- -
- 100%
- +
– Выйдешь, – пообещала ей Ладова и положила руку той на плечо: – Твоя же мама вышла.
– Ага! В тридцать восемь! – буркнула Низамова с такой интонацией, как будто ее мать совершила нечто противоправное, осмелившись выйти замуж в столь преклонном, как считала Гулька, возрасте.
– И что с того? – Тридцать восемь лет Ладову не смущали.
– А ничего! – отклеилась от нее Гульназ. – Ты просто посчитай: в тридцать восемь вышла, в тридцать девять родила. Значит, сколько ей сейчас?
Василиса наморщила лоб, складывая в уме роковые числа:
– Пятьдесят пять.
– Правильно. А твоей матери сколько?
– Сорок пять.
– Вот и думай! – рассердилась Гулька и шмыгнула носом. – Бектимиров меня спрашивает: «Это твоя мама или бабушка?»
– Дурак твой Бектимиров, – обиделась за низамовскую мать Ладова.
– Да чмо просто! – тут же согласилась с ней Гульназ, хотя внутри при звуке ненавистной фамилии коварно подпрыгнуло маленькое, но мужественное сердечко. – Козел.
– Козел, – согласилась Василиса.
– Я тоже говорю – козел! – с удовольствием повторила Гулька и вдруг обнаружила, что градус настроения стал чуть выше. – В общем, Васька, замуж надо выходить вовремя. А то получится: ребенок школу заканчивает, а ты – жизнь. Пятьдесят пять – это уже бабушка!
– Да какая же она бабушка?! – возмутилась Ладова, живо представив перед собой старшую Низамову: Гульназ была поразительно похожа на свою мать. Со спины их даже можно было спутать: обе невысокого роста, худенькие, с торчащими пирамидками локотков.
– А чё ты хотела? В пятьдесят пять женщины на пенсию выходят и внуков нянчат.
– Не все! – замахала руками Василиса и хотела было сказать, что у них в школе половина учителей – дамы преклонного возраста, но передумала, потому что для Низамовой учителя были не указ, а при упоминании о Ежихе она вообще могла вспыхнуть, как бикфордов шнур, и призвать на помощь тьму шайтанов[3], чтобы те наконец сопроводили Ларису Михайловну Мозуль по месту назначения. – Знаешь, Гуль, – Ладова выложила свои руки на большие круглые колени, каждая из которых раза в три-четыре превосходила мелкие Гулькины шарнирчики, и чистосердечно призналась: – А мне твоя мама нравится. Тетя Эля такая модная, современная. Она и выглядит молодо. Мне кажется, даже моложе моей мамы, хотя ты говоришь, ей пятьдесят пять.
– Это я только тебе сказала, – доверительно сообщила Низамова. – Все думают, ей меньше.
– Тогда откуда Бектимиров знает? – усомнилась в Гулькиной честности Василиса.
– Никому не скажешь? – угрожающе прошептала Низамова, как будто их разговор кто-то мог услышать.
– Могила, – поклялась Ладова и впилась взглядом в темные, как сушеные вишни, глаза подруги.
– Мать Бектимирова – это первая жена моего папы.
– Дяди Фаниса? – ахнула Василиса и тут же закрыла рот ладонью.
Гулька внимательно наблюдала за Ладовой, наслаждаясь произведенным эффектом.
– То есть вы брат с сестрой? – обомлела Василиса, потому что кого-кого, а видеть Бектимирова в числе Гулькиных родственников она не хотела.
– Вот еще, – презрительно пожала плечами Низамова. – Только брата мне и не хватало. Он же не Низамов. Он – от второго Розкиного мужа, от Бектимирова.
– А сколько же ей лет?
– Кому?
– Ну, матери Бектимирова.
– Розке-то? Откуда я знаю? Но думаю, что она младше мамы. Поэтому и злится. Вроде как она молодая, а от нее мужик в бега подался. Да еще и женился. Как она говорит, «на старухе». Но ты прикинь! – с гордостью за мать произнесла Низамова. – Это ж уметь надо: от молодой жены мужа увести. Видала, какая хватка!
При слове «хватка» Василиса тут же представила себе бульдога и даже вспомнила про прикус в несколько атмосфер, но образ оказался ошибочным, потому что тетя Эля на бульдога никак не походила. Больше на маленькую собачонку, соседскую любимицу, той-терьера по кличке Жужа.
– Теперь понимаешь, почему Бектимиров бесится?
– Нет, – покачала головой Ладова. – Не понимаю: ему-то какая разница?
– Ну как какая?! – вступилась за Бектимирова Гулька. – Ему же обидно. Татары, знаешь, как к матери относятся? Как мать скажет, так сын и сделает. Не то что у вас, у русских.
– У нас тоже нормально относятся, – вступилась за своих Василиса.
– Ага, – не согласилась с ней Низамова, – очень нормально. Татарин никогда мать не пошлет куда подальше. А русский пошлет. Я сколько раз слышала. Под нами Ивановы живут, мать с сыном: она уборщица, он алкаш. Видела бы ты!
– Не все такие. – В Ладовой взыграло национальное достоинство.
– А я и не говорю, что все, – моментально исправилась Гульназ. – Придурков везде полно: и у наших, и у ваших.
Быстрый компромисс обезоружил Василису, и она щедро улыбнулась подруге, в который раз пожалев о том, что та учится в другой школе, довольно далеко от Василисиного дома.
– Гуль, – продолжая улыбаться, позвала ее Ладова, – скажи честно, почему ты мне единственная на день рождения торт не подарила?
– Я что, ненормальная? Кто дарит торт на шестнадцатилетие?! Съел и забыл. У нас, например, на шестнадцатилетие дарят золото. У вас – торты. Я твоих родственников, Васька, прям ненавижу. Они чего у тебя все какие жадные?! Сколько торт стоит?
– Не в этом дело, – вступилась за свою родню Василиса. – Я сама виновата. Всегда говорила, что лучший подарок – это что-нибудь сладенькое.
– И что? – вытаращила глаза Низамова. – Ты мне то же самое говорила, но я-то понимаю… И вообще: очень удобно.
– Нельзя быть такой меркантильной, – наконец-то всерьез обиделась Ладова. И кажется, больше от того, что чувствовала в словах подруги определенную правоту.
– Можно! – тут же взвилась Гульназ. – Еще как можно. И ничего плохого в этом нет, – подытожила она и вытянула ноги в лаковых лодочках с маленьким бантиком. Василисе они показались игрушечными. – Нравятся? – перехватила завистливый взгляд Гулька и ехидно захихикала: – Знаешь, сколько стоят?
Ладова согласно кивнула.
– Так вот: нет денег – нет шмоток. Ну а дальше – сама знаешь…
– Не знаю я ничего, – насупилась Василиса.
– Знаешь-знаешь, – пропела Низамова. – Ты ведь худеть собралась? Так?
– Так.
– А зачем? Можешь сказать?
Ладова упорно молчала.
– Можешь! Ну…
Василиса отвела взгляд.
– Любви тебе, Ладова, хочется. Большой и светлой. Вот ты и пялишься на себя в зеркало и думаешь, мол, похудею и будет любовь. Ни фига! Сначала ты похудеешь, потом – нормально оденешься. Нормально, Васька, а не в эту школьную форму фабрики «Русь».
– Это не школьная форма, – возмутилась Ладова. – Это мы с мамой шили. В ателье.
– Не в том ателье! – разошлась Гулька. – В Доме моды надо было шить, а не в «Звездочке».
– В «Доме моды» дорого! – начала было оправдываться Василиса, а потом замолчала и низко опустила голову.
– Дорого да мило, дешево да гнило! – процитировала житейскую мудрость Низамова и вскочила со скамейки. – Поняла?! А ты говоришь: не в деньгах счастье.
– А я и правда думаю, что не в них.
– Да я тоже так думаю, Васька. Но и без них тоже плохо.
– Тогда зачем ты идешь в училище? – удивилась Ладова. – Поступала бы сразу в мед. После одиннадцатого.
– Ага! – ухмыльнулась Низамова. – Кто это меня туда возьмет? С моими-то тройбанами! А тут уже и договоренность есть. Потихоньку, полегоньку – и все срастется. Будет у нас семейная стоматология. Приходи – приглашаю.
– Приду, – пообещала Ладова и поднялась.
– Кстати, – вдруг встрепенулась Гулька и, подскочив к подруге, по-хозяйски перекинула свисающую прядь белых Василисиных волос за спину: – Ты почему мои серьги не носишь? Не нравятся?
– Нравятся! – Ладова вернула прядь на место, закрыв ухо. Небольшие круглые серьги, вологодская финифть: на белой эмали голубая незабудка, как нельзя лучше подходили к зимнему облику Василисы. – Только у меня уши не проколоты.
– Как?! – ахнуло татарское дитя, чьи смуглые ушки были украшены золотыми полумесяцами чуть ли не с рождения. – Совсем?! Васька! Ты что? Ненормальная? Тебе сколько лет, Ладова?!
– Шестнадцать.
– Я знаю, что шестнадцать! Крепостных девок, нам по истории рассказывали, уже в тринадцать-четырнадцать лет замуж выдавали. В четырнадцать-пятнадцать они рожали. А у тебя даже уши не проколоты!
Тот факт, что Василиса дожила до шестнадцати с абсолютно девственными ушами, потряс Гульку до глубины души. Низамова даже хотела выступить с обвинением в адрес ладовской матери, тети Гали, но вовремя заткнулась и скомандовала:
– Пойдем! Будем уши прокалывать!
– Я как-то, знаешь, не собиралась, – робко воспротивилась Ладова, но на всякий случай двинулась вслед за подругой.
– Я тоже не собиралась, – успокоила ее Гулька. – А что делать?
– Так, может, в другой раз? – предложила Василиса, плохо представлявшая, каковы дальнейшие планы ее безбашенной подруги, которой ничего не стоило сожрать червяка, провести кровавый ритуал братания, выжечь тавро на лодыжке, если это требовалось для дела.
– В другой раз мне будет некогда, – не оборачиваясь проворчала Гульназ. – Или сейчас, или никогда. Выбирай! – Она резко встала и повернулась к Ладовой лицом.
Сказать «никогда» было еще страшнее, чем согласиться на кровавую экзекуцию.
– Ну! – угрожающе потребовала ответа Гулька. – Сейчас или никогда?
– Сейчас, – выдавила Василиса, и в голосе ее не прозвучало и нотки радости.
– Я так и думала! – Низамовское лицо обрело торжествующее выражение. – Пять минут – и ты красавица.
В это Василисе с трудом верилось. И она, представив себя в образе папуаски с оттянутыми до плеч мочками ушей, простонала:
– Гуль, а это больно?
– Уши прокалывать? – уточнила Низамова и прибавила шаг, подозревая, что если так и идти вразвалочку, то у Василисы появиться шанс сбежать. – Не… не больно. Только хрустит, когда иголку протаскиваешь.
Эта деталь было явно избыточна. Ладова остановилась и в полуметре от низамовского дома решительно заявила:
– Я не буду!
– Будешь, – заверила ее Гулька и, забежав той за спину, подтолкнула Василису к подъезду: – Второй этаж!
Безвольная Ладова шагнула в полумрак подъезда и начала подниматься по ступенькам под грохот собственного сердца.
– Гуль… – оборачивалась она к Низамовой на каждой второй по счету ступени. – Может, не надо?!
– Надо, – маленький бульдозер напирал сзади.
– Но откуда ты знаешь? – Василиса чуть не плакала.
– От верблюда, – буркнула Гульназ и два раза нажала на кнопку звонка, рассыпавшегося канарейкой. За дверью послышалось громкое шарканье и дребезжащее: «Кто-о-о-о?»
Гулька ответила по-татарски. Дверь отворилась, и из-за нее показалась сухонькая улыбчивая старушонка в белом платке на роспуск.
– Айда, кызым[4], – пригласила она Ладову и на своем языке что-то спросила у внучки.
– По-русски говори, – сделала ей замечание Низамова и тут же чмокнула абику в сморщенную щеку.
– Айда есть! Будешь? – тут же исправилась Гулькина бабушка и на кривых ногах поспешила на кухню.
– Не, – отказалась Низамова и, чтобы не расстраивать абику, прокричала той вслед: – Потом.
– Зачем потом? – удивилась женщина и приветливо помахала девочкам рукой.
– Потом! – притопнула ножкой Гулька и, усадив Ладову на диван, пошла вести с абикой переговоры.
До Василисы из кухни доносилась татарская речь, кое-что она даже понимала, но особо не вслушивалась, потому прекрасно знала, как бы абика не отказывалась помочь, Гулька все равно своего добьется. Так и вышло.
Низамовская бабушка вынесла из своей комнаты коричневый пузырек со спиртом, опустила туда иглу с пропущенной сквозь ушко шелковой ниткой, прочитала намаз и позвала Ладову:
– Айда, свет садись.
У Василисы подкосились ноги.
– Айда-айда, – улыбнулась беззубым ртом абика и постучала сухой ладонью по стулу, приглашая Ладову присесть.
– Опять зубы не надела, – проворчала Низамова и уставилась на Василису, как удав на кролика. Отступать было некуда: позади – запертая на железный засов дверь, впереди – обретенная в муках красота. – Иди, что ли, – заволновалась Гулька, как будто это ей предстояло пройти через горнило испытаний.
Ладова глубоко вздохнула и, мысленно попрощавшись с ни о чем не подозревающими родителями, выдвинулась на передовую.
– Хава Зайтдиновна, – взмолилась Василиса. – Это больно?
– Не, – прошамкала абика и нацепила на нос очки. – Аллах поможет, – пообещала она православной Ладовой и, достав иголку, точным движением проткнула ее ухо.
Василиса негромко ойкнула и вытаращила глаза: в ушах стоял тот самый хруст, о котором ее предупреждала Низамова. Бабка завязала узелок, обрезала нитку и снова засунула иголку в пузырек со спиртом.
– Абика, – позвала ее Гулька и перешла на татарский, потому что так было проще: Хава Зайтдиновна половины русских слов, доступных среднестатистическому татарину России, просто не понимала. И Ладова это знала, поэтому не обижалась и не чувствовала себя не в своей тарелке, когда в доме у Низамовых звучала татарская речь.
Проткнув второе ухо, абика посмотрела на свою внучку как на умалишенную и протянула той руку ладонью вверх. И тут наконец Василиса поняла, о чем переговаривались эти двое. Гульназ торопливо расстегнула болтавшийся в ухе золотой полумесяц и ловко вытащила серьгу из уха. Сначала – из одного, потом – из другого.
– Не надо! – взбунтовалась Ладова и лихорадочно затрясла головой.
– Брезгуешь, что ли? – скривилась Гулька и с обидой поджала губы.
– Да что ты! – разволновалась Василиса. – Они ж золотые!
– Так золотые и надо, – успокоила ее Гульназ, а Хава Зайтдиновна щелкнула портновскими ножницами, осторожно вытянула окровавленную шелковую ниточку и легко вставила серьги собственной внучки в чужие уши. – На, – Низамова протянула Ладовой зеркало, чтобы та полюбовалась собственной красотой.
Василиса с опаской заглянула в сверкающий серебром овал и увидела свое испуганное лицо, к которому приклеились два золотых татарских полумесяца.
– Теперь ты татарка, – серьезно произнесла Гульназ, а потом задорно расхохоталась: – Васька! Все! Расслабься! А то у тебя вид, словно ты в туалет хочешь!
Низамова вытаращила глаза, надула щеки и напряглась так, что ее смуглое личико побагровело. Абика быстро поняла, кого изображает ее внучка, и захихикала:
– Айда! Есть давай!
Это предложение понравилось Ладовой гораздо больше, чем все остальное. Она с готовностью отправилась на низамовскую кухню и, пока шла, чувствовала, как покачиваются в ее истерзанных ушах довольно тяжелые золотые полумесяцы. А потом на пару с Гулькой они наворачивали кыстыбый[5], запивая их наваристым говяжьим бульоном, в котором плавала мелко порубленная свежая зелень. И абика сидела напротив таких разных девчонок, с умилением переводя взгляд с одного лица на другое, и послушно отвечала на вежливые вопросы Василисы о здоровье, о погоде, о телевизоре, возле которого Хава Зайтдиновна проводила весь день, периодически переключаясь на приготовление обеда или ужина.
Внимание полной белоголовой девочки абике было особенно приятно, потому что она видела, как менялось выражение Гулькиного лица, когда речь заходила о Василисе. И плохо говорящая по-русски татарка ласково называла Ладову «кызым» и подкладывала ей на тарелку очередной кусок, что вполне отвечало духу татарского гостеприимства, согласно которому на столе, равно как и в тарелке, не должно быть пустых мест.
А Василиса этого даже не замечала и бездумно отправляла в рот всякие вкусности, напрочь забыв, что несколько часов тому назад поклялась начать новую жизнь, направленную на похудание. Не помнила об этом и Гулька, капризно отодвигающая от себя то чак-чак[6], то пиалу с сухофруктами. И абика настойчиво продолжала угощать Ладову, таким образом удовлетворяя свою самую насущную потребность – быть полезной взбалмошной худосочной Гульназ, внешний вид которой вполне подходил под жалостливое определение «И в чем только душа держится?». «То ли дело ее подруга: какой простор для души!» – радовалась Хава Зайтдиновна и мечтала о том, что рано или поздно наступит время, когда тонкие низамовские кости обрастут мясом и Гулька станет напоминать девочку, а не высушенное насекомое.
Впрочем, сама Гульназ ни о чем подобном не мечтала. Во сне к ней настойчиво являлся придурок Бектимиров и делал всякие непристойные предложения: крепко прижимался, дышал в висок или в затылок, одним словом, до куда дотянется. Просыпалась Низамова растревоженная, сердитая, срывалась на абику, на родителей и даже всерьез подумывала о том, не рассказать ли все Ладовой, потому что держать все это в себе было невыносимо. Но всякий раз, когда она собиралась «вывалить все начистоту», происходило нечто, что придавало внятный смысл ее жизни и отвлекало внимание от всяких сомнительных глупостей, которые Гулька приписывала вмешательству нечистой силы и никак не связывала с пробуждающейся в себе сексуальностью. К тому же кандидатура Бектимирова никак не соответствовала ее представлениям о настоящей любви. И слава богу, потому что иначе она извела бы себя за то, что испытывает странное влечение к главному врагу всей своей жизни, доставшемуся ей в наследство от отца так же, как и родинка над губой.
Короче говоря, дел у нее было предостаточно, потому что мир был несовершенен и явно нуждался в улучшении. Над ним Гулька и продолжала активно работать, попутно исправляя ошибки природы или неправильного воспитания. Например, в случае с Ладовой.
Низамова пристрастно посмотрела в лицо подруге и смело разрушила царившую за столом идиллию:
– Не думай, Васька, что уши проткнули и дело с концом. У нас с тобой вообще-то другая задача.
– Какая? – Ладова чуть не поперхнулась.
– Худеть! – объявила Низамова, и стало ясно, что если завтра Василиса добровольно не явится на школьный стадион, то она обязательно заставит ее это сделать.
– Я не побегу! – категорически отказалась Ладова и повернулась к абике: – Скажите, чтоб она от меня отстала!
Хава Зайтдиновна пожала плечами: мол, сами разбирайтесь, я-то тут при чем?
– Нашла союзника! – скривилась Гулька, державшая, как она говорила, всю семью в кулаке. – Никто тебе, Василиса, не поможет. Даже температура. Поэтому готовь кроссы, спортивки, и завтра встречаемся в школьном саду в шесть часов утра…
Потом Низамова немного подумала и решила поменять место встречи.
– Не, Васька, не в школьном саду… Я тебя около твоего подъезда ждать буду.
– Не жди, я все равно не выйду, – воспротивилась Ладова насилию над собой. Но не тут-то было: вошедшая в роль гуру Гулька спокойно проронила:
– Выйдешь… Как миленькая! А с тобой – весь подъезд. И знаешь почему?
– Почему? – Василисе стало интересно.
– Потому, что я буду орать. Вот так, – предупредила Низамова и заверещала что есть мочи: – А-а-а-а-а!
От истошного вопля подпрыгнула клевавшая носом в кухонном тепле абика и погрозила внучке кривым указательным пальцем: «Шайтан, кызым!»
– Я-то тут при чем? – как ни в чем не бывало заявила Гульназ. – Это она идти не хочет… Сколько можно уговаривать?
– Не надо меня уговаривать, – рассердилась Ладова и боком вышла из кухни. – Я домо-о-о-ой! – крикнула она Низамовым и начала обуваться.
– Ну и иди! – отказалась Гулька провожать подругу и осталась сидеть рядом с абикой.
«Обиделась!» – догадалась Василиса, но тоже пошла на принцип и мириться не предложила: просто аккуратно притворила за собой дверь низамовской квартиры.
Когда домашние обнаружили изменения, произошедшие во внешности дочери, за столом возникла продолжительная пауза.
– Ты проткнула уши? – задала глупый вопрос Галина Семеновна, а Василиса молча кивнула головой, качнув золотыми полумесяцами.
– Покажи, – на секунду заинтересовался Юрий Васильевич, а потом снова уткнулся в тарелку: на ужин были жареные караси. И есть их нужно было медленно, тщательно пережевывая рыбье мясо, чтобы, не дай бог, не пропустить кость, так и норовившую впиться в горло.
– Юра! – старшая Ладова жалобно посмотрела на Василису. – Юра! Ты видишь?
– Вижу, – буркнул Ладов, вытащил изо рта кость и, рассмотрев ее, аккуратно выложил на ободок тарелки.
– Васенька, – жалобно произнесла Галина Семеновна. – Ну почему ты не посоветовалась?
– Потому что было не с кем, – честно ответила Василиса. – Вас рядом не было. Да и потом я и сама не ожидала…
– Ну как же так? Не ожидала? – Никак не могла взять в толк Галина Семеновна. – Ты что, в одну секунду решила? Сидела-сидела и решила?
Ладова не рискнула посвятить родителей в перипетии своего сложного выбора и просто кивнула головой в знак согласия.
– И кто же это тебе сделал? – разволновалась Галина Семеновна, потому что больше всего на свете боялась инфекций, не подчиняющихся лечению. Соответственно, как только она предположила, что прокалывание происходило не в косметическом кабинете, воображение сразу же нарисовало ей грязные иглы, лежащие рядком на белом лотке, грязные руки и в перспективе – очередь в СПИД-центр.
– Дай догадаюсь, – промычал с набитым ртом Юрий Васильевич, занятый поиском очередной косточки.
– Жуй лучше! – в сердцах прикрикнула на него жена и снова приступила к допросу, но уже с ласковой интонацией: – Скажи мне, пожалуйста…
– Мам, – простонала Василиса. – Ну что ты ко мне пристала? Ну что ты со мной как с инвалидом разговариваешь?! Ну, если злишься, так и скажи.
– Я не злюсь, – возмутилась Галина Семеновна.
– Ну как же не злишься! Я же вижу: на папу ты, главное, кричишь, а со мной – как с посторонней, очень вежливо. Как будто наказываешь!
– Умница, Васька, – хмыкнул старший Ладов и с вызовом посмотрел на супругу: – Галь! Ну чего ты от нее хочешь? Ну, проколола и проколола! Давай серьги купим, а то ты посмотри, что у нее в ушах болтается! Стыд один.
– Ничё не стыд! – тут же вступилась за честь золотых полумесяцев Василиса и любовно коснулась их, как будто те придавали ей силы. – А покупать мне ничего не надо. Мне же Гулька серьги подарила. На шестнадцатилетие. Не помните, что ли?
– Я так и знала! – всплеснула руками Галина Семеновна и встала из-за стола: – Понятно, чья работа. Сама бы ты не догадалась! Надеюсь, ее мать продезинфицировала иголку?
– Продезинфицировала, – подтвердила Василиса, умолчав про то, что экзекуция проводилась полуграмотной абикой, а не знаменитым стоматологом Эльвирой Тимуровной Низамовой, к помощи которой, кстати, ее родители прибегали неоднократно.
«Все-таки молчание – золото!» – с облегчением подумала младшая Ладова, когда увидела, что при упоминании о тете Эле материнское лицо просветлело, а дыхание стало ровным. И все потому, что страх распространения инфекции отступил, и жизнь показалась гораздо лучше, чем пять минут назад.
– И все-таки серьги надо вернуть, – напомнил о себе Юрий Васильевич, наконец-то закончивший ужинать. Татарские полумесяцы в ушах единственной дочери лишали его покоя. Не нравились они ему, хоть ты тресни. Напоминали, так сказать, о двухвековом монголо-татарском иге и неприятно теребили чуткую православную душу Ладова, хотя он и в церкви-то ни разу не был.
– Да верну я, верну, – заверила отца Василиса и с тоской подумала о том, что ей предстоит снова подвергать свои уши опасности. – Вот заживут чуть-чуть и вставлю свои.
– Надо золотые, – задумчиво произнесла Галина Семеновна и зажгла газовую колонку, чтобы вымыть посуду.
– А где я их возьму? – беззлобно поинтересовалась Василиса, абсолютно не претендующая на то, чтобы родители бросились в ювелирный магазин.
– Я возьму, – гордо объявила ее мать и величаво выплыла из кухни.
Пока ждали возвращения Галины Семеновны, дважды прозвенел телефон. И дважды ни Василиса, ни Юрий Васильевич не тронулись с места, словно договорившись не впускать в свой домашний мир никого из посторонних.
Когда телефон зазвонил в третий раз, отец и дочь поднялись одновременно. Но в прихожую заторопилась именно Василиса, нутром чувствовавшая, что звонят ей. Она даже знала кто.
– Васька! – заговорщицки зашелестела в трубке Низамова. – Я знаю, что делать!
Ладова промолчала.
– Ты чё? Разговаривать со мной не хочешь?! – возмутилась на том конце Гулька и по проводам к травмированному уху Василисы потекли импульсы неудовольствия.
– Хочу, – Василиса сознательно удерживала дистанцию, памятуя, что Низамова даже не удосужилась закрыть за ней дверь.
– Тогда говори, – приказала ей Гулька.
– А чего говорить? – замешкалась Ладова.
– Чего хочешь, то и говори, – приободрила ее Гульназ и приготовилась слушать.
– Вообще-то это ты мне звонишь, – напомнила подруге Василиса и почувствовала, как очередной импульс неудовольствия впился ей в ухо.
– Точно! – Интонация у Низамовой изменилась. – Я вот что звоню, – протянула она и перешла на шепот: – Ты там одна?
– Одна, – подтвердила Ладова.