Жизнь и учение Будды

Вы видите, что здесь нет аскетизма: монах может не переедать, но он должен достаточно есть; он не должен носить прекрасных платьев, но он должен быть прилично и удобно одет; он не должен жить в прекрасных зданиях, но он должен укрываться под крышей от непогоды.

В буддизме нет самоистязания. Разве не доказал бесплодность этого давным-давно Будда? Тело нужно держать в здоровьи, чтобы не делать затруднения душе нашей. И поэтому монахи живут очень здоровой, очень умеренной жизнью, потребляя еды и питья ровно столько, чтобы держать в здоровьи свое тело. Это самое главное, это начало для них чистой жизни.

И точно так же, как монах содержит тщательно свое тело, он, относится и к своей душе. Он должен читать священные книги, он должен размышлять о поучениях великого учителя, он должен пытаться всякими средствами, лежащими в его власти, сделать сродной себе эту истину, не как пустые слова, а как веру, составляющую часть жизни, суть всяческой правды. Он вовсе не отрезан от общества: около него есть другие монахи, бывают посетители, мужчины и женщины. Он может говорить с ними, он вовсе не отшельник, но он не должен говорить слишком много исключительно о мирских делах. Он должен заботливо относиться к своим мыслям, чтобы они не вели его к ложным путям. Жизнь его – жизнь самообразования.

Не будучи священником, он имеет мало обязанностей, которые он должен исполнять по отношению к другим. Он не призван вмешиваться в дела других: он не посещает больных, он ничем не связан с рождениями, свадьбами, смертью. По воскресеньям и в других подходящих случаях он может читать народу законы, но это и все. (…)

Однако и у них есть известные обязанности. Каждое утро, как только первые солнечные лучи заблестят на монастырских шпицах, как только птицы запоют о наступлении дня и холодная свежесть утра остается еще в горах, а вы можете видеть, как из каждого монастыря выступает маленькая процессия. Первыми идут два школьника с гонгами, привешенными на бамбуковой палке между ними, по которым они ударяют время от времени, а позади их в желтых одеждах, с лицами, опущенными долу, и с чашами в руках следуют монахи. Медленно проходят они по улицам среди девушек, спешащих на базар с корзинами плодов на голове, хозяек, идущих закупить себе провизию, рабочих, идущих на свою работу, детей, бегущих и смеющихся и купающихся в пыли. Каждый дает им дорогу, когда они медленно и торжественно следуют, и из каждого дома выходят женщины и дети с горстью риса, с горстью сушеного винограда, плодами и все это кладут в чаши монахов. Денег не дают никогда. Монах и не дотронется до денег. И потом его нужды так невелики. Иногда дарят им книги, но по утрам дают только пищу.

За эти дары никогда не благодарят. Открывается крышка чаши и, когда подношения туда положены, снова закрывается, и монах двигается дальше. Когда они совершили свой привычный обход, они возвращаются так же, как и пришли, медленно в монастырь с чашами, полными пищи. Я не знаю, бывает ли так, чтобы пища эта всегда съедалась монахами. Часто в больших городах их кормят богатые люди, которые ежедневно посылают им горячую, свежеизготовленную пищу, а собираемая милостыня раздается или бедным, или школьникам, или животным. Но выпрашиванием милостыни никогда не пренебрегают. Это одна из формальностей у монахов… Это самая существенная вещь, и об этом знает всякий, кто только видел их ходящими за выпрашиванием милостыни. Они должны выпрашивать себе пищу, и они так и делают. Это составляет часть их устава, ибо закон говорит, что унижение помогает душе. А народ дает потому, что это считается хорошим. Даже если они знают, что монахов кормит кто-нибудь другой, они будут наполнять чаши, когда проходят монахи.

И если подаяние не нужно самим монахам, то существуют бедные, существуют школьники, сыновья бедняков, которые, может быть, часто нуждаются в пище: а если таких нет, то есть птицы, звери. А главное, хорошо для самих себя давать милостыню – так думают бирманцы. (…)

Если вы, идучи по дороге, увидите высокие манговые и тамариндовые деревья и тростниковые плантации, то можете быть уверены, что тут монастырь, ибо одна из заповедей Будды монахам – жить в тени высоких деревьев, и заповедь эту они всегда исполняют.

Большинство монастырей прекрасны. Это большие здания из темного тикового дерева с двумя или тремя крышами, возвышающимися одна над другою, завершает же их шпиц, возносящийся кверху и кончающийся золотым острием. Многие монастыри покрыты резьбой по фасаду и около шпицов, свитками, картинами с грациозными фигурами и с воротами, на которых помещены драконы.

Картины передают о каких-нибудь историях, почерпнутых из сокровищницы детства народа: передают грациозные рассказы о колдунах, нимфах и удивительных приключениях. Но никогда, мне кажется, не рисуются на стенах сцены из священной жизни или же из поучений. Бирманцы не любят, как мы, иллюстрировать священные книги. Быть может, они считают предмет этот слишком священным для того, чтобы изображать его рукою ремесленников. Вы напрасно стали бы искать, насколько я знаю, во всей Бирме в пагодах, построенных индусскими архитекторами много лет назад, иллюстрации к учению Будды. Но те картины, которые там есть, прекрасны, и краски их великолепны. Все хорошо в них: и темный тик, и светлые листья зеленого тамаринда, и большие листья платана.

Но внутри здания все голо. Как ни прекрасны здания извне, никакого развлечения для глаз не найдете вы внутри их. Все там голо, только несколько матов там и здесь на простом полу, жесткая деревянная кровать и ящик или два с книгами. В одном углу можно встретить изображение учителя, вылепленное из алебастра. Изображение это вовсе не произведение искусства. Богатство воображения и вкуса, которые можно заметить в вырезанных на фасаде рассказах, здесь не имеет места. Всякая попытка изменить форму этих фигур считалась бы святотатственной.

Над головой изображения находится белый зонтик. Вероятно, мы из этого почерпнули наши круги с сиянием… Где-нибудь с восточной стороны находится цветок лотоса, – вот и все. При этом всегда является замечательным тот факт, что не встречается изображения никого из великих людей, имена которых вы часто слышите вместе с именем Будды. Будда стоит один. Нет ничего изображающего его жену Ягодайю, его сына Рагулу, его великого ученика Тарикуту, его любимейшего ученика и брата Ананду.

В буддизме совсем нет святых: там есть только один великий учитель, который познал свет. Разумеется, очень странно, что у буддистов со времени Будды по настоящее время, за две тысячи четыреста лет, не явилось никого достойного упоминания, кроме самого Будды. Только один человек является священным для буддизма – это Годама Будда.

В стороне от монастыря обыкновенно находится много пагод – могил Будды. Они представляют из себя обыкновенные конусы, оканчивающиеся наверху золотым острием, и их обыкновенно бывает очень много. Каждый человек за свою жизнь построит по крайней мере одну, и всегда они белые.

Так что около монастыря всегда много красок: темное дерево, белые пагоды, нежная зелень деревьев… Землю всегда держат чисто выметенной и утрамбованной. Кругом много звуков: чудесная музыка колокольчиков на вершине пагод, когда подует ветер, воркованье голубков в лесу, голоса школьников. Монастырская земля священна. Ничья жизнь не может быть там отнята: не допускается громких звуков, раздражительного шума, никаких нарушений тишины и спокойствия, ибо монастырь – место размышления и мира.

Разумеется, не все монастырские здания прекрасны и велики: многие из них представляют только бамбуковые или соломенные крыши и выглядят немногим лучше, чем обыкновенная крестьянская изба. Некоторые деревни так бедны, что могут отделить для монахов слишком мало. Но всегда насажены там деревья, всегда выметена земля, всегда место это чтится одинаковым образом. И как только хорошая жатва доставит деревне некоторое облегчение и деньги, сейчас же, можно быть уверенным, будет построен монастырь из тикового дерева.

Монастыри доступны для всех. Всякий странник может прийти в монастырь и найти там приют. Монахи всегда гостеприимны. Быть может, четверть своей жизни в Бирме я провел в их монастырях или в домах отдохновения. Мы нарушаем все их законы: мы ездим верхом, носим сапоги на священной почве; наши слуги убивают кур для обеда в тех местах, где всякая жизнь пользуется защитой; мы обходимся с монахами, которых так почитает народ, так же бесцеремонно, как со всеми восточными народами; мы часто смеемся над их религией – и все-таки они принимают нас, все-таки они рады повидать нас и поговорить с нами.

Неужели можно найти какой-нибудь народ в мире, преданный так своей религии и терпевший бы все это хоть на один момент? Если бы вы вошли в магометанскую мечеть в Дели в сапогах, вас, вероятно, убили бы; а мы толпились вокруг пагоды в Шведагоне, и никто нам не мешал. И не думайте, что происходило это потому, что бирманцы менее верующие, чем индусы или магометане. Нет, это потому, что они больше верят, потому что они научены, что покорность и терпение наиболее сильные буддийские добродетели и что жизнь человеческая является делом души каждого. Они охотно верят, что нарушение англичанами их закона происходит исключительно только от иностранных привычек, от нашего невежества и вообще от склада нашей жизни.

…Уважение, с которым народ относится к монаху – к монаху, который вчера был таким же человеком, как и все, – очень велико. Все, кто обращается к нему, преклоняют колена. Даже сам король ниже монаха, и если у него во дворце бывает монах, то король садится ниже него. К монаху обращаются как к господину, и те, кто обращаются к нему, считаются его учениками.

Как ни беден монах, хотя он и живет дневным подаянием, хотя нет у него власти и силы, самый великий человек в его земле сойдет с коня и уступит ему дорогу, когда он проходит.

Таково почтение народа к праведной жизни. Никогда ни к кому не проявлялось такое добровольное почтение, как к этим людям. По отношению к ним существует даже особый язык, – обычный жизненный язык слишком низок для того, чтобы пользоваться им при общении с монахами.

Нам кажется странным, когда мы приходим из нашей страны, где бедность является оскорблением, где принять милостыню является унижением, где идеалом представляется сила, – для нас кажется странным видеть, что здесь все это наоборот.

Монахи самые бедные из бедных.

Они зависят от народа в своем дневном пропитании, и хотя можно жертвовать монастырям огромные деньги, на самом деле очень немногие из них имеют только маленький кусочек земли, в большинстве же случаев только несколько пальмовых деревьев. Что же касается силы, то они не пользуются никакой, ни временной – земной, ни вечной – небесной. Они не очень учены, и, однако, они самые почитаемые люди. Без всех тех атрибутов, при которых, по нашему мнению, можно было бы снискать любовь и почтение человечества, они почитаются там выше всего. (…)

Чем больше вы изучаете монашество, тем больше вы видите, что эта община естественно вытекает из самого сердца народа. Это часть народа, и не отрезанная от него, а созданная им самим. Обитатели монастырей набираются из всех положений, из всякого рода людей: в каждой деревне, в каждом городе почти всякий был монахом в то или другое время и был чтим одинаковым образом всеми.

Монашество это основано на свободе. Существует оно не вследствие сильной организации, а вследствие общего согласия. Нет никаких таинственностей относительно монашества: нет никаких темных мест, куда не мог бы заглянуть свет исследования. Все дело так просто, что даже дети могут понять и понимают его.

Не могу не окончить эту главу о буддийских монахах ссылкой на епископа Бигандета, который говорит о том же самом и который является не только не благосклонным судьею буддизма, но наоборот. Епископ Бигандет не только вовсе не симпатизировал буддизму, но был его открытый враг, желавший унизить или совсем разрушить его влияние на умы людей, и, однако, вот как он кончает одну из своих глав: «В этом религиозном теле есть одно, что поддерживает жизненность этой религии и сообщает ей ту необычайную силу и энергию, какая поддерживалась в высочайшей степени при всех обстоятельствах: это – монашество. Поддерживается это монашество или нет правящей силой, оно всегда остается неизменным и твердым. Невозможно достаточно удивляться этому явлению, если мы не найдем очевидной и ясной причины такой необычайной жизненности, причины не зависящей ни от времени, ни от обстоятельств, причины, глубоко коренящейся в самой душе населения, которая проявляет перед наблюдателем эти поразительные и великие религиозные черты. Этой причиной является сильное религиозное чувство, твердая вера, которая преобладает в массе буддистов. (…) Миряне восхищаются и уважают монахов, и добровольно и с радостью поддерживают их существование и благосостояние. Это религиозное тело постоянно возобновляется из рядов народа. Едва ли можно найти одного человека, который не был бы членом этого братства в известный период времени. Разумеется, такой общий и продолжительный импульс не мог бы продолжаться долго, если бы он не поддерживался сильной религиозной связью.

Члены этого ордена сохраняют, по крайней мере внешне, весь декорум своей профессии. Правила и наставления, безусловно, выполняются. Жизнь их монахов – это жизнь постоянного воздержания и под постоянным контролем. Живущий такой жизнью отказывается от всех удовольствий и развлечений. Как могла бы существовать такая система самоотречения, если бы не было веры, что, следуя такой жизни, они получат огромную награду, несмотря на то, что жизнь эта противна природе. Нельзя отрицать того, что человеческие мотивы часто влияют на монахов и мирян, но если бы их лишить этой веры и чувств, которые она вдохновляет, то нет сомнения, что от буддизма не осталось бы ничего».

Монашество – это одно из проявлений того, как верит народ. Наблюдалось ли в какой-нибудь религии, в мире такое явление в течение двадцати четырех столетий?

Сноски