поскорее дождаться выходных, чтобы заняться наконец своими делами, а не убивать время в этом вшивом институте, куда я пошел по той лишь простой причине, что больше никуда не поступил, а в армию идти как-то не хотелось.

Зимним утром небо совсем темное и беззвездное. Я замер в паре шагов от горбатого уличного фонаря, который светил перед собой тускло-желтым светом, и поднял взгляд. Снежинки, на мгновение приобретая желтоватый оттенок, а после вновь исчезая во тьме, как-то особенно начинали привлекать к себе внимание. Такая картина невольно запустила в моем мозгу те отделы, которые отвечают за память и вместе с тем зародила во мне странные чувства тоски и грусти. Чувства, которые со мной почти всегда.

В восемнадцать лет люди веселы, их переполняет жажда жизни, они стремятся достигнуть каких-нибудь высот, задумываются о семье в конце концов. Но я другой. Я давно бегу от своей жизни, совершенно не зная для чего она дана мне. Лишь изредка меня посещают радости, – например, вот это созерцание снегопада на фоне света от фонаря, – но это очень мелко и ничтожно, и – что хуже всего – очень быстро проходит. А та толика счастья, что поселяется ко мне в душу еще более эфемерна, и спустя пару часов я становлюсь таким же угрюмым. Да, кажется, я совершенно лишний. Мои чувства давно умерли, и пытаться воскресить их так же бессмысленно, как бессмысленно лечиться от чумы путем кровопускания. Чувства мои, конечно же, умирали не быстро, а долго и мучительно. Еще с детства.

Рос я в неполной семье – отец почему-то ушел за сигаретами через пару месяцев после моего рождения и так до сих пор не вернулся. А моя мать… она была тем кошмаром, который даже злейшему врагу не пожелаешь. До определенного возраста – десяти лет – я мало что помню о наших отношениях. Возможно, что тогда мой мозг был затуманен тем необъяснимым туманом, который накладывается на человека в юном возрасте, из-за чего он и не может вспомнить что-то плохое из своего детства. Спросите любого – он назовет лишь хорошее. Я бы очень хотел вернуться в то время. В детстве всегда все кажется лучше. В детстве можно совершенно ни о чем не думать – играй себе в игрушки и все. Так вот когда мне исполнилось десять, в голове этой твари что-то переключилось. Она вдруг начала чувствовать ту власть, которая есть у родителя над маленьким ребенком. Вернее будет сказать, что она почувствовала безнаказанность – над ребенком можно поиздеваться, ведь он не ответит из-за слабости, а муж не побьет, ведь он просто куда-то свалил. Но этого мало. Она, так как была человеком, имевшим исключительную предрасположенность к пьянству, забывала все какие бы то ни было нормы поведения окончательно. Напившись совершенно вдрызг (а по-другому матерь, увы, не умела), она начинала высказывать прямо мне в лицо абсолютно все, что думает. Мать не видела во мне ничего хорошего; она не видела – и это хорошее умерло. Я был открытым и никогда не боялся делать что-то новое – она внушила мне, что я все делаю неправильно; я не только не хотел более делать что-либо, я даже боялся делать что-то, ведь наверняка получил бы за это. Во время учебы я подавал большие надежды, а внутри себя явственно ощущал необъятные силы, высокую цель своего существования – мать в меня никогда не верила и пренебрежительно заявляла, что я ничего не добьюсь и что все мои работы никому не нужны; во мне родилась зажатость, неуверенность и боязнь насмешек. Все мои начинания были освистаны, и я окончательно разочаровался в жизни, не видя в ней никакого смысла. В моем детстве мечтать было вредно и неправильно; нельзя. С тех пор я ничего не хочу. О, я заставил себя ничего больше не хотеть! Я хотел любви, но меня никто никогда не ласкал, никто не говорил мне добрых слов, никто не слушал; меня лишь порицали и оскорбляли. Все свои проблемы я выучился переживать внутри себя, что мало-помалу приближало к саморазрушению и отчаянию. Я хотел, о, я очень хотел бы сделать что-то великое, что останется в истории, я даже чувствовал, что у меня есть все шансы сделать это, но я просто не мог найти в себе силы – ведь без поддержки со стороны близких все начинания бессмысленны. Родители обязаны верить в своих детей, но в меня никто никогда не верил, отчего я и сам перестал быть уверенным. Мой талант мало-помалу был задушен и зарыт в землю. Все свои грандиозные задумки я прятал внутри себя. Нет, они не умерли, но на некоторое время исчезли из моей памяти.

Я бы не назвал себя злопамятным, нет; скорее я бы назвал себя человеком с очень хорошей в отношении злых дел памятью. Я помнил практически все оскорбления, посланные в мой адрес, вроде бы не прощал их, но и не хотел мстить. Скорее я был равнодушен. Лицо мое с тех пор приобрело совершенно безразличное по отношению ко всему выражение: чуть расслабленные щеки, лоб и веки; лениво и безучастно окидывающий все вокруг взгляд, в то время как губы находятся в статичном положении без каких-либо линий улыбок. Я полутруп, душа которого с каждым годом все пустеет и пустеет, так как попросту не может реализоваться, не может найти смысл жизни и найти дело, ради которого эту жизнь можно было бы отдать. Душа моя мечется туда-сюда, сама не понимая для чего именно она это делает.

Чертово животное… Она загубила мое детство, детство, на которое я имел полное право! Я имел право вырасти нормальным человеком, а что в итоге?..

Неприятное ощущение в правой кисти заставило меня выйти из раздумий. Я вытащил руку из своего пальто и осмотрел ее. Кисть, совсем недавно бывшая белой и даже теплой, теперь была сине-красной и черствой, словно старческой; кожу в то же время будто бы кто-то сильно щипал. Даже если я замерзну насмерть на какой-нибудь улице, ничего страшного не произойдет. Не велика потеря для мира. Подставив руку к потрескавшимся губам, я выпустил изо рта белый тепленький пар. На секунду ладони стали теплее. Быстро сунув руку в карман, чтобы сохранить это тепло, я двинулся дальше, растирая пальцами дырку в кармане. Это уже вошло в привычку, причину которой я назвать не осмелюсь. Возможно, я надеялся, что она магическим образом зашьется. Вторую же руку, кожа на которой от мороза уже давно покрылась красными пятнами и трещинами, противно болевшими всякий раз, когда сжимался и разжимался кулак, я вытащил и грел ртом, что не очень-то на самом деле помогало.

Мороз был страшенный и с каждой секундой мой шаг мало-помалу ускорялся. В последнее время я начал замечать за собой одну странную вещь: я всегда очень быстро хожу. Если зимой это можно еще объяснить холодом и желанием скорее попасть в тепло, то про другие времена года такого явно не скажешь. Очень часто, когда я иду рядом с кем-то, меня дергают за рукав со словами: «Не беги». Я извиняюсь за свою спешку, замедляюсь и начинаю идти спокойно, однако через пару минут вновь набираю обороты, почти даже неосознанно. Одиночество ли в этом виновато, или особенность темперамента и характера – не знаю.

Через некоторое время, когда пальцы на ногах и руках уже перестали ощущаться, я добрался до исторического центра города, который скорее напоминал нечто среднее между деревней девятнадцатого и городом двадцатого века. Многоэтажки остались позади; им на смену пришли деревянные и кирпичные домики, от одного вида на которые любой бы задался вполне резонным вопросом: а почему их еще не снесли? Вместе с тем перед некоторыми домами до сих пор висели большие куски ткани с изображением нормального дома. Данный ремонт ветхого жилья остался в городе после чемпионата мира по футболу.

Через время, за которое – о, чудо – не успел полностью замерзнуть, я добрался до симметричного коричневого здания, вытянувшегося на целый квартал. На первом этаже удобно расположилась круглосуточная аптека. Я вполне понимаю это – чтоб жить в этом доме, необходимо на постоянной основе пить успокоительное.

Долго не думая, я зашел в подъезд и начал подниматься на третий этаж. Надо отдать должное нашим строителям – если фасад здания еще выглядел крепким и даже красивым, то внутри все превратилось в труху. Лестница узкая; ступени, местами поломанные, в каких-то очистках и бумажках, а воздух пропитан крепким запахом отхожих мест вперемешку с запахом помоев всех сортов. К тому же ужасно темно, так что приходилось идти ощупью, держась за обшарпанную стену. Крохотное оконце, совершенно пыльное, ввиду достаточно раннего времени света не впускало.

На третьем этаже я обнаружил квартиру номер тринадцать, принадлежавшую хозяйке, у которой я и хотел снять какую-нибудь каморку. У двери ее я с минуту простоял в нерешительности, чрезмерно почему-то волнуясь. Наконец, мысленно досчитав до пяти, я выдохнул, а затем трижды постучал. Немного времени спустя дверь приотворилась на щелку, из которой меня быстро окинули глаза; только после этой процедуры дверь открылась полностью. На пороге стояла женщина лет сорока – сорока двух, одетая в зеленый с цветочками халат.

– Здрасьте. Я по поводу квартиры, – сказал я неуверенно. Если честно, я пришел сюда только лишь потому, что пообещал хозяйке прийти. Я уже давно перехотел смотреть здесь что-либо. – Что здесь у вас?

– У нас тут пять семей живет, двадцать человек. Идемте. Туалет и душ общий, он у нас один. Кухня общая, – она указала на страшную комнату с тремя раковинами и двумя плитами. – Горячей воды нет.

Отличный риелтор эта женщина! Знает, с чего начать.

– Э, знаете…– Я секунд пятнадцать молчал, переламывая себя, чтобы сказать: – Наверное, я еще посмотрю варианты.

Хозяйка смутилась. Я быстро попрощался и поспешил удалиться ко всем чертям. Конечно, я хотел сэкономить на квартире, но не жить же в этом коммунальном аду!

На улице я достал свой телефон и открыл «Avito». В закладках нашел еще один вариант, который мне нравился. Набрал номер и, двигаясь в сторону остановки, стал дожидаться ответа. Ехать нужно было на другой конец города.

Два часа спустя я вышел из зеленого «пазика» и отправился к двухэтажным домикам, из которых состоял по сути отдельный район моего города.

Что же мне предлагалось за девять тысяч в месяц? Коридор в три шага упирался в кухню, где уместился небольшой стол, два деревянных стула со спинкой, холодильник, старая газовая плита и кое-какая столешница с полками. По коридору направо расположилась комната, весьма большая, с одним раскладывающимся диваном, шкафом, и старым толстым телевизором, который, упади он на ногу, смог бы легко ее сломать. Вместе с полом. В туалете же ничего примечательного не было.

Вид этой квартиры меня несколько угнетал (непонятно почему), но чего не сделаешь, чтобы снова не жить со своей матерью! Мой друг-то, с которым я жил, недавно умер…

– Ну как, берете? – вывела меня из размышлений хозяйка.

– Безусловно. Напомните, пожалуйста, месячную цену.

– Девять тысяч рублей

– А скидок студентам случайно у вас нет?

– Хорошо, давайте восемь пятьсот.

– Хорошо, я заселяюсь. Оплачу сейчас, – сказал я и начал копаться в карманах в поисках кошелька, но уже через несколько секунд с ужасом осознал, что забыл его дома. На меня накатило такое сильное волнение, что руки и ступни в одно мгновение покрылись льдом. Чуть ли не отчаяние. Причем я совершенно не знаю почему. Быть может оставленный дома кошелек ассоциировался с возможностью меня опозорить?

– Кажется, забыл дома, – признался я, и вдруг почувствовал себя виноватым. Вот оно. С ранних лет мне твердили, что забывать вещи плохо, а когда я случайным образом совершал этот поступок, матерь говорила одну и ту же фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «даже этого ты сделать не можешь».

– Ничего страшного, со всеми бывает, – сказала хозяйка, по всей видимости видя мою страшнейшую растерянность, так как я ошалело замер с руками в карманах. После этого мне сразу стало легче. – У вас наличка?

Я отрицательно покачал головой.

– Тогда переведите мне месячную оплату на карту.

Я так и поступил. Затем все равно покинул квартиру – нужно перевозить вещи.

На лице меня обдало сильным холодным ветром. С глаз против моей воли ручьем потекли слезы, отчего даже невозможно было нормально смотреть.

В скором времени подъехал автобус. Кое-как протиснувшись в него через первую дверь, я встал на месте даже не держась за поручни – меня просто прижала со всех сторон толпа людей. На улице холод, а внутри автобуса все так сильно надышали, что здесь стоит страшнейшая жара. Пот льется ручьями.

Я очнулся, когда увидел в запотевшем окне знакомые пейзажи. Что ж, вот я и приехал. Холодный ветер окатил меня, сильно мокрого, с ног до головы. Вскоре передо мной возник мрачный пятиэтажный панельный дом. Я быстро поднялся на четвертый этаж, но застыл перед дверью. На меня вновь напало то чувство, которое я испытывал вот уже многие годы: жуткое нежелание открывать эту чертову дверь, возвращаться в эту проклятую квартиру, к этому ужасному человеку. Когда я прихожу домой, она просто изводит меня, я чувствую, что умру, если не сбегу сию же минуту. Помню, как несколько раз после школы, когда уроки уже кончились, а все друзья разошлись, я просто брал и отправлялся гулять. Никакого пункта назначения, конечно же, не было, шел куда глаза глядят. Слушал музыку и шел. Скучно мне никогда не было, ведь я в какой-то степени люблю одиночество. Походы таковые прекратились, когда однажды я чуть не отморозил все пальцы на ногах.

На мгновение я закрыл глаза, собрался с силами, вздохнул и наконец вошел внутрь. Никто меня не встретил. Как обычно. Тихо и аккуратно, стараясь не издавать звуков, я прошел по небольшому темному коридору и прошмыгнул в свою комнату. Здесь стояла хорошая мебель: застеленная кровать, стол с принтером, монитором, книгами и горой тетрадок, а также кресло и шкаф. Я подошел к своему столу, взял лист, весь в моих каракулях синего цвета, и быстро пробежал по нему глазами. Кажется, я даже слегка улыбнулся. Одно из немногих теплых воспоминаний. Это черновая рукопись моего неоконченного рассказа «Комната одиночества». Во время письма для меня исчезало все вокруг; я забывал абсолютно обо всем, и даже время более не существовало. Я мог просидеть так до самого утра. Воображение переносило меня в какую-то другую комнату, другой мир, созданный исключительно для творческих людей. «Вот оно, – думал я, – мое предназначение! Я наконец нашел цель жизни!» Но потом мою веру в писательское предназначение пошатнули жестокими словами, и дело пришлось оставить, несмотря на ту силу, что я чувствовал внутри себя.

К моему удивлению, кроме книг и рукописей у меня ничего не было. Вытащив из-под кровати какую-то старую черную сумку, я начал аккуратно все туда укладывать: сначала пошли книги, после мои рукописи, а затем небольшой блокнот, куда я раньше записывал все, что могло пригодиться для нового произведения; последними легли ручки и карандаши. В другую сумку я положил одежду и ноутбук. Я хотел вызвать такси, но денег стало слишком жалко. Уже собираясь уходить, я вдруг вспомнил, что забыл самое главное – кошелек. Осмотревшись по сторонам и никого не обнаружив, я открыл ящик стола и достал кошелек. Лишь с двумя тысячами, как и положено. Осмотревшись еще раз, я кое-как приподнял лист фанеры, под которым и находились остальные двадцать тысяч. Деньги я прятал не от воров, а от матери, ведь она бывало нет-нет, да и возьмет у меня пару тысяч, причем не говоря мне ни единого слова. Я вернул на место фанеру, убрал купюры в кошелек, положил его в сумку и вышел из комнаты. В коридоре столкнулся с матерью…

– А! – вскричала она и чуть отпрянула назад, испугавшись меня. Рыжий кот, которого она держала в руках, от ее крика соскочил на пол и убежал. – Ну вот, опять ты его спугнул! Предупреждай, когда ходишь! – По интонации я понял, что она совсем недавно проснулась, и что она явно не протрезвела после вчерашней пьянки. Мать отвернулась и, наклонившись, начала водить рукой по полу, зазывая кота

– Чего тебе? – огрызнулась она на меня.

Я хотел что-нибудь высказать ей, но не находил в себе силы.

– Ну?! – Она повернулась и прожигала меня взглядом.

Я чувствовал, что во мне мало-помалу начинает зарождаться ярость. Кажется, и на лице моем это отразилось –мать косо на меня посмотрела. Глубокий вдох, выдох.

– Ну? Чего ты молчишь-то? Аль сказать нечего? – Она закашляла.

Я хотел уже начать говорить, но что-то не давало мне этого делать. И дело вовсе не в волнении. То, видимо, была совесть. Ну не мог я, стыдно мне говорить все эти слова матери, своей матери, которая пусть и вызывает только ненависть, которая пусть и душила меня много лет подряд, которая пусть и убила во мне всю внутреннюю красоту, но которая все-таки меня создала, которая все-таки дала мне жизнь, пусть совершенно никому ненужную и бессмысленную!

– Теперь ты можешь спать спокойно, – начал я медленно, чуть отступив назад и сложив на груди руки, – тебе больше не придется тратить свои нервы на меня. Я ухожу, мама. Я скопил небольшую сумму, снял себе квартиру и более тебя не потревожу. – Я махнул рукой. – Прощай.

Не дожидаясь ответа, я направился к выходу. Кажется, она что-то говорила вслед, но я уже совсем ничего не слышал.

Я прошел мимо остановки и поплелся дальше.

Не знаю почему, но мне не стало весело. Даже какая-то тоска вдруг накатила. Уже на улице мне в голову начали лезть более подходящие, более мягкие для этой ситуации слова и они, конечно же, были в сотню раз лучше сказанных мной.

Через несколько часов я наконец оказался в своей собственной квартире! В квартире, где мне больше никто не помешает! От осознания этого вернулось слегка приподнятое настроение. Разложив все вещи, я начал думать, как заработать денег. Институтской стипендии в две с половиной тысячи рублей дай Бог чтоб хватило на еду. И это она еще социальная по потере кормильца. А ведь я еще хотел купить какие-то курсы по философии, записаться в автошколу, купить какие-нибудь книги, записаться на курс по созданию музыки (я всегда любил ее), да купить нормальных сигарет в конце концов!

Я открыл окно, что было прямо напротив стола, и вдохнул свежий дневной воздух февраля. Впереди и по сторонам раскинулись темно-серые плоские крыши домов, а еще дальше торчали золотые маковки церкви. На календаре была отмечена суббота, и потому-то откуда-то снизу уже доносились вопли пьяниц. «А не сходить ли и мне куда-нибудь?» – пронеслось в моей голове. Алкоголь я, конечно, ненавидел лютой ненавистью, но вот поесть никогда не помешает. Открыв приложение «Сбербанк», я быстро передумал идти в кафе и предпочел сходить просто в пекарню. Закрыл окно, и пошел.

Я купил курник за шестьдесят рублей и вышел. На улице было холодно, но домой идти не хотелось, так что я присел на лавку рядом с подъездом. Начал есть и смотреть на дорогу, где в разных направлениях проносились машины и ходили люди. Но я почему-то не слышал ни шуршания пакета перед самым носом, ни обрывков разговоров, ни даже гула машин. Я точно забылся; погрузившись в мысли, я даже не моргал. Я старался ни на кого не смотреть, однако через минуту услышал низкий скрипучий голос, отчего чуть ли не подскочил:

– Молодой человек, можно подсесть? Хочу обратиться к вам с интересной беседой.

Я поднял глаза. Скрип доносился справа, где стоял худющий мужчина лет шестидесяти. Мне почему-то сразу подумалось, что кроме водки он ничего не употребляет, даже может быть не ест почти. Я быстро смекнул, что это какой-то пьяница, и что сейчас он будет выпрашивать мелочь. Знал бы он, что мне, может быть, мелочь нужна не меньше, чем ему.

– Да, конечно, – сказал я, стараясь намекнуть недовольной интонацией, что подсаживаться не надо. Но он все же сел.

Вблизи от него сильно пахло водкой; но манера была эффектной, кажется, он хотел поразить всех своим видом и достоинством. Присев, он взял мою руку тремя пальцами (мизинец и безымянный были намертво прижаты к ладони) и, сохраняя ее в своей, достаточно долго смотрел мне в лицо. Стало как-то не по себе; я начал аккуратно вырывать руку и уводить взгляд, отодвигаться в сторону.

– Николай Викторович Шалопаев.

– Очень приятно, – соврал я.

– Уже работаешь?

– Нет…учусь.

– Студент?

Я злобно кивнул. Это слово ассоциировалось у меня с той помойкой, в которой я учусь. А я ненавижу все, что с ней связано и всегда бешусь, когда что-то подобное всплывает в разговоре.

– Молодой человек, бывало ли у вас чувство, когда совершенно не хочется идти домой? Когда совершенно не хочется в доме этом сидеть?

– Ну… случалось, – ответил я тихо, чтобы кроме моего собеседника никто не услышал.

– Во-о-о-т… – протянул он, грозя пальцем. – И у меня такое было.

Он всхлипнул, втянув сопли с усов, и замолк, о чем-то задумавшись. «Это надолго», – появилось у меня в голове. Я не привык рассказывать кому-либо о своих переживаниях ввиду недоверия и привычки все переживать внутри себя, и уж тем более я не хотел их рассказывать вот этому незнакомому алкашу. Я хотел было попрощаться, но он открыл рот и начал какого-то черта рассказывать историю о том, как его младшего внука разодрали собаки…

…После этого рассказа во мне что-то двинулось, точно холодная каменная оболочка слегка треснула, и из-под нее начал пробиваться свет. Нет, я не захотел обнять его, поцеловать и вместе с ним плакать, но какая-то легкая жалость поднялась в моем сердце.

– Эх, проводи меня до дома, пожалуйста, – наконец сказал он совершенно потухшим голосом.

Я уже давно хотел уйти. Благо, идти оказалось недалеко, но собеседник мой оказался настолько пьян, что практически полностью оперся на меня; фактически, я тащил его на себе.

Лестница по мере продвижения вверх все более и более темнела, навевая сердцу какую-то тоску (в подъезде не было освещения). В конце коридора я трижды постучался – никто не ответил; тогда я нашел в кармане у Шалопаева ключ и открыл дверь самостоятельно. За ней скрывалась квартирка, обдавшая меня крепким запахом табачного дыма. Я спросил есть ли кто-нибудь дома. Через минуту вышла низкая женщина. Она шла медленно, но, увидев на входе сидящего мужа, вскрикнула и кинулась к нему.

– А! – кричала она. – Вернулся, негодник! Где деньги? Где? – Она в отчаянии начала выворачивать его карманы, но ничего в них не обнаружила. – Ничтожество, где деньги? Говори! – Ее голос дрожал. Кажется, она сдерживала слезы. Женщина положила руки на голову. – О, Боже, за что же такое наказание?

Она ударила со всего маха его по щеке. Шалопаев повалился на бок, что-то буркнув.

– Все пропил! Все! – кричала женщина и, держа мужа за воротник, трясла его.

– Да, да, пропил! – громко и яростно заскрипел вдруг Шалопаев, толкая жену. Та чуть не упала.

Я нашел в кармане всего лишь сто рублей, но все равно положил их на столик в прихожей. Там мое внимание привлекла фотография этой самой женщины и девочки лет пятнадцати, чье лицо мне показалось до ужаса знакомым. Но времени рассмотреть ее не было. Я попрощался и поспешил уйти.

Даже я сам не могу дать себе определения. Кажется, я ужасно не люблю людей и совершенно равнодушен до их неприятностей, но в то же время мне жалко их, жалко их всех, черт побери! Во мне как будто два противоположных характера живут и попеременно вселяется то один, то другой.

Остаток дня я бесцельно бродил по улице и бесцельно просидел дома. В течение этих дел на меня, как обычно, нападал сон, но только на улице стемнело и пришло время ложиться спать, как сон мгновенно отступил, а вместо него подступили мысли. И это одна из самых раздражающих моих черт: я слишком много думаю. Ночью это достигает апогея. Вот ложусь я на кровать с твердым намерением заснуть, ведь завтра рано вставать; закрываю глаза, вроде бы даже расслабляю все свое тело до такой степени, что оно начинает казаться не то сделанным из ваты, не то из какого-то схожего материла, и тут на тебе! в голове начинает возникать огромное множество мыслей, которые мало того не дают уснуть, так еще и не дают за себя зацепиться, ведь каждая возникшая мысль через пару секунд уже заменяется другой, причем совершенно не связанной с той, прошлой. Сначала вроде бы всплывают образы моей мечты, то каким я себя вижу через сколько-то лет (увы, но это настолько размыто, что я даже не могу точно сказать, ведь я понятия не имею кем хочу быть и для чего живу). Раз за разом задавая себе один и тот же вопрос: «Почему я здесь?», я раз за разом не могу найти на него ответ, после чего мои мысли начинают перетекать в другое русло. Возникают какие-нибудь ругательства или диалоги черт знает сколько летней давности. И понеслось самобичевание… А вот тут надо было сказать так. А вот здесь надо было говорить, а не молчать. А вот что было бы если бы здесь я сделал то, что не захотел сделать? И так далее и так далее, и так практически до бесконечности. И именно из-за этих мыслей я не сплю порой до часу, а то и до трех ночи. И все бы ничего, если бы мой организм не просыпался в семь утра.