Лютики

– От подавляющего большинства местных жителей его выгодно отличали три вещи: высшее образование, чувство юмора и прямо нечеловеческое самообладание. Однажды наш тракторист, уснув за рулем, вылетел с дороги прямо на участок Прохора. Тот как раз пил на веранде утренний кофе. Сидел себе в кресле-качалке, нога на ногу, в одной руке чашка кофе, в другой – сигарета. Курил и рассматривал облака – в общем-то, как обычно. Тут треск, лязг, грохот, забор падает, и прямо на Прохора в клубах дыма несется трактор с включенными фарами. Не сбавляя скорости, врезается в веранду, чуть не снеся ее напрочь, и, наконец, глохнет.

– Прохор даже в лице не изменился. Со всех сторон к участку бежали люди, кто-то уже звонил в скорую, а он преспокойно сидел в своем кресле и с интересом рассматривал вздыбившиеся вокруг него балки и застрявший в них трактор. В одной руке у него дымилась сигарета, в другой была чашка кофе, из которой не расплескалось ни капли. Увидев меня, Прохор очень обрадовался.

– Я сейчас отчетливо вспомнил, – взволнованно сообщил он, – как катался в детстве на американских горках. Совершенно то же самое ощущение.

И он счастливо улыбнулся.

– Еще у него была почти маниакальная страсть к чистоте. Не самая, к сожалению, удачная, мания, когда нет денег. А денег у него было в обрез: после пары дефолтов даже его директорская пенсия превратилась в пшик. Как, впрочем, и сбережения. Как, впрочем, у всех. Но остальные всю жизнь учились жить бедно, чтобы воспользоваться этим умением в старости, а Прохор начинал с нуля. В общем, ближе к середине месяца деньги у него обычно заканчивались. Хорошо, сын его навещал. Но это ведь летом – зимой к нам не очень-то и доедешь. А зимой… Зимой мы старались почаще приглашать его в гости. Гордый он был очень. Вполне ведь мог протянуть, если бы выращивал в огороде хоть что-то полезное. Но он выращивал там цветы. Ничего кроме цветов. И возился он с ними не как-нибудь, а в ослепительно чистой белой рубашке – а другой, к слову сказать, на нем никто никогда не видел. Представляете? Белая накрахмаленная рубашка! В Лютиках! В огороде! Позже, когда… В общем, позже я видел его шкаф. Не очень-то много у него было этих рубашек. Штук семь, не больше. Когда он их успевал стирать – загадка. Хотя, как я сейчас понимаю – скорее, подвиг.

Гость о чем-то задумался и, тряхнув головой, продолжил.

– Так вот. Как я уже говорил, это случилось позавчера. Кто-то пошел на речку, кто-то остался дома, а Прохор отправился в лес. В лес – потому что там прохладно и никого нет. Я сидел дома и пытался работать. Хочу, знаете, попробовать себя в качестве автора. – Гость смущенно улыбнулся. – Пишу пособие по физике для поступающих в вузы. Ну, неважно. Время уже шло к полудню, и тут… И тут я вижу, как на рукопись падет капля, затем другая… Я автоматически поднимаю глаза к потолку и тут же понимаю, что течет с меня. Что с меня ручьями течет холодный пот. И еще, что мои колени вдруг превратились в кисель. И физически чувствую, как под моим весом кости входят в этот кисель. И что от этого чувства меня сейчас вырвет…

– Клянусь, я был уверен, что умираю. И только через несколько секунд понял, что причина не во мне. Что причина – снаружи, и ее едва слышно. Что она очень еще далеко, на самой границе восприятия, но она приближается. Это был тот самый жуткий высокий звук, который живое существо издает перед самой смертью, только растянутый на минуты.

– Когда слышишь такое, моментально возникает два равно непреодолимых желания: убежать и помочь. Поэтому я встал и, стараясь не обращать внимание на хлюпание в коленях, добрался сначала до дверей, а потом до калитки, на которой и повис, истекая потом и борясь с тошнотой.

– Звук приближался. И больше всего на свете мне хотелось закрыть глаза и зажать уши. Но человек так устроен, что еще больше ему хочется видеть, и я смотрел… Все смотрели. Вся деревня видела, как оно появилось в конце дороги. Больше всего это напоминало человека, но явно им не было. Белоснежные волосы, клочьями срывающиеся с черепа, такие же белые глаза без зрачков и рот, распахнутый в крике так, что, казалось, наизнанку вывернулся весь череп. Верхняя половина туловища – в слюнях, соплях, крови и блевотине, нижняя – в в грязи, моче и дерьме. Я много прожил я могу сказать точно: ничего хуже я в своей жизни не видел.

– А самое страшное – крича смертным криком, оно не умирало, а все бежало и бежало вперед. У меня просто отнялись ноги. У остальных, думаю тоже. Я на них не смотрел. И даже не представляю, чем бы все это кончилось, если бы не Василий. Василий – это наш тракторист. В тот день он копал для кого-то канаву вдоль дороги: зарабатывал на опохмел. Наверное, ему пришлось хуже всех. Во всяком случае, когда существо пробегало мимо Васи, тот, недолго думая, взял и огрел его лопатой по голове.

– И все. В секунду звук стих, и человек – теперь все сразу вдруг разглядели, что это все-таки человек – упал. Его глаза закрылись, черты лица разгладились и прояснились, и я сам чуть не поседел, когда понял, что это Прохор. А наутро деревня опустела. Уехали все кому было куда уехать, и даже несколько тех кому ехать некуда.

– А я остался. Решил, что не гоже мне на старости лет переквалифицироваться в бомжи. И еще несколько решили так же. Все такие же немощные старики, как и я.

Гость зябко повел могучими плечами. За исключением доктора. Но док вообще не в счет. Он-то остался по идейным соображениям. Мы – наоборот. От безыдейности и безысходности.

Гость мрачно усмехнулся.

– А теперь представьте… Пустая вымершая деревня, из которой сбежали даже собаки. На краю – две могилы: одна поменьше, другая побольше, где лежат Танюша и ее хозяин. Дальше – лес, где, по версии деда Трофима, полно кровожадной нечисти. Не буду говорить, как я провел день, но, как только начало темнеть, отправился прямиком к доку. Все остальные уже были там. И ведь никто не сговаривался. Просто, как я сейчас понимаю, привыкли обращаться к нему со всеми своими проблемами и болячками. Вот и с этой пришли к нему тоже. И тихонько сидели теперь вокруг стола. Ни дать ни взять, пациенты психлечебницы. Кто пальцами барабанит, кто в потолок смотрит. А доку что? Док материалист. Он плечами пожал и чайник греться поставил. А ближе к полуночи, когда понял, что никто не уйдет, гони – не гони, выставил на стол коньяк. Доктор, он такой: что угодно не пьет. Ну, с коньяком, конечно, дело пошло веселее. Выпили, расхрабрились… Прохор так даже разулыбался: ему тоже немного налили.

– Кому? – переспросил Винни. – А он, разве?…

Нет, что вы. Жив. Формально жив. В измерениях немного потерял, а так в порядке.

– Пардон? – встрепенулся Ипполит Федорович.

Ну, раньше жил в трех измерениях, теперь в одном. Смотрит все время в одну точку. На окружающий мир не реагирует. В остальном – как ребенок. Нужно одеть, покормить и сводить в туалет. Вообще-то, врачи со скорой советовали его сдать в психушку, но мы посовещались и решили, что нечего ему там делать. Док сказал, из психушки ему не выйти. А так… Он, док, почитает литературу, глядишь – чего и придумает.

– Ага, – протянул Винни. – Понятно.

– Ну вот, собственно, почти и вся наша история, – продолжил гость. – Мы сидели у дока и пили, если не ошибаюсь, третью бутылку. Все были веселые, храбрые и довольные, и тут в дверь постучали.

– Кто? – не удержался Винни.

Гость пожал плечами.

– В том-то и дело, что никто. Не могло там никого быть. Ну, разве что Петрович с Танюшей. Это, кстати, первое, что пришло мне в голову. Сейчас, думаю, откроем, а за дверью Петрович. Что за шум, спросит, а драки нету? А ну, Танюш, покажи им. И дернет за поводок. Не знаю, что там представили себе другие, но все сразу стихли и побелели, как мел. Прохор завыл, а Павлик поджал хвост и убрался под стол. У дока нервы железные, и он уже стал подниматься, чтобы идти открывать, когда за окном, совсем рядом, раздался такой звук, что док тут же и сел.

Гость беспомощно развел руками.

– Объяснить не смогу. Это надо слышать. Точнее, не надо. Никому такого не пожелаю. Просто сразу ясно, что ничто в этом мире такого звука произвести не может. Или даже не так. От этого звука воняло. Сыростью, какой-то запредельной смертной тоской и, по-моему, гнилой кровью. Как-то так. Да и слышали все по-разному. Мне лично это больше всего напомнило огромные шаркающие шаги. Настолько огромные, что каждый из них мог втоптать в землю все Лютики целиком. Они, однако, прошли мимо. Другие потом рассказывали, что слышали каждый свое. Один – волны и брызги из миллионов голосов, как будто под окнами плескалось море живых тел, другой – смех, от которого, как он объяснил, ломит зубы и не хочется жить, третий вообще отказался об этом говорить. А мне лично кажется, что все это было вместе и все это был один звук. Я, правда, долго не выдержал. Отключился первым. Ну, а за мной и остальные.

– Очнулись утром от того, что Павлик начал проситься наружу и скрести дверь. Время уже к десяти, в окно солнышко вовсю светит, а мы сидим и смотрим друг на друга. И никто не решается встать. По той простой причине, что у каждого мокрые штаны.

Ладно, кое-как разобрались, разошлись по домам. Переоделись, пришли немного в себя и собрались снова – решать, что теперь делать и как дальше жить.

Гость усмехнулся.

– Ну, то что сидеть сложа руки и ждать нехорошей смерти никто не намерен, выяснили быстро. Все хотели действовать. Вот только никто не понимал как. На всякий случай позвонили в милицию. Там нас – как и ожидалось – обматерили и повесили трубку. Вот на этом варианты и кончились. А какие еще, к черту, у нас варианты? С дробовиком по ночам дежурить? Смешно. На самом деле, сразу было понятно, что никому мы даром не нужны. За деньги – может быть, да и то вряд ли. Начали собирать деньги. У всех пенсия. У всех – осень на носу, а, значит, дополнительные расходы. Все, в конце концов, хотят есть. В общем, торговались долго. Сошлись на том, что каждый дает по пять тысяч, хотя не у каждого они и были. Я, например, половину занял. И не только я. Вот, в итоге и получилось: четверо по пять тысяч – двадцать, и плюс десять с дока. Док-то, по сравнению с нами, миллионер. Итого – тридцать. Полезли в интернет (у дока чего только нет) – искать частного детектива. Цены такие, что волосы дыбом. Тридцать тысяч – это только, чтобы кто-нибудь до нас вообще доехал, и то не факт. В некоторых конторах деньги кончались еще на Дмитровке. Мы уже было бросили это дело, когда наткнулись на вашу фирму. Название, конечно, отпугивало, но док заявил, что чувство юмора – лучшая рекомендация… и вот я здесь.

Гость вежливо наклонил голову и смолк. Подождав с минуту продолжения и сообразив, что его не будет, Винни беспомощно посмотрел на Ипполита Федоровича. Тот спал.

– Понятно, – выдавил Винни. – И чего же конкретно вы от нас хотите?

Гость, казалось, только и ждал этого вопроса. Он подался к Винни и, пристально глядя ему в глаза, сказал:

– Помогите нам. Найдите их, Бога ради.

– Кого? – машинально уточнил Винни.

– Как это кого? – удивился гость. – Да лютиков же этих. Найдите, пока они не свели нас всех в могилу. Пожалуйста.

Винни снова посмотрел на Ипполит Федоровича и с облегчением обнаружил, что у того открыты глаза.